Бело-лилейный хмель

· Давайте поговорим о приятном. Нравится вам этот запах? Восхитительно-омерзительный. Плотный, как занавесь водяного пара, приторный, как цидарисские благовония, воскуриваемые на маслах, — и при этом холодный, как вечерние купания. Так нравится или нет? С ним никогда не получится определиться, потому что вечно хочется на свежий воздух, без всяких поползновений на головокружение. Фу ты, о приятном вот не вышло. Гербовые лилии не должны так пахнуть! Роше не стыдно думать, что долго он не выстоит под напором запаха прекраснейших из цветов. Просто лишний раз подмечает мелкую на фоне прочих слабость. Дыхание становится поверхностным, но вдохнутого аромата «первого впечатления вечера» хватает, чтобы утонуть в нём с головой. Скажи спасибо, что не пухнешь до тёмных сливовых отёков от присутствия рыбы в бедняцкой похлёбке или ещё чего безобидного. Парни после такого один раз не жрамши и не спавши тащились до постоялого двора, где имелась человеческая еда. Солидарность, мать её за ногу. · Отменно накормленный в явно захваченном чужаками доме, незваный гость вышел в сад, который беднякам показался бы земным раем и где его, конечно, ждали. Опасным в этих сумерках было всё — скучное журчание фонтана, усталое мельтешение кусачего гнуса, будничный светский тон в разговорах о погоде на фоне зашедшего солнца. Жиденький закат без остатка ухнул в разведённую синьку, которой красят дублеты отряда «сине-полосатых». Туда же запропастились силы, Роше пропитался усталостью, как конским потом, так запросто за богато убранным столом этого не вытравишь. А тут нужно внимать, ждать и обещать, и чтобы всё было в благопристойном виде. Опасность — это шуршание юбок, скрадывающее шаги. Взгляд острый, но отведённый в сторону, как бессильный подняться на защиту клинок. Так всегда кажется, пока не найдёшь его у себя меж рёбер. – Вы должны меня ненавидеть. Это не опасливый вопрос, предполагающий очевидный ответ. Это приказ. Что ж, первый выпад Роше тоже встречает всё так же прямо. – Одно другому не мешает, госпожа баронесса. И всё же она была умна. Если лобовая атака может быть изящной, то вот она — выход, какой никогда не придёт на ум мужчине. Обезоружь его. Мужчина с мужчиной галантным быть не должен и не обязан. Невежа со златошвейной улицы близ храмового квартала вежливым тоже быть не должен по определению, но Роше лет пятнадцать назад многое бы отдал, чтобы скоты любого пола забыли, как относиться к женщине иначе, чем с состраданием, любовью или простой учтивостью. Почти оскорбительно думать, что брошенная собеседницей фраза может или переломить его отношение к ней, или защитить от сиюминутных порывов и варварских посягательств. Конечно, тенистый стриженый сад располагал к молчаливым убийствам, но нет, Мария-Луиза Ла Валетт ничего не опасалась. Во всяком случае, здесь и сейчас. · Она не носила траур, что было понятно. Она была свободна в обращении с деньгами. Впрочем, всё это отнюдь не означало, что она ещё и свободна в действиях. Клетка имперского гостеприимства тем теснее, чем охотнее ты в неё залез. Разговаривать с почти дважды вдовой хуже, чем с оскорблённой королём фавориткой, слишком многое с тех пор переменилось — но в одном всё обстояло стабильно. Ни у Марии-Луизы Ла Валетт, ни у Вернона Роше вслед за ней не оставалось выбора. – Вас не выпустят отсюда, пока и _если_ вы не предоставите гарантий. Речь обо мне идёт лишь как о залоге вашей... верности слову. Голос не дрогнул, но из нарочито простой причёски рассыпалась пара тёмных локонов, скрывая острый профиль и быстрый косой взгляд. Роше успел увидеть и задать хороший вопрос для пари: где притворство, где искренний страх, а где случайность, подыгравшая и тому, и другому? Остальное было неутешительно ясным. Как мы здесь оказались? Меньше полугода назад Вернон только и хотел, что повесить двоих благородных и праведных за то же, что вынужден подписать сам. Не они, так ты — Нильфгаарду всё равно. – Ответьте мне на один вопрос. Кто вас продал империи? – Никто. Я была обязана свободой и остатками фамильной чести послу Фиц Остерлену, вам ли это не знать. Пренебрежительное передёргивание оголённых плеч. Она мёрзла и была зла. То есть напугана, но зла. Теперь можно было и поверить, такой он представлял себе её в разговорах с Фольтестом и в личных письмах, всех, кроме последнего. · Чтобы ненавидеть, приказа не требовалось. Время писем приходит, когда голова пуста. Такое время означает, что всё отшумело, отгорело, что не о чем говорить и некуда сломя голову мчаться. И всё же Вернон предпочёл бы позорно избежать сегодняшней встречи, но безликие строчки не предписывали явиться в указанный срок, они просили. По-женски. Время писем проходит, когда в ответ за ненужную откровенность ты должен заплатить чем-то, что сам для себя определишь этим неравноценным разменом. Подделка пахла надушенной гербовой бумагой и пришла с курьером, назвавшим пароль и отзыв. Насмешка служб контрразведки у нильфов была не слишком тонкой, мол, это только между нами и крыть тебе нечем, так зачем стесняться. Всё правильно, всё верно, ты угадал! — кричали выведенные знакомым женским почерком строки. Рунное письмо у самого Роше ложилось не столь летуче, зато в его донесениях любому становилось ясно, что всеобщий куда лучше подходит для шифрования и скорописи, чем старшая речь. Умение читать между строк неприлично орало, что в Новиграде, в сердце Золотого города, в гостеприимном доме темерской аристократки, ждала мышеловка. Роше всё решил и отправился за сыром. Последний довод ждал его, как умеют ждать только дети без отцов. Что сказать женщине вне житейского быта, паркетного пустого этикета или даже рамок дознания, Роше никогда не знал. То есть, говорил же, но чтобы быть на равных что в споре, что в общем деле — с мамзелью такого быть не могло, как бы обходительна, дальновидна и красива та ни была. Бьянка и Бригида два странных исключения, которые подтверждают правило. Куда двое, туда и третье, по-вашему? Как обращаться к милостивой государыне, по чьей милости, тут юли-не юли, случился раскол в стране? С той, которую долго, подспудно и глухо ненавидел, борясь с этим неверноподданническим чувством? Ну и последнее: к тому, что женщины из родовитых семейств редко принимают собственных детей как родных — зачем, когда с момента рождения наследника кругом кормилицы, няньки, прислуга? — к этому Роше был готов. · Анаис нет. Её первый вопрос: – Где мама? – по привычке в полголоса, считай, почти шепчут бескровные губы. Слишком жёстко очерченные и тонкие, что бросалось в глаза даже в кукольном детском возрасте. Слишком напоминала отца, что пошло бы Бусси, но Бусси уж нет. Не увидеть теперь, как с возрастом то всплывают, то сглаживаются и образуют новое причудливое сочетание фамильные черты. Мысль колет — это твоя вина — к этой боли привыкаешь, но слушаешься, как взнузданный стрекалом конь. – Маму проводит тот милсдарь в чёрном. Потом они будут ждать нас на террасе, а нам придётся прогуляться. Едва оказавшись в объятиях Роше, которого она видела пяток раз за всё счастливое детство, девочка кивает, ей не впервой «гулять» по коридорам для слуг. Не известно, что может выглядеть более подозрительно, чем девчонка в окружении троих не леврейного вида мужчин и без намёка на присутствие няньки. Это был не детский каприз, а первый приказ и условие. Уже командует, как мать и отец разом, и Роше скрепя сердце согласился. Баронесса Ла Валетт настаивала на том, чтобы Роше забрал её дочь сразу, как чёрные в её доме дадут на то отмашку. Она знала, что Анаис пойдёт с Роше куда угодно. Принцесса полгода назад тоже не отходила от военных и доверенных людей отца, не оправдавших это доверие. Хватит подстёгивать себя выстраданной виной, придержи коней, не то их иноходь занесёт не в ту степь. Надо было понимать, что ребёнку без матери, отца и брата всё равно тяжело. Геральт говорил ровно о том же, вспомнив наконец всё до конца про своё «нечто большее». И даром, что это всё с некой цинтрийской княжной происходило давным-давно. Роше слушал, но на пьяную голову, да ведьмак ведь и рассказывал так же, взахлёб. Эта откровенность неожиданно тронула. В прямом отличье от той женской непосредственности, которая застыла рядом бок о бок, являя собой картину молчаливого отчаянья. И тут всё как отрезало — счастьем. · Луиза боялась, что сама не сможет отпустить единственного ребёнка, раз его увидев. Роше понял, но было поздно. Поместье Ла Валеттов было велико, и знать, что молчаливые фигуры с чужеродными белыми воротниками среди всего чёрного петляют по переходам семейного гнезда, содержа в твоём же доме твою дочь — издевательство. Женско-детские слова пёстрой канителью, препирания, душащие объятия, слёзы и хихиканье, детское тряпичное платье и нескромные шелка, запахи мёда и лилий... Роше был для такого не создан, равно как и оглушительный хор кузнечиков для выхоленного сада с подметёнными дорожками и клумбами среди живых изгородей. Бессемейного солдафона закружило на месте, и он сам не заметил, как отвернулся и оказался у цветника. Мазохизм увёл его от одних впечатлений, вызывающих что-то сродни тревожной боли, к другим: он нашёл источник влажного аромата, не ушедшего даже с приближением ночи. Лилии взрывались в темноте буйством окрасов, среди которых не было одного — белого. Вместо этого прямо в лицо, осыпая маслянистой рыжей пыльцой неосторожных, как бывший командир бывших «полосок», хищно скалился гигант. Видно было, что цветок высажен недавно и, что самое главное, это было свидетельством очередного невозможного извращения. Лилии цвели чёрным и были роскошны. Фольтест бы оценил. Даже после того, во что превратились его взаимоотношения с давней любовницей. Оценил бы тот торговлю его собственными детьми со стороны Роше, без пяти минут регент-опекун малолетней королевы в карманном государстве при южном соседе толком не знал.