Бело-лилейный хмель

· Слишком много веры, слишком много памяти отдано страшным снам. Ну, сновидения, ну, подумаешь, ну кто их любит? Иорвет, ты же почти не спишь. Если скармливать чудовищу ему же подобных, их, вопреки логической мысли, от этого меньше не станет. На ладонь осыпаясь один за другим, дрогнут мирта мельчайшие лепестки. Седрик поднимет взгляд, будто белая мишура указала, куда смотреть. Подземное племя кривозубых уродцев беснуется, роет землю, никому к побоищу не успеть. Иорвет кормит главоглаза с человечьим именем, а усыхает от этого вывороченный с корнем мирт. Накеры сжирают тела сородичей, но кто сказал, что так, обгладывая кости и хороня их в пору цветения белых кустов, родных не оплакивают? Что поделать, для них Иорвет всего лишь бог. Ему всё равно, кого настигнет несправедливый рок. Нашёл себе место — что под солнцем, что в пустотах-кавернах скал. Ютиться близ человеческого жилья, где чудовищ не меньше, разве только все там о двух ногах — долго ли это терпеть? Возводить препоны речному прибою, вымывая из пальцев память по крупице с кровью? Логика не работает, поди спроси. Седрик провидец, но тут уж один ведьмак разъяснит, как плодятся и перерождаются эти твари. Точь-в-точь так же, как твои память и сны, Gwynbleidd и это поймёт. Скажет лишь, что с некоторыми из них ты уж сроднился, не оторвать. Мол, Иорвет — ходячий кошмар. Ухмыльнётся паскудно и с проблеском теплоты. Ты согласно кивнёшь, повернувшись к огню, но уходя под воду к чудовищам из глубин. Неуместный сон, когда героев его за сонной гранью разделяет не больше полутора эльфских лиг. Сон этот скопил вес, столько раз уже снился, но остался таким же резким, одних только dh'oine врачует время, чья заплывшая память с годами становится неповоротливей и грузней, может, сон их тянет на дно не хуже тех, не до конца, не так, не вовремя прожитых дней. Седрик наверняка уж знает, что долгоживущая эльфская память срабатывает иначе. Он всегда умел расставлять капканы. Вот разве ж только он сам попался. Хочется порой спросить, помнит ли? Но ответом может служить лишь слушок, будто биндюжский пьянчужка извёл на настои полынь по округе. Помнит и глушит зеленью. Не то чтобы не было чего похлеще за душой у настоящего, проклятье, пророка! — но хотелось бы верить, что вас в этом видении действительно двое. · Они видят друг друга впервые. Может, пересекались и прежде, но в те времена эльфская кровь не высчитывала поголовье, и в голове с упорством сочащейся воды не билась по капле одна и та же мысль, долбя висок неутомимой болью: «Наш». Взгляд, казалось бы, мутный. Однако ж всё что-то ищет. Своих потерял. Из виду потерял и вообще. В голове стоит гул, зато под ногами земля норовисто и с перешедшей от тебя ей нервозностью проседает в ответ на каждый неровный шаг, пытается сбросить, да только куда тут падать? Ворочай тела, обходи, перешагивай. Толпу выживших Иорвет притом рассекает, как холодное масло — прокалённый нож. Здесь в дыму ни лиц, ни имён, здесь он весь — лезвие, выщербленное огнём, пройди вскользь, заденет и то. С болезненной остротой намётанного глаза он толпу просеивает с всё той же тупой монотонной жадностью, с какой дхойне промывают золотоносные пески в поймах рек. Всего лишь сон, напомни себе, не забудь. Эльф. На взгорке сидит среди трупов, кривя рот и глядя прямо перед собой. Так то ли с головой по маковку уходят в чёрные страхи да в мысли, которые гнать от себя и себя бы от них. То ли так прислушиваются к себе же, не зная, способен ты одолеть следующий вдох или нет. Рядом сосед. Такой же целый на вид, только эльф потерянно моргает, щурится, будто песка в лицо пригоршню схлопотал и рукой перед собой отгоняет невидимую мошкару. Насекомые в этот послевесенний бой не досаждали. Вымятая подошвой сапога трава последней каплей в букете тошнотворного аромата, ей бы цвести, путаясь у тебя в ногах, только рухнуть, один из многих, ты и без спотыканий готов. Ни одного встречного взгляда. Хотя есть один. Полуэльф. Раскроенная голова, искажённые получеловечьи черты. Мёртвый глаз целит в небо зрачком, не зная, что между ним и темнотой встаёшь ты. Дальше. Не отыскать ни друга, ни врага в поле боя нельзя, если жив ещё. Один ты иди, Иорвет без всяких “Аэп”. Квартерон, чтоб его. Родства не помнящий. Живой, как и до этого многие. Уже не твой, раз бежит. Те, предыдущие, кстати, тоже не твои. Они младше. Слабее. Что главное, многие из них живее. Кровь их детей забудет, за что умирали предки — к вымершей породе реликтов из старого поколения вот-вот отнесут и тебя, а ты что? — промолчишь, цепляя за уголок губ норовящую сползти желчную усмешку и за долгие годы превращая слухи в правду. Ты стар, а Иорвет, которого знают остальные, и вовсе в некотором роде вечен. Вот только бы не сдохнуть прямо сейчас. Под взглядом трезвых карих глаз. Эльфских, разумеется, прочь сомнения. Сон короче, жизнь длинней. Седриков взгляд может и не такое. Сновидец, с какой стати ты снишься сам? · О, это если покороче? Короче только так: с наскоку ни на друга, ни на врага. Вы видите друг друга впервые. Зная, что не по пути. Что Дева не приведи встать спина к спине, потому что один уже опустил руки. Уже покойник. – Седрик. Без имени рода, стало быть: – Иорвет. Лесная память всё равно схоронит имена.

Мᴏй ᴧᴇᴄ нᴇ ᴨᴏёᴛ дᴧя ᴛᴇх, ᴋᴛᴏ ᴄᴧиɯᴋᴏʍ ᴦᴏᴩд. Мᴏй ᴧᴇᴄ нᴇ ᴨᴏёᴛ дᴧя убийц и ʙᴏᴩᴏʙ. Мᴏй ᴧᴇᴄ нᴇ ᴨᴏёᴛ дᴧя ᴛᴇх, ᴋᴛᴏ ᴄᴋуᴨ и бᴏᴦᴀᴛ. Мᴏй ᴧᴇᴄ нᴇ ᴨᴏёᴛ дᴧя ᴛᴇх, ᴋᴛᴏ ᴨᴩᴏдᴀᴧ ᴄᴇбя. ©