Зена-королева воинов. Ночь греха #1

Зена пошла в свои личные аппартаменты, занимавшие три этажа в башне Досент. То не был укоренённый ствол замка, как башня Фортуны, а просто небольшая башенка, пристроенная во времена Юлия Цезаря, чтобы разместить оружейную, приобретённую тогдашним полковником Блэкдауном. С тех пор оружие Уилдсхея изрядно расширилось, так что башня была заброшена. В свой шестнадцатый день рождения Зена заняла пустые комнаты. Готические арки и грубый камень очень нравились ей в то время. Нравились они ей и теперь, но по другой причине. В одном углу её кабинета Лайкус сложил её ящики. Только чемодан с одеждой перенесли в её спальню. Вечернее платье было выложено для неё там, уже вычещенное и отглаженное. Зена разделась и грудой бросила военную форму. Пусть её унесут. Отказавшись от помощи слуг, она вымылась с ног до головы холодной водой, потом надела чистое бельё и натянула через голову чистое платье. Затем прочесала волосы и завязала из высоко на затылке в конский хвост. Мгновение она смотрела на себя в зеркало. Синяки у неё на лице походили на тень птичьего крыла. Нахмурившись и недовольно сморщившись, Зена загримировала их с помощью пудры, лёгких румян и теней. Одетая так, как хотел её отец — как греческая принцесса, — Зена легко сбежала вниз по лестнице в свой кабинет. Ничто не изменилось здесь с тех пор, как она уехала в Индию. Полки по-прежнему от пола до потолка заставлены оружием и картами. Несколько книг лежат на своих местах. Хлыст для верховой езды, пара сапог, пара военной формы, оставленные, чтобы их почистить, аккуратно убраны, но вся башня была тщательно сохранена — как образ молодой девушки, когда-то жившей в ней. Даже горшок с плющом, который она выкопала в лесу, будучи девочкой, и ежедневно поливала. Наверное, это плохо, что странница, вернувшаяся с Востока, стала не той дочерью или сестрой, которую любила её семья. Но поскольку она их любит, она будет скрывать это от них как можно дольше — по крайней мере ещё часа два-три, — а потом, конечно, ей придётся разрушить все их иллюзии. Где-то в этой огромной груде камня королева поместила Габриэллу Марш, как поместила бы маргаритку в цветочную компанию: где это будет уместно, где её не будет видно. Хотя, без сомнения, маргаритка чувствует себя отвратительно неуместно среди более утончённых цветов королевства! Напугана ли Габриэль? Успела ли её матулка обратить её в лёд или в трепещущую, ни в чём не уверенную массу? Зена прекрасно понимала, что может заметить её мать. Отец уже намекнул, как её величество намерена справиться с этим: аккуратно связать все концы, так чтобы видимая обществу ткань осталась ровной. Хотя королеве всё-таки придётся заручаться поддержкой тёти Матильды! Чемоданы блеснули из угла. Зена откинула крышку сундука. Отрезы шёлка, кирпичи чая, курьёзные предметы, вырезанные из нефрита или слоновой кости. Подарки, которые, как она надеялась, понравятся её семье. Понравится ли Габриэль что-нибудь из этого? Она пробежала пальцами по складкам богатого синего шёлка с крошечными цветочками, шитыми серебряной нитью: ткань, которую она представляла себе воплощённой в платье для Габриэль. Или вот этот — бледный, мягкий, как шёпот, нефритово-зелёный с крошечными золотистыми птичками? Или этот — чистый, почти прозрачный, белый на белом, где призрачные драконы изрыгают своё сжигающее снег дыхание перед похожими на ветку листьями призрачных деревьев? Как выглядела бы Габриэль, если её одеть в какую-нибудь самую необычную ткань на свете? В шёлк, скользящий по её гибкому телу, по белой коже, когда она идёт? Понравился бы ей такой подарок или смутил бы? Зена скривилась. Женщина может дарить одежду братьям или любовнице, тем более если является содомийкой. Нельзя дарить такие интимные подарки молодой девушке, которую почти не знаешь. А что, если вышеупомянутая девушка — та, которую погубила эта женщина? И всё же нет — или хотя бы до тех пор, пока она не согласится на единственно возможное решение. Она приподняла отрезы шёлка и стала искать глубже. Для отца резной деревянный кинжал, выкопанный в Такла-Макан, несущий неизвестные древние символы на римском языке. Для Лайкуса — превосходно выточенный конь из нефрита. Для матери — улыбающийся Будда из слоновой кости. Для Тора — миниатюрный маленький меч, вырезанный из дерева, покрытого позолотой. Зена уставилась на маленькое изображение Будды — суровости и покоя лица. Решила бы Габриэль, что это языческое чудовище? Какое ей дело? Она отложила Будду в сторону, чтобы подумать ещё. Для своей матери она уже привезла саму себя. С несколькими свёртками в руках Зена снова прошлась по замку. Какая-то служанка замерла по стойке смирно, держа сбоку щётку или швабру и уставившись в пространство, пока Зена шла мимо. Хорошей прислуге полагается быть невидимой, когда мимо проходит член семьи. В Хоторн-Аксбери порядки не такие, наверное. В маленьких домах обычно обходятся без прислуги или они становятся в каком-то смысле членом семьи. Зена остановилась под последней аркой у входа в кабинет. Изображение святого Элая в полных доспехах заполняло стену в прихожей. Белый конь стал на дыбы над роскошным зелёным драконом с выкатившимися красными глазами. Подрастая, Зена принимала это на веру: во всём замке пахнет силой, и всегда пахло. Почти каждая комната имеет какой-либо мотив, чтобы напомнить смотрящему о владельцах. Как будто всё, на что ты смотришь, украшено твоим именем. Даже если ты смотришь в сторону, эта родословная кричит о тебе в уши всю жизнь. Когда это нужды всех Габриэл Марш всего света были чем-то большим, чем помеха для таких, как королевские воины Блэкдауны? Зена прошла оставшиеся несколько ярдов. Она кивнула воину, который стоял, вытянувшись, перед дверями, окрашенными белой краской. Воин постучал, и дверь распахнулась. На мгновение взгляд Лайкуса встретился со взглядом Зены — с некоторой настороженной неуверенностью, — а потом он улыбнулся и радостно завопив, бросился поздороваться с ней. *** Робертс принесла горячие рулеты с маслом и сыром, свежие фрукты и разные сладкие и вкусные печенья. Как и комната — как и весь замок, — то было проявлением хорошего вкуса с полным пренебрежениям к затратам. Оно говорило ясно — с намерением или без оного — о невообразимых привилегиях. — Будут ли ещё приказания, мисс? — Нет, благодарю вас. Только, может быть… могу я получить писчую бумагу и перья? — Вон там есть письменный столик. — Служанка кивнула на маленький секретёр у стены. — Там найдётся всё, что вам нужно. Если пожелаете послать письмо, отдайте его мне, и её величество франкирует его. — Мне нужно написать отцу и матушке, — сказала Габриэль, — чтобы они знали, что со мной всё в порядке. На мгновение её охватил прилив тоски по дому, такой острой, что она чуть не упала в обморок. Конечно, написать о том, что произошло, она не может! Придётся подождать и рассказать отцу один на один. И Пердикасу! Габриэль смотрела на красиво сервированную тарелку с едой. Если бы можно было отогнуть всё назад, как кожуру персика. Если бы только она могла начать эту неделю заново. Она села за письменный столик, закрыла глаза и поискала покоя, но её сердце было полно отчаяния, которое равно могло быть ненавистью или любовью. *** Зена соизволила присесть в реверансе, хотя предпочитала по-мужски отвешивать поклоны. Брат подал ей огонь зажечь сигару. Они сидели в личном кабинете Лайкуса. В распоряжении Лайкуса было целое крыло, много лет назад он выбрал несколько комнат подальше от галереи Уитчерч, полностью перестроенных во времена правления Октавиана Августа. Каменные стены изначального замка как будто вовсе не наложили заметного отпечатка на их элегантную простоту. Надвигавшаяся ночь сблизила брата и сестру, как прядки дыма, которые спиралью закручивались над их головами. Они были очень похожи. Пожалуй, волосы у Лайкуса были чуть светлее, больше похожие на шкуру прекрасной чистокровной гнедой, и, конечно, у него были необыкновенные синие глаза королевы, — глаза, в которых ничего невозможно было прочесть, если он хотел, к примеру, скрыть свои чувства, хотя, подумала Зена, нерешительность всё ещё таится в них. Ей докучало, что они не могут быть просто братом и сестрой без всех этих скрытых чувств, но теперь Лайкус встретил взгляд Зены с лёгкой улыбкой. — Прости за недавнее избиение, — сказал он. — Меня вряд ли можно было удержать… — Я хотела тебя видеть, это само собой разумеется, но матушка дирижировала каждым тактом моего возвращения домой, не так ли? — Зена вытянула ноги. — Небольшое наказание для каждого? Лайкус поднял брови: — Ты, как мне кажется, осталась в живых. Не думаешь ли ты, что тебе следовало провести этот день, когда ты наконец вернулась домой, со всеми нами? — День, старательно выстроенный так, чтобы никто из нас не мог обменяться ничем, кроме светского разговора? С момента моего приезда вплоть до официального семейного обеда… — Нам пришлось ограничить наш разговор тем, что годится для ушей даже самых молодых членов семьи. Я очень рад тебя видеть. — Мне почти больно, что вас так взволновало моё возвращение, — сказала Зена. — Больно? Почему? Твои подарки прекрасны. Зена бросила взгляд на маленького нефритового коня, гарцующего на камине Лайкуса. — Да, лёгкий триумф. Но пожалуй, немного утомительно, когда на тебя смотрят, как на героя. Однако дело не в этом. Приближаются другие события, что матушке прекрасно известно. Для начала я очень рада тому, что могу провести какое-то время с тобой наедине. Лайкус смотрел, как кольца дыма плывут к потолку. — А не с матушкой? — Это, как мне представляется, произойдёт позже — когда я меньше всего этого жду. Мне доставила очень большое удовольствие короткая беседа наедине с полковником сегодня утром. Я не осознавала, как он был болен. — Ты ничего не смогла бы поделать. Я знал, что ты приедешь домой как можно скорее. Зена выпустила кольца, чтобы они пересекли кольца Лайкуса, хотя на душе у неё было тоскливо. — Но недостаточно скоро… — Конечно, нет — для матушки. Она хочет, чтобы ты на этот раз навсегда осталась дома. Что же до отца, сегодня он впервые за несколько дней не оделся, чтобы сойти вниз к обеду. — Сегодня утром полковник встретил меня в купальном халате, — сухо сказала Зена. Лайкус рассмеялся. — Он был очень болен, Зена, но врач говорит, что, если мы сможем не подвергать напряжению его сердце примерно в течении недели, он доживёт до девяноста лет и сможет, если захочет, вернуться на службу. Я не спешу войти в права наследства. Мне пока что одной школы достаточно. — Ты управляешь нашей школой? — По существу. Он чертовски упрям, но я делаю, что могу. После твоего отъезда, кроме меня, продолжать боевые обучения, стало некому. Тор постоянно отсутствует в замке, изредка появляется здесь. Отец ещё до болезни руководил, но после передал это дело мне. — Я тебе не завидую, — сказала Зена. — Надеюсь, ты не в обиде, что уехав и всё бросив, я взвалила это всё на тебя? Лайкус стряхнул пепел в огонь и погасил сигару. — Я чертовски обижен, но я не завидую тебе, дура несчастная! Я помню день, когда ты всё бросила. Зена чуть не поперхнулась дымом. — Пощади! — весело сказала она. — Мысль о том, что мне пришлось пережить всё это не по своей воле, вгоняет меня в дрожь. — А почему ты думаешь, что королева не решила, когда именно ей необходимо вмешаться, чтобы исправить твои ошибки? — Боги! Никто из нас не посмел бы втягивать её в это дело. Я ведь сама разобралась в этом, разве не так? Лайкус поймал взгляд Зены, и они вдвоём рассмеялись. Если бы не было внешнего мира и прошлого у каждого из них, пожалуй, они могли бы сидеть вот так, по-дружески, у огня, вечно попивая вино и пуская кольца дыма в полном согласии. — Ты по-прежнему её любимица. И нет, этому я тоже не завидую, — сказал Лайкус. — Твоё прошлое здесь давно забыто и зашито белыми нитками. Это дела давно минувших дней, Зена. Никто уже и не вспоминает об этом. — Ты был разочарован из-за того, что я сделала? — Ещё бы. Ты выглядела тогда ужасно. На тебе даже лица не было. Я как вспомню… — Да, я не идеал. Но что сделано, то сделано. Прошлого не вернуть. Исправить мои ошибки уже невозможно. — Зена тяжко выдохнула. Воспоминания прошлого одолевали её. — Мне до сих пор жаль, что так случилось. Я ведь не хотела так поступать… То, что живёт во мне, заставило меня это сделать. — Ты с детства была шумной и буйной, сколько я тебя помню… Из нас троих ты самая неуравновешенная, сестрица. — Знаю. Иногда находит так, что хочется разгромить что-нибудь или сломать. — Что ты и делала в те далёкие годы. Я думаю, если бы Борайес тебе не изменил с той служанкой, то ты бы такой, как сейчас, не стала. — Может, ты и прав, Лайкус. Даже не знаю. А после того случая с Аресом… Боги! Какой позор мне! — Неудивительно, что ты ничего не знала о его супруге и маленьком сыне. Здесь уже не твоя вина, а его… Не завидую тебе, Зена… Ты через многое прошла… И потеря ребёнка… — Не раскаиваюсь в этом. Я обязана была так поступить… Борайес предал меня и мою любовь к нему. А я никогда не прощаю предательства и обман! После тех отношений с Аресом, с этим озабоченным гадом, я навсегда завязала с мужчинами. Я решила для себя, что с меня хватит лжи, обмана, предательства. Если говорить откровенно, я столько раз отдавала им себя, а взамен получала лишь нож в спину… — Зена прикрыла глаза. Воспоминания прошлого обжигали память. Зене казалось, что всё это случилось с ней ещё вчера, но на самом деле прошло уже несколько лет. — Ладно. Давай не будем больше вдаваться в непристойные подробности твоего прошлого. Надо жить настоящим и смотреть в будущее. — С задором в голосе произнёс Лайкус. — Я знаю, что своим поведением огорчила матушку. Сегодня утром отец сказал мне о её маленькой выдумке. Не говоря обо всём остальном, то, что я привезла сюда мисс Марш при столь вызывающих обстоятельствах, поставило её в зависимость от тёти Матильды, которая будет злорадствовать на этот счёт до Страшного Суда. — Чего матушка терпеть не может, но это, кажется, наилучший план. К счастью, общество заглотит эту приманку. — Лайкус резко встал. Зена, повернувшись, посмотрела на него. — Ходят слухи о том, что ты… — Да, могу себе представить. Лайкус провёл рукой по волосам и снова опустился в кресло. — Эта молодая девушка была вынуждена провести с тобой ночь наедине. Матушка пытается спасти её репутацию… — И она ни за что не позволит, чтобы кого-то из Сент-Джорджей тревожили какие-то неудобства, не так ли? — Не стоит относиться к этому так легкомысленно, Зена! — Лайкус наклонился вперёд и устремил взгляд в огонь. — Кто поверит, что невинная девушка останется невредимой в таких обстоятельствах, с тобой? — Я бы поверила, — сказала Зена. — Поверила бы? — Лайкус поднял светлые глаза. — Ну, а общество посмотрит на это иначе. Половина Амфиполиса и вся Греция уже верят в кое-какие довольно неприятные рассказы о твоих эротических похождениях на Востоке. — Так вот для чего предприняты все эти отвлекающие манёвры! — сказала Зена. — К несчастью, неприятности ещё только начинаются. — Что ты имеешь в виду? Конечно, объяснить это будет трудно. Она знала, что брат никогда не поймёт этого, но всё же нужно попытаться. Из-за любви, если не из чего-то иного. — Выдумка матушки — героическая попытка, — сказала Зена. — Но на сей раз, даже если я смирённо приползу на коленях, этого будет недостаточно. Лайкус уставился на неё. — Королева хочет, чтобы ты осталась, Зена. Она хочет твоей любви. — Моей любви? Она принадлежит ей! Что до остального, ты не знаешь, что я сделала. По лицу её брата пробежала судорога, словно Лайкус медленно превращался в лёд. — Тогда расскажи. — Я не могу избавить тебя от этого, Лайкус, — сказала Зена. — Ты описал всё то плохое, что было со мной, — не знаю, чтобы обезоружить меня, или, может быть, себя. Может быть, чтобы напомнить нам обоим о том ужасном, мрачном времени. Ты забыл упомянуть, что меня тогда подменили эльфы. — Злой тигрицей? — Возможно. Эту злую тигрицу явно нельзя засунуть обратно в мешок. — Есть две разновидности кошек, — сказал Лайкус с застывшим лицом. — « Кошка с девятью хвостами и кошка со скотного двора »… — О нет, — тихо отозвалась Зена. — Кошка, объединяющая обе разновидности — с выпущенными смертоносными когтями, стремящаяся к наказанию. Видишь ли, эти слухи, которые ты слышал, без сомнения, содержат долю истины. Если ты ждёшь от меня немедленного отрицания всего и вся, я не могу его дать. Надеюсь, ты поймёшь, что я отдаю тебе должное, рассказывая об этом первому. — О чём? Зена поднялась из кресла и подошла к тёмному окну. — О том, что твои надежды, хотя ты всё ещё опасался этого, напрасны. Я не просто скомпрометировала эту молодую леди, я бесстыдно воспользовалась ситуацией. Мгновение Лайкус сидел в полном молчании, потом стремительно вскочил. Он отошёл, громко стуча каблуками по каменному полу. — Я не хочу этому верить! Боги, ведь Тор сказал, что она дочь священника! — Это так. Больше того, она была девственницей и обручена с каким-то богобоязненным диссентёром… Её брат резко обернулся. — Ты бессовестная содомийская мерзавка! — Да, — согласилась Зена. Кожа Лайкуса под лёгким греческим загаром смертельно побледнела. — Я не знаю, что сказать. Должен ли я сбить с ног собственную сестру из-за молодой женщины, которую даже в глаза не видел? Зена отвернулась от тёмного окна, смирённо опустив руки. — Если хочешь. Пожалуй, мне даже самой хочется, чтобы ты это сделал. — Ты, конечно, хорошо научилась манипулировать людьми. — Лайкус отступил. — Но я не дам тебе удовлетворения, прибив тебя до смерти, даже если ты этого заслуживаешь. — Нет, я сама должна себя наказать. Уверяю тебя, я не стану умерять самобичевание. Однако чтобы я теперь ни чувствовала по этому поводу, я не могу изменить то, что совершила. — Боги, — сказал Лайкус. — Что же теперь делать? Зена сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Ты пытаешься спрятаться от правды. — Спрятаться? — бросил Лайкус. — Зачем же ещё будить воспоминания о кровавом прошлом, более глубоком, чем любовь? Не в первый раз ты боишься того, кем я могла стать, не так ли? Теперь Лайкус полностью овладел собой. — Если и так, я хотел бы, чтобы мои страхи не оправдались. Мать знает? — Не думаешь ли ты, что королева сразу же заподозрила это, как только увидела, что я приехала с мисс Марш? — Так вот почему она сошла вниз одна, чтобы поздороваться с тобой? Она хотела знать в точности, с чем она имеет дело. — С чем? Не это заставило её отвернуться от меня, не поздоровавшись со мной после стольких лет разлуки. Нет, она хотела знать, с кем она имеет дело, и один-единственный взгляд подтвердил, что оправдались её худшие опасения. Я больше не та девочка, которой была раньше. И я не та девушка, которая уехала в Индию, оставив рыдающую мать, окаменевшую от горя. Я уже не та девушка, которая покинула берега своей страны, чтобы забыть своё тёмное прошлое и начать всё с чистого листа. Матушке нет никакого дела до мисс Габриэллы Марш и до моего поведения. Её заботит только то, что она не может больше управлять мной или хотя бы читать мои мысли… — Она никогда этого не могла! Но может быть, если бы ей больше повезло, эта проклятая трагедия никогда бы не произошла. Зена повернулась и медленно заходила по комнате, глядя на картины. Ей было так плохо, будто она сама себя ударила, но ради Лайкуса она должна сдерживаться. У неё есть только один выход — говорить правду… — Я не хочу шокировать твою чувствительность, Лайкус, но я по себе знаю, что потеря девственности не такая уж трагедия для женщины. — Ради Богов! Ты разрушила жизнь этой девушки и перечеркнула всё своё будущее. — Очень может быть, — ответила Зена. — Однако, хотя это мудрое суждение серъёзно огорчает меня, это не есть собственно трагедия. Если судно гибнет во время шторма или если глупый человек получает власть над нацией — вот это трагедии. Если бы мир не был таким безумным, женщины с радостью расставались бы со своей девственностью и никогда не сожалели об этом. Я испытала это на себе. — У меня такое ощущение, будто я беседую с совершенно незнакомым человеком, — сказал Лайкус. — Ты действительно сильно переменилась! — Я пыталась предупредить тебя об этом как можно осторожнее. Опасения матушки справедливы. Я вышла за пределы её досягаемости и стала чужой. Я не могу жить по вашим правилам либо потихоньку снова подладиться к условностям, связывающим воедино греческое общество. — Но это всё ещё Греция! Погубить девственность порядочной девушки — это не может пройти бесследно даже для дочери королевско-военной знати. — Конечно. Верь мне или нет, но это не входило в мои намерения. Но почему порядочная девушка должна выходить замуж в неведении и страхе — и часто по причинам, которые не имеют ничего общего с любовью или желанием, — в то время как все те девушки, которым порядочность не по карману, должны торговать своим телом за цену, которую им предложат? — Я совершенно тебя не понимаю, — сказал Лайкус. — Ты не сожалеешь ни о чём? — Я не могу избавить тебя от огорчений, вызванных этим спором. Среди прочего я сожалею об этом. Лайкус устало опустился в своё кресло. — Она — какая-то давняя связь? Ты в неё влюблена? Зена закрыла глаза и сглотнула. Она не любит Габриэль. Она любит своего брата. И обоим она причиняет только страдания. — Я только что познакомилась с ней. — Тогда это было неконтролируемое вожделение или как это там у вас называется?.. Что? Я в полной растерянности, Зена. Тор говорит, что эта девушка — маленькая скромная мышка, что по виду она не может держать свечку для служанки в трактире… — Это верно. — Тогда что же случилось, чёрт побери? — Она вложила руку в мою руку и перелезла через изгородь. Она сказала, что считает, что истина познаётся опытным путём. Она была одета в нелепый костюм амазонки, который оказался немного велик ей по размеру. Она была напугана и задыхалась. Её бледная кожа сияла, и когда она подняла на меня глаза, её храбрый дух сверкал в её глазах. Эта храбрость лишила меня сил. Когда она посмотрела на меня вот так, это задело что-то в моём сердце… Ударившись головой о дерево, я выпила ужасно крепкое сливовое бренди. Я была наполовину слепа… Я испорчена насквозь, Лайкус. Я проклята. Может быть, в своём безумии я чуть было не решила, что влюблена… — О чём ты говоришь? — изумился Лайкус. — Там была только одна кровать. Мы легли вместе. Я обещала — как Сент-Джордж и леди — не компрометировать её добродетель. Я верила, что настолько владею собой, что сдержу слово. Я ошиблась. Её брат снова рванулся из кресла. — Ты легла с ней в постель? А учитывая твои наклонности, ты подумала, чем это может кончиться? — Я не прошу прощения, но я могу попробовать что-то объяснить, если ты этого хочешь. Были причины, почему я не была вполне самой собой… — Не вполне самой собой? Тогда кем же ты была? Женщиной, о которой ходит столько слухов? — Рука Лайкуса рубанула вниз, словно он отсекал себя от собственных слов. — Распутницей, которая познала все грехи, которые предлагает Восток, посещала все бордели, занималась вещами, которые невообразимо скандальны и сенсационны? — Ты веришь всему этому? — Нет! И уверяю тебя, что ничего подобного никогда не говорилось специально, чтобы я это слышал, потому что в противном случае говоривший на следующее же утро дал бы мне сатисфакцию. А теперь я не знаю, чему верить. Я не знаю даже, считаешь ли ты себя по-прежнему леди. Объяснить было невозможно. Наверное, и не стоило пытаться. Зена постаралась говорить спокойно, чтобы рассудок прорвался сквозь огорчение брата. Она подошла и села напротив Лайкуса. — Слово ' бордель ' вызывает представление о деградации и о чём-то дешёвом и отталкивающем, не так ли? — сказала Зена, встретившись взглядом с Лайкусом и выдержав этот взгляд. Зрачки у брата были как кончики булавок, вставленных в ярко-синие драгоценные камни, как у кошки, ослеплённой солнцем. — И что такое 'грех'? Самобичевание и садизм? Девочки? Что-то из этого есть на Востоке, но по большей части всё это ты найдёшь здесь, в Греции. Ты не часто бываешь в этом мире, потому что ты, конечно, содержишь любовницу: чистую, покладистую женщину, которая, пожалуй, даже немного любит тебя? — В данный момент мы говорим не о моих предпочтениях, — сказал Лайкус, — а о твоих. Итак, что ты исследовала, Зена? — Не грех, если этот термин имеет какое-то реальное значение. Не девочек, хотя там это возможно. Даже не бордели, как они тебе представляются. Но да, я исследовала чувственную мудрость Востока при каждой возможности и изучала обычаи, которые даже я не стала бы — или не могла бы — практиковать. — И присылала рукописи, которые непременно потрясли Грецию? — Да. В основном переводы древних текстов из Индии и Китая. Предполагалось, что моя связь с этими переводами будет храниться в тайне. У меня не было никакого желания приводить в смятение моих родных. Но наверное, подобные вещи невозможно утаить. Лайкус откинулся назад и закрыл глаза. — Но всё же я допускаю, что ты практиковала по крайней мере некоторые из этих эротических искусств… — Безусловно. Я узнала такое, что ты и представить себе не можешь. — Я попытаюсь! Полено с шумом упало в огонь. Ливень искр осветил лицо Лайкуса — сильные, красивые линии костяка и плоти, теперь скованные негодованием противостояния — чему? Отчаянию? Разочарованию? Отвращению? Или всему этому разом? — Я могу достичь оргазма без содомийства, — прямо сказала Зена. — Несколько раз в день или час, если я того захочу. Если я пожелаю, я могу прекратить своё возбуждение и восстановить его, снова и снова, даже без тела любовницы… — Оргазм без содомийства? — Китайцы считают, что женщина теряет жизненную сущность при каждом любовном акте содомиек, пока не научится не тратить себя. Они провели тысячу лет, совершенствуя такие методы… — А потом ты провела пять минут с греческой девственницей, забыв о них! В голосе его звенел металл. Лайкус вскочил, наткнулся на стол, подсвечник упал на пол. Глаза брата и сестры встретились. — Мне наплевать на твою половую силу или привычки, Зена. Для меня важно только то, что моя сестра совершенно потеряла честь. — Да, — сказала Зена, поднимаясь. — Я поступила недопустимо. Но как ты думаешь, что я сделаю теперь? Ты хотел бы, чтобы я просто бросила Габриэллу Марш? Если я не стану возражать, матушкин план сработает. К несчастью, я буду возражать. Я забыла о своих умениях и не приняла предосторожности. Я обесчестила её. Поэтому, несмотря ни на какое сопротивление, которое может оказать матушка, или ты, или отец, я женюсь на ней, если она это позволит. Её брат отшвырнул ногой подсвечник и пошёл к двери. — Только через мой труп, если она согласится, — сказал он. — Она не такая содомийская гадина, как ты. Я не хочу, чтобы ты развращала и порочила её дальше. Где это видано, Зена? Однополый брак? Ты сама-то хотя в это веришь? Лично я против этого! Дверь с грохотом закрылась за Лайкусом. Зена снова опустилась в своё кресло и попыталась совладать с содроганиями, пробегавшими по спине. Она плохо справилась с задачей. Ей нужна была поддержка брата. Без неё Габриэль будет подхвачена противоположными течениями, когда в семье Зены разразится буря. Хотя Зена понимала, что это тщётная надежда, она считала себя обязанной хотя бы попытаться добиться реального сочувствия Лайкуса. Сколько она помнила, её дом был полем битвы между двумя личностями с сильной волей. Теперь это хрупкое, неустойчивое равновесие власти между её отцом и матерью было на грани уничтожения. Теперь, как всегда, ей и Лайкусу придётся стать по разные стороны. — Почему, чёрт побери, мы пытаемся изменить тех, кого любим? — спросила она у пустой комнаты. Она уехала в Индию, хотя её братья и мать старались не допустить этого. Она вернулась домой и оправдала все их худшие опасения. Она уехала в Индию, намереваясь забыть прошлое и начать жизнь заново. После произошедших событий, отцу, полковнику, было в глубине души безразлично, жива ли его средняя дочь или умерла. Она вернулась домой и обманула ту малую веру, которую её отец показал, позволив ей уехать. Но все эти семейные раздоры бледнели по сравнению с хаосом, который возник бы, если бы ей не предоставили свободу. Зена вернулась по молчаливому замку к себе. В каждом коридоре находился по крайней мере один дюжий воин. Тор хорошо сделал своё дело, и полковник, и Лайкус серъёзно отнеслись к тревоге Зены. Хотя насколько они поверили ей? Но пусть её враги наверняка знают, где она теперь, и Габриэль с ней, они никогда не смогут проникнуть за крепкие стены Уилдсхея. Утешаясь этим, Зена взбежала вверх по лестнице и открыла дверь в свою гостиную. Женщина поднялась из кресла, стоявшего перед камином, и повернулась к ней. — Мне не нужны ни извинения, ни объяснения, — сказала она спокойно. — Я хочу только знать, что вы намерены делать дальше. В голове у Зены зашипело, как будто её придавили утюгом, но она присела в риверансе и улыбнулась матери с проказливым видом. — Я не уверена, что это зависит от меня, — сказала Зена. — Но разве не слишком поздний час даже для королевы для того, чтобы спускать шкуру с человека? Пламя свечи отбрасывает красно-золотистые отблески на её тёмные волосы. — Все эти годы я ждала, когда вернётся домой моя дочь. Неужели меня ждёт разочарование? Зена вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Она была больше чем на голову выше матери. Её взгляд упирался ей в грудь, словно королева смотрела сквозь неё куда-то вдаль. — Зачем задавать мне вопрос, на который нет ответа? — сказала Зена. — Мисс Габриэлла Марш в безопасности? Королева села. — От вас? Да, пока что. — Она вам, конечно, не сказала. — Этого и не требовалось. Она как открытый лист. Глаза у неё были такие, словно она перенесла посещение ангела. Вы не только лишили девственности этого ребёнка, вы хорошо над этим потрудились, не так ли? Зена подошла к ней, не в состоянии полностью справиться со своим огорчением. — Если вы, ваше величество, намерены держаться нарочито оскорбительно, я не уверена, что мы многого добъёмся этим разговором. Можно мне сесть? Верьте или нет, но я смертельно устала. Хотя, возможно, я и заслужила попасть под ваш прекрасный нож для свежевания, всем нам будет только хуже, если я не пойму, что к чему. — Вам следовало понимать, что к чему, вчера ночью, прежде чем вы погубили эту девушку и опозорили свою семью. Видят Боги, я надеялась, что это не так, пока не увидела ваши и её глаза и не поняла, что вы отбросили всё, чему я пыталась вас научить. — Вы всегда могли читать меня, как книгу, — сказала Зена. — Я приму наказание, которое вы сочтёте соответствующим. Вы можете отречься от меня, лишить меня наследства, выгнать меня — как хотите. Но вы не выгоните мисс Габриэллу Марш сразу же… — Что позволяет вам думать, что вы можете чего-то требовать от меня, Зена? — Я ничего от вас не требую, но если вы думаете, что ради семейной гордости сможете замять то, что я сделала, вам придётся победить меня. Я не уступлю без борьбы. Ленты затрепетали, когда королева Блэкдаун встала — изящная, чёткая. Шурша шелками, она направилась к выходу. Зена поспешила открыть перед ней дверь. — Завтра утром в десять часов вы явитесь в башню Фортуны ко мне и полковнику. Тогда мы решим, что можно сделать. — Страдание зимним льдом сковало её лицо. — Полагаю, Лайкус уже знает? Зена взглянула на когда-то привычные стены башни Досент и кивнула. — У него был такой вид, будто он собирается обезглавить меня на рассвете. — Не он один, — сказала королева. — Ваше величество, вы не можете презирать меня больше, чем я сама себя презираю. — Этого я и боюсь — отчасти. — Синие глаза наконец-то встретились с её глазами. — Что в действительности произошло на другом конце света, Зена? Не могли бы вы мне рассказать? Зена покачала головой. Ответить ей невозможно, каковы бы ни были последствия. Мгновение королева колебалась, а потом пошла по коридору. Зена прислушивалась, пока стук её туфель не стих. Когда воцарилась тишина и она прислонилась головой к дверному косяку, ей показалось, что кинжал медленно поворачивается у неё в животе. Синие глаза богини тоже затуманились, но только от матеренских слёз. *** Повеление явилось вместе с завтраком. Габриэль проснулась от солнечного света и от того, что Робертс поставила поднос рядом с кроватью. Ей снились сны — сны о рае, который ищет слепая женщина. Несмотря на ясное утро, она вздрогнула. — Королева желает, чтобы вы встретились с ней в башне Фортуны, мисс, в десять минут десятого. Опаздывать не полагается. Я принесла горячей воды, а вот здесь платья леди Зены. Как ужасно, что вы лишились всех своих вещей! Какая буря! — Да, — сказала Габриэль, стараясь проснуться. — Я должна послать записку и поблагодарить леди Зену. Робертс провела рукой по элегантному платью из муслина с узором в виде веточек. — Не стоит, мисс. Леди Зена просила передать, что не стоит вашей благодарности. Значит, ей это не нужно? Ну что ж, нет смысла лежать в кровати и сетовать на то, что она сделала. Она может встретиться с кем угодно, кроме, пожалуй, Зены.