Зена-королева воинов. Ночь греха #1

Зена смотрела в окно невидящим взглядом. Габриэль хочет, чтобы она осталась? « Я, Зена, беру тебя, Габриэль, в жёны, чтобы обладать и сохранять право на обладание… Нет, не обладать. Не сохранять. Только чтобы страстно желать. Да искупится браком грех наш… ». Конечно, Габриэль права. Пока корабельная лодка не придёт за ней, будет лучше для Габриэль, если Зена не продемонстрирует, что презирает её. Но может ли воительница положиться на себя, что, оставшись с ней под одной крышей, не потеряет себя полностью в этом серьёзном зелёном взгляде? — Я должна показать вам дом, — сказала Зена. — Если вы не хотите, это сделает экономка. Зена повернулась и посмотрела на неё. Габриэль выглядит спокойной, улыбается, глядя на котёнка, как он мчится прочь, задрав хвост. — Нет, — сказала Зена. — Я с удовольствием. Кончик носа блондинки сморщился, когда её улыбка обратилась теперь и на неё. Улыбка приковала внимание Зены, тронула сердце. — Тогда мне бы очень этого хотелось, — сказала Габриэль. Зена пошла впереди, стараясь сосредоточиться на доме, отринуть безумие своих чувств. Зена никогда не обращала внимание на Родошориан-Корт. Зена знала, что всё это будет принадлежать ей. В детстве Зена провела здесь какое-то время. Почему Зена никогда не думала, что ей придётся здесь жить? Теперь, когда день превращался в сырой вечер, комнаты приветствовали её, как тёплый огонь приветствует странницу, возвращающуюся после бури. Лестницы поскрипывали, как шутки старых друзей. Двери открывались в спокойствие и шептали обещания согласия. И пока они обследовали одну комнату за другой, её молодая жена начала светиться, как будто под кожей у неё разгоралось зарево. — Здесь ваша спальня, — сказала Зена наконец. Её любимая комната, она простиралась во всю ширину дома с юга на север, открывая обзор местности через три набора окон. Там была кровать с пологом на четырёх столбиках. Два диванчика стояли по обеим сторонам камина, где весело горел огонь. Если не считать красоты полированного красного дерева, всё в комнате было окрашено или обито тканью цвета слоновой кости или белого. Кроме этого — так же неожиданно, как внезапно грянувшая песня, — необыкновенный ковёр заполнял середину комнаты. Ковёр оживляли роскошные восточные образы, окрашенные птичьим пением и запахом цветущих вьющихся растений. Словно огонь, ковёр отбрасывал тёплый свет на стены с лепкой. Габриэль стала в дверях. — Мне казалось, вам это понравится, — заметила Зена, — хотя вы можете выбрать любую комнату, конечно. Габриэль подошла к кровати и потрогала белые занавеси. — Я не знаю, что сказать. Где вы нашли время подумать о том, что может мне понравиться? — Мне пришлось послать приказ открыть дом. Сообщить прислуге, какие кровати, какие камины… Зена ощутила странную неуверенность, словно ей действительно станет больно, если Габриэль отвергнет выбор, но девушка повернулась к ней, её глаза блестели. — Я думаю, что красота комнаты проистекает из её простоты, — сказала Габриэль. — Но этот великолепный ковёр заполняет пространство, как биение сердца. — Он вам нравится? Блондинка улыбнулась. — В такой комнате можно танцевать, — проговорила девушка. — Мне она очень нравится. Очень. Благодарю вас, Зена. Воспарив сердцем, Зена повернулась и распахнула дверь. — Тогда я надеюсь, что подарки вам тоже понравятся! — Подарки? — Свадебные подарки. Внизу. Где нас, кроме всего прочего, ждёт трапеза. Габриэль спустилась следом за ней в маленькую гостиную, обшитую дубовыми панелями, комнату, где Зена провела в детстве много спокойных и счастливых часов. Перед огнём был накрыт стол на двоих. Не официальное пространство столовой, просто интимный ужин для четы в их брачную ночь. Высокий профессионализм греческих слуг никогда не перестанет изумлять Зену. Два сундука стояли у стены. Габриэль села в шезлонг, а Зена откинула крышку первого. Она сунула руку внутрь и вынула стопку книг и брошюр. — Почти всё, что было опубликовано об ископаемых ящерах, — сказала она. — Статьи о последних исследованиях. Книги по анатомии, геологии. Всё, что, по моему мнению, может помочь вам в изучении окаменелостей. Габриэль побледнела, потом покраснела, как роза. — Вы подумали и об этом? Для меня? Блондинка подошла и стала на колени рядом с сундуком, а потом заглавие за заглавием сопровождала восклицаниями. Прижав к груди несколько больших томов, девушка вернулась к шезлонгу. — Ах, как мне хотелось прочесть вот это — и это! Но как вы смогли собрать всё это так быстро? — Я приказала сделать это, как только мы приехали в Амфиполис, — власть Блэкдаунов. Габриэль провела рукой по обложке иллюстрированного трактата и улыбнулась: — Благодарю вас, Зена. — Вы не хотите узнать, что во втором сундуке? Габриэль рассмеялась: — Лучше этих книг ничего не может быть! — Для ума, — сказала Зена. — Но что насчёт духа? Она открыла вторую крышку и выбросила оттуда буйство цвета: сине-зелёный шёлк, на котором серебряной нитью были вышиты крошечные цветочки; бледный, мягкий, как шёпот, нефрит с маленькими золотыми птичками; чистый, почти прозрачный с белым рисунком на белом фоне, где призрачные драконы изрыгают своё сжигающее снег дыхание под призрачными деревьями с листьями, похожие на пальмовые; потом красный, потом кремовый, потом жёлтый… Зеной овладело что-то похожее на безумие. Она подошла к своей молодой жене и начала разворачивать один рулон цветного шёлка за другим, как будто хотела отбросить её простое платье и расшить его чувственностью. — Вот, — сказала Зена, когда синий, золотой и зелёный каскад свесился с колен блондинки. — Королева пришлёт портниху, но я привезла эти ткани для вас с другого конца света. Пальцы блондинки блуждали по тонкой вышивке — тонкой, как паутина, и её лицо вспыхнуло — прекрасное, безумно желанное. — Не для меня, — возразила Габриэль. — Тогда вы обо мне ещё не знали. — Вздор! Это всё для вас. Они предназначались вам, когда я их покупала. Просто тогда я этого ещё не понимала. — Зена задрапировала её плечи садом мелко вышитых цветов. — Этот сине-зелёный в цвет ваших глаз, когда вы сердитесь. — Сержусь? Зена рассмеялась: — Да! Габриэль провела пальцами по шёлку, поднесла газ кремового цвета к лицу и провела им по щеке. — Но сейчас я не сержусь. — Значит, будете сердиться, — сказала Зена. — Я женилась на вас, но обещала вас оставить. Вы рассердитесь. Габриэль встала. Шелка скользнули вниз и образовали водоём, окраской схожий с кушеткой позади неё. — Почему я должна сердиться, если всё, что произошло, началось по моей вине? Зена схватила её обеими руками. — Не надо быть такой кроткой, Габриэль! — Сегодня день моей свадьбы, — сказала Габриэль, сжав её пальцы. — Я буду настолько кроткой, насколько мне хочется. От волос блондинки исходил запах: невинность лаванды и розмарина, сладко запретные. Тёмный пульс забился под кожей Зены, тяжёлый, жаркий и отнюдь не невинный. Зене страшно хотелось поцеловать её, но она балансировала на лезвии ножа между двумя желаниями. Зена жаждала её. Или Зена жаждет — чего? Свободы? — Не хотите ли ещё чего-нибудь в качестве свадебного подарка? Габриэль покачала головой: — Нет. Ткани очень красивые. Книги ещё лучше. Я вообще ничего не ждала. Дверь отворилась, и Зена отошла от молодой женщины. *** Габриэль оглянулась. Слуга внёс поднос. Зена подвела её к столу. Слуги вносили череду изысканных, старательно приготовленных блюд. Габриэль клевала всё, ела ровно столько, чтобы Зена не заметила, что никакого аппетита у неё нет. Она потеряла Зену. Зена уедет в Азию и никогда больше не вернётся. Конечно, Габриэль может начать новую одинокую жизнь в этом чудесном доме. Габриэль не жалела о том, что потеряла Пердикаса и даже Хоторн-Аксбери, Потейдию. Она — леди Габриэлла Деворан Сент-Джордж. У неё будет столько возможностей. Но это будущее ещё не началось по-настоящему, а настоящее было всё ещё очень живо. Наконец со стола убрали скатерти, и слуги ушли. Свет пламени плясал на серебряном блюде оранжерейных фруктов, сверкал на гранях графина с вином. Габриэль перебирала горсть виноградин, раскладывая их по своей тарелке с золотым ободком. Зена мучитильно красива, она рассказывает разные истории, пьёт дорогое вино, развлекая её, как будто она посторонняя. Её пальцы, ласкающие ножку бокала, красивы. Её улыбка прекрасна, порочна, как у падшего воина. Если протянуть руку через стол, можно прикоснуться к ней. Габриэль опустила веки, словно отгораживаясь от солнца. « Ты должна пройти через это, Габи! Хватай жизнь обеими руками! Даже если это означает, что, когда она уедет, твоё сердце разобьётся ». Габриэль открыла глаза и стиснула руки, лежавшие на коленях. Её тёмные волосы рассыпаны по плечам. Она лукаво улыбнулась, и сердце у Габриэль замерло. — Я знаю, чего бы мне хотелось, — сказала блондинка. — В качестве свадебного подарка? Я подарю это вам, если это в моей власти. — Вы обещаете? — Да, и что же это? Руки у неё задрожали, ладони слегка вспотели. — Я хочу вас. Зена застыла на месте, словно услышала поступь подкрадывающегося зверя. Почти пустой бокал выскользнул из её пальцев. Вино ручейками разлилось по полированному столу. — Я не имею на вас права как на жену. Я могу уехать в любой день. Вы, вероятно, никогда меня больше не увидите. Вы не такая, как я. Габриэль вздёрнула подбородок, стараясь справиться с паникой. — Стало быть, откуда вам знать, что я не такая? Я согласна. Вы отняли у меня жизнь, встряхнули её и расплескали по этим новым руслам — я согласна. Но разве вам не кажется, что я имею право на утешение — на последнюю ночь с вами? — Вы снова выйдете замуж, вы заведёте нормального мужа и ребёнка. Вы не содомийка. — Нет, не выйду. Даже если вы погибните, я больше не выйду замуж. Если вы не подарите мне ночь сейчас, я никогда больше не узнаю тайные желания своего тела, Зена. Пустой бокал брюнетки подкатился к блюду с фруктами. Руки сжались так, что костяшки побелели. — Я обещала себе, что не… — Почему же? Мы ведь женаты. — Да, — сказала Зена и внезапно опустила голову на руки. — Вы правы, я не могу лишить вас такого желания. Сердце у Габриэль гулко забилось. По коже пробежала волна жара. — И ещё мне хочется узнать побольше о том, чего я не знаю. Если только вам это не неприятно… Зена опустила руки и подняла голову. К удивлению Габриэль, она улыбалась. — Дорогая моя девочка, ничто, связанное с вами, не может быть неприятно для меня. На самом деле вы очень даже приятны мне. — Вот как? — Если я и колебалась, то лишь потому, что сказала себе, что для вас будет лучше воздержание. Я пыталась вести себя благородно. Но, помоги мне Бог, Габриэль, я не чувствую в себе никакого благородства. Вы как-то сказали, что я герой. Чёрта с два я герой! Я обыкновенная содомийка, и я хочу вас с потрясающей душу силой. Разве вы этого не понимаете? — Я не знаю, почему вы считаете, что сдержанность благороднее всего. Потому ли, что существуют порочные вещи, вещи, которых я не должна знать? Зена подняла брови: — Порочные вещи? — Которые две содомийки делают вдвоём. — Габриэль начала декламировать по памяти. — « Можете ли вы отрицать, что были добровольной ученицей у самых бесстыдных куртизанок и наложниц? Что вы вступали в связь с каждой похотливой, экзотической женщиной от Греции до Азии, которая предлагала вам свои развратные обьятия? ». Это из-за этого? Зена отвела глаза, губы её немного сжались. — Господи! И веря всему этому, вы всё же просите меня показать вам? Габриэль подалась вперёд, зная, что лицо у неё пылает, как свеча. — Почему ваша матушка произнесла эти ужасные слова? Правда ли это, в конце концов? Зена снова посмотрела на неё. — Не та правда, какую имела в виду моя мать. Мне всеми фибрами моего существа хотелось бы показать вам это, Габриэль. — Зена покусала губу и закинула голову назад, преисполненная изумления. — Увы, я не знаю, что означают <<развратные обьятия>>. — Но королева что-то имела в виду, говоря это, — сказала Габриэль. — Матушка играла. Она хотела, чтобы я призналась в грехе, чтобы она могла простить меня и принять свою блудную дочь обратно в обьятия семьи. Я не поддержала игру. Разговор шёл не о сексуальности, а о власти. — О власти? — Моей матери хотелось выяснить, может ли она по-прежнему руководить мной. Я показала ей, что это невозможно. И ещё я попыталась показать ей, что мы можем по-прежнему любить друг друга. — Но Лайкус согласился с ней, и Пердикас тоже. — Со всей этой болтовнёй о чистоте? — И словно только что заметив его, Зена протянула руку к своему бокалу и поставила его как положено. Пальцы у неё стали липкими. Всё ещё смеясь ей в глаза, Зена слизала следы вина. — Что, скажите, может быть нечистым у тела? Ни одна из древних восточных религий не учит такому вздору. — Значит, вы действительно стали чужеземкой? Именно этого боится ваша матушка, да? — Грецию словно охватывает безумие. Всякий разводит эту новую философию стыда и неведения. Когда распутным двором правил принц-регент, ханжество не было в чести. Это, конечно, была не та непристойная, весёлая Греция времён древних воителей и королей или остроумная, безнравственная Греция времён Элозария Второго. Но лицемерному требованию чего-то называемого чистотой женщины теперь все мы должны подчиняться. Хотя греческие вечерние платья обнажают больше женского тела перед мужскими и содомийскими взглядами, чем любая женщина Востока сочла бы приличным. Габриэль посмотрела на своё платье — одно из платьев Зены, оголяющее плечи. Приглашение, чтобы Зена смотрела на неё с желанием? — Вы хотите сказать, что все мы лицемерки? — Бога ради, почему мы должны демонизировать любовные ласки? Что могут делать вдвоём любовницы такого, что можно назвать развратным, разве только одна из сторон не может или не хочет искренне согласиться с этим? Габриэль хочется верить Зене. — Тогда почему вы думаете, что было неправильным предаваться любви со мной в коттедже или позже, у фонтана? — Потому что вы не знали, на что соглашаетесь. — Но я не просила вас остановиться, даже когда начала понимать. Я не ребёнок и не дура. Если вы согрешили тогда, я была равной участницей в этом. Откажите мне в этом, и мы окажемся в тупике. — Нет, я не отказываю вам в этом, хотя не думаю, что кто-то из нас действительно думал о последствиях. — Ну, я — то разумеется, не думала, — сказала Габриэль, собравшись с духом и улыбаясь ей. — И всё же это случилось, и теперь я хочу узнать больше. Зена взяла графин и снова налила ей вина. — Что именно вы хотели бы узнать, леди Габриэль? — Всё, чему вас научили экзотические дамы. Если только вам не будет неприятно показать мне? Зена радостно засмеялась. — Нет, — сказала она, — это меня не огорчит. — Она подняла свой бокал и проглотила вино, и пламя заиграло на витой ножке. — Моя дорогая Габриэль, в данный момент мне очень хочется расстегнуть все эти глупые греческие пуговицы и овладеть вами, устроив оргию развратного наслаждения. Мне только желательно быть уверенной, что вы сказали всё это серьёзно. — Я доверяю вам. Даже в таких вещах, которые ваш брат счёл бы порочными. — Ничего порочного нет, хотя есть практики, которые Лайкусу показались бы непристойными. — А вам — нет? — Нет, если это просто способы найти наслаждение. — Стало быть, что бы ни делали любовницы, это не может быть греховно? — Нет, разве только вы решите, что вам что-то не нравится или вы предпочитаете не эксперементировать. — Вся наука стоит в эксперементах, — сказала Габриэль, призвав на помощь безумную браваду, — если мне что-то не понравится, я вам скажу. Зена поставила свой бокал и обвела пальцем его край. — И всё же мне кажется, что вы немного побаиваетесь. — Ну и что? Даже если теперь я холодею от ужаса, чего здесь бояться? — Только одного — я очень старалась не усложнять наши отношения. Мой корабль в Индию может прийти в любой день. Я дам вам это, если вы настаиваете, но большего я не могу предложить, Габриэль. — Вы можете дать мне всё это сейчас. Это мой свободный выбор. — Я дам вам всё, что смогу, в эти несколько оставшихся дней, пока мы вместе. Если вы скажете <<хватит>>, я остановлюсь. Габриэль дрожала, охваченная таким ужасом, словно ей предстояло шагнуть с утёса. — После этого я буду уже другой. Я изменюсь, да? — Да. Вы станете другой. Всё равно хотите рискнуть? — Да, Зена. Хотя я понимаю, что вы хотели не этого, хотя я понимаю, что это ничего не уладит, в конце концов, но теперь я всё же ваша жена. И вряд ли я попрошу вас прекратить. Зена поднялась из-за стола. Кожу блондинки стало пощипывать от ожидания — она словно ожила для жаркой чувствительности. Габриэль её любит. Габриэль хочет её с ужасающей силой. Вначале она стыдилась признаться самой себе, что испытывает к ней. Ей не верилось, что такое возможно. Но видя её, слыша её, смотря на неё, Габриэль постепенно осознала, что не сможет дальше жить без неё. Зена стала смыслом и целью всей её жизни. Зена украла её душу. Габриэль ждала, что если Зена не вернётся к ней, это разобьёт ей сердце. Иногда Габриэль даже казалось, что они уже где-то встречались и знакомы очень давно… — Ну что ж, прекрасно. — Пальцы брюнетки погладили её шею сзади. — У меня больше не осталось аргументов. Давайте любить друг друга без всяких ограничений. Габриэль молча кивнула. Зена сняла с себя прозрачную белую шаль, потом нагнулась и прошептала ей на ухо: — Но сначала мы должны сделать заклинания на счастье. — Заклинания? — В Китае драконы разбрасывают огромные жемчужины счастья по небу. Мы обязательно должны пробудить дракона счастья. Я думаю, вот здесь, на внутренней стороне вашего локтя. — И Зена провела ладонью по рукаву её платья. Огонь согрел ткань платья брюнетки и озарил чудесные черты её лица. Габриэль смотрела, как она расстёгивает ряд крошечных пуговок, идущих от запястья к локтю. Потом брюнетка закатала рукав, чтобы провести пальцем по её коже. Её чётко очерчённые, красивые пальцы тепло блестели в мерцающем свете. Габриэль глубоко вздохнула и отдалась ощущениям. Однако, несмотря на всё то, во что она, как ей казалось, верит, Габриэль чувствовала себя порочной. Распутной, порочной и падшей. Зена стала на колени позади неё, положила её запястье себе на колено, потом окунула палец в вино, разлитое по столу, и начертала ряд изящных символов на её коже. Точно древние руны, выточенные из рубинов, таинственные знаки горели на её белой коже. — На счастье? — спросила Габриэль. — На счастье. — Знаки шли один за другим от запястья до локтя. — Вот этот знак означает мудрость, а этот — милосердие. — Зена осторожно подула на знаки из вина, по коже блондинки побежали мурашки. — Вот это изобилие, а вот здесь знак долгой жизни и счастья. — Вот как? — сказала Габриэль. — Я буду носить их всегда? — Да, хотя сейчас я их слижу. И брюнетка провела кончиком языка по руне из вина, означающей долгую жизнь. Какое это было наслаждение! — Ах! — сказала Габриэль. — Боги мои! Небесно-голубой взгляд из-под густых тёмных ресниц пригвоздил Габриэль к месту, словно она была овцой, обречённой на заклание, добровольно предлагающей себя божеству тигриц. — Так я разделяю счастье с вами. Ничто теперь не разлучит нас даже после смерти. Мы всегда будем вместе в любой жизни. Зена по-прежнему не сводила с неё глаз, а губы двинулись дальше, осторожно слизывая по одному символу из вина за раз. Её порочный воин — довольная, пылкая, сосредоточенная только на её наслаждении. — Теперь милосердие, — сказала Зена, целуя её выше, почти у сгиба локтя. Волны дрожи пробегали и пробегали по телу блондинки, — казалось, что брюнетка целует её везде, даже в самых запретных, невообразимых местах. — А теперь мудрость! Габриэль таяла на своём стуле, как свеча, поставленная слишком близко к огню. — Вот, — сказала Зена. — Теперь мы не можем сделать ничего неразумного, но, наверное, нам следует нарисовать для уверенности больше символов счастья. — О да, — сказала Габриэль. — Да, прошу вас. Всё ещё глядя на неё, Зена присела на корточки — глаза сверкали весельем и пониманием. — Да, прошу вас? — повторила она, усмехаясь. Габриэль закрыла пылающее лицо руками. — Мне это понравилось. Я не думаю, что это дурно. — Тогда мы попробуем кое-что ещё. Это вам может понравится. — Зена взяла её правую ступню и сняла с неё туфельку. Её рука скользнула вверх к самому бедру. — Здесь, — сказала Зена, поднимая её юбку выше колена, — нужно обеспечить побольше счастья здесь. Габриэль и раньше была перед ней голой. Они содомийствовали у фонтана. Но позволить ей задрать на себе юбку за обеденным столом! Хотя подол платья и прикрывал самые сокровенные места, ладонь воина гладила её так, словно Зена ощущала бесконечный восторг к мускулам и мягкой плоти. — А если войдёт кто-то из слуг? — Вопрос этот прозвучал чуть слышно от волнения. — Если они войдут, то сразу же уйдут, но сюда никто не придёт. Лицо у Габриэль пылало так, что могло бы поджечь лес. Зена снова окунула палец в вино. — Ах, — сказала Габриэль. — Вы, конечно, ничего не собираетесь писать здесь? Весёлость обозначилась на губах и в глазах брюнетки. — Разумеется, собираюсь! Габриэль вцепилась в стул обеими руками, а Зена начала чертить руны из вина на внутренней стороне её бедра. — Двойственность Созидающих Небес, — сказала она. Потом сотворила ещё набор чёрточек. — Гора остаётся, когда пламя вздымается над ней, — странница, чей единственный отдых — внутри. — Мне не придётся странствовать, — сказала Габриэль сдавленным голосом. — Но вам — придётся, мне нужно бы начертить это на вас. — О, вы будете странствовать! — Безумное веселье послышалось в голосе Зены. — Я отвезу вас во всевозможные новые места. Нога блондинки, лежавшая на колене брюнетки, задрожала. — Сяо Чу — Смиряющая Власть Малого. « Мягкий ветер и созидающее небо, когда облака собираются. Мягкость должна смирять решительность ». — И Зена начертила ещё один знак наслаждения на её горячей коже. Габриэль не хотелось, чтобы она останавливалась. — Тхай — небо и земля соединяются в гармонии, создавая мир. А теперь, чтобы разделить это с вами… Кончик языка брюнетки, слизывая следы вина, коснулся Двойственности Созидающих Небес, и с губ блондинки сорвался вздох, похожий на благословение. Зена поцеловала руну для Странницы. Губы её задержались на Смиряющей Власти Малого, потом двинулись выше, слизнули Покой, и вот тёмные волосы уже рядом с краем её юбки. По всему телу Габриэль бежали мурашки. Она плавилась в её руках, как воск. — Хотите большего? — спросила Зена. Габриэль кивнула, не в силах говорить. Глаза Зены — непроницаемое небо. Она подняла блондинку на руки и понесла на кушетку. Кушетка пылала ярким шёлком. Зена думала только о своём возбуждении — о желании этой греческой молодой женщины, которая не знала ничего, кроме <<да>>. Её жены! Зена посмотрела на её пылающие щёки. Габриэль легла как пушинка, её голова лежит на плече брюнетки, ноги свесились. Габриэль зарылась лицом в лиф её платья и вздохнула. Ужасная боль замкнулась вокруг сердца брюнетки, словно оно готово разбиться. Может быть, и Зена будет разбита, как нефритовый конь Лайкуса, но сначала она даст ей этот серьёзный урок. Даже если Зене придётся употребить всю свою выучку, чтобы сохранить под контролем хрупкие границы своей души. Зена усадила её на кушетку. Буйство шёлка пылало чувственными цветами. Габриэль горела, как бумажный фонарик в тихую ночь. Её собственные чувства начали исчезать, словно их поглощали ощущения, толпящиеся в её голове. Огонь потрескивал, но шум становился всё слабее, превращаясь в далёкое эхо. Дым, вино, лаванда смешались в один запах, который рассеялся в небытии. Всё её существо сосредоточилось в силе желания. « Странница должна всегда угождать другим. Чужая в чужой стране, забывшая, что она странница, обретёт только слёзы ». Зена расшнуровала её корсет. Медленно-медленно её прекрасное белое тело появилось из своего панциря, и она осталась в одной лишь тонкой сорочке. Шёлк льнул к ней. Белый дракон пылал огнём на её голых руках. Золотые птицы трепетали под её ногами. — Второе бедро ревнует, — сказала Зена, — ему хотелось бы иметь собственные письмена. — Да, — сказала Габриэль, закрывая глаза рукой. — Да, Зена. Зена подошла к столу, взяла свой бокал, заглянула на мгновение в красноватый напиток, словно он был огнём свечи, которая ищет своё горячее колеблющееся отражение. « Странница находит покой, только погрузившись в себя. Если я колебалась, то лишь потому, что сказала себе, что воздержание было для вас лучше ». Неужели Габриэль не поняла, что Зена лгала? Зена сдерживалась не ради неё. Как могло то, что происходит между ними, причинить Габриэль вред? Нет, Зена сдерживалась из-за собственной трусливой слабости, потому что, если Зена станет ласкать её со всем своим умением, страстью и знаниями, она не знает, что произойдёт с ней самой. Да, Зена хочет рискнуть, но только потому, что должна. Зена должна дать ей то, о чём она просит, и Зена охвачена вожделением, пылом и безумием. Габриэль не оставила ей никакого выбора. Зена подошла к кушетке и улыбнулась: — А теперь распределим вот эти. И начала чертить китайские иероглифы на внутренней части её левого бедра. При этом Зене приходилось старательно удерживать себя на грани между самоконтролем и самопотерей. Кожа блондинки под языком брюнетки была горячей, сама Габриэль дрожала, как струна. Соски натянули ткань сорочки. Двойственность. Осторожность. Покой. Инь и ян, вечно кружащиеся в космическом танце. Обеими руками Зена подняла её юбку вверх и провела по мягкому пуху, скрывающему её сокровенное место. Улыбнулась — пылающее пламя женского рвения, опустила голову, чтобы попробовать её. Габриэль напряглась на мгновение, потом открылась её ищущему языку. Зена целовала её, наслаждалась, давая и получая бесконечное волнение. Габриэль стонала, стискивала её волосы, сжимала руками шёлк кушетки, корчилась. Затоплённое напряжённостью наслаждения, тело брюнетки отвечало в лад. — О, — задыхалась Габриэль. Ум Зены воспламенился. Самая суть его стремилась к её наслаждению, пока наконец Габриэль не дёрнулась судорожно под её губами, закричав, точно женщина, раненная в самое сердце. Зена тоже достигла высшей точки, не менее яркого экстаза в точке освобождения — теперь Зена могла этого достигать снова и снова, если ей того хотелось. Габриэль медленно открыла глаза. Влага блестела на её пылающих щеках. Её зрачки были расширены, как отражения ночи. — Ах, — сказала блондинка, краснея, как шиповник. Она покусала губу и хихикнула. Забавное, расслабленное, блажённое хихиканье. — Это, конечно, очень порочно? — Вы так думаете? Розовый цвет шиповника превратился в красный цвет лихниса. — Я это знаю. Неудивительно, что общество сговорилось удерживать леди от таких знаний. — Неудивительно? Но мы же обе леди, ведь так? Кончик носа блондинки сморщился. Она была хороша, настолько же желанна, насколько охвачена желанием, и, вероятно, опасна для странницы, как сирены. Как Одиссей не смог вынести пронзительной красоты их песни. Хотя, конечно, Габриэль не поёт, а только улыбается — улыбается, как кошка при виде сливок. — Потому что после этого, — с серьёзным видом сказала Габриэль, — какая содомийка не захочет повторения? — Значит, вы прощаете мне греховные привычки, леди Габриэль? Вы разрешите мне показать вам ещё нечто более порочное? Габриэль свернулась на покрытой шёлком кушетке и посмотрела на Зену из-под сонных век. — Разве может быть ещё больше? — Преимущество быть содомийкой в том, что всегда есть нечто большее. — А разве это так? От жаркого наслаждения всё в ней ещё горело. — Почему бы нам не выяснить это? — ответила Зена вопросом на вопрос. — Да, — согласилась Габриэль, улыбаясь припухшими губами. — Да, прошу вас.