Рождённый Силой

Следующие два месяца счастливое блаженство не покидало тогруту. После ночи, проведённой с бывшим учителем, ей стало понятно, что любви к Лаксу никогда не было. Большее из чувств, испытанных к нему Асокой — мимолетная симпатия. Настоящая же любовь пришла к девушке только сейчас. Она могла думать об Энакине круглые сутки, и при любой мысли о нём душа замирала в нежном трепете, а на губах расплывалась лёгкая улыбка. Любой, увидевший в этот момент, мог безошибочно угадать, что перед ним бесконечно счастливый человек, чьё внутреннее свечение видно за много километров. Конечно, жизнь джедая не позволяет посвящать много времени личным делам, и, тем более, запрещает любовные отношения, поэтому днём им приходилось прятать свои чувства друг к другу. Только во время совместных заданий влюблённые могли побыть вместе, и ещё, разумеется, ночи целиком принадлежали только им одним. Это было их самым любимым временем. Тёмная корусантская ночь с её серебристыми звёздами срывала все маски, стирала границы. Для неё не существовало правил и условностей. Там не бывает правильного и ошибочного. И каждый, сорвав наконец надоевшую в течении дня оболочку, может стать тем, кем он родился, настоящим. Так и любовь, днём сжатая, словно пружина, ночью проявлялась во всем своём объёме. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, подаренный ими друг другу, служил щедрой наградой за дневную сдержанность. Единственными свидетелями этой страсти были небесные светила. И только одно омрачало счастье тогруты. Спустя несколько недель, Асока стала замечать у себя странные вещи, которых до сих пор никогда не было. По утрам ей стало тяжелее вставать, спать хотелось круглые сутки, и совершенно пропал аппетит, а любая еда вызывала неприязнь. И плюс ко всему, резко обострилось обоняние. Например, когда Тано подошла к окликнувшему её капитану Рексу, едва удержалась, чтобы не вывернуться наизнанку. После Войн Клонов капитан начал много курить, что не слишком хорошо сказалось на его здоровье. И он, вроде бы, планировал бросить. — Фу, Рекс, ты опять куришь! — всё-таки возмутилась Асока, — Обещал же бросить! — Да бросаю я, честное слово, — отбивался несчастный клон. — Не ври! От тебя табаком за километр разит! — Коммандер, я выкурил всего одну сигарету, три часа назад! Но тут клона отозвали товарищи, а Тано решила навестить подругу, а заодно и спросить, может быть, та сумеет объяснить, такое странное состояние. Падме обнаружилась в собственном кабинете. Однако, едва взглянув на неё, Асока сразу забыла о намерении рассказать о своей проблеме. Вид у сенатора был совершенно убитый и непривычно растерянный. Это было вдвойне странно и шло в разрез со всегда спокойным и уравновешенным характером Амидалы. Тогрута присела рядом и посмотрела ей в лицо. — Падме, у тебя что-то произошло? — А, это ты, Асока, привет. Да так, ничего, всё в порядке, — отводя взгляд ответила Амидала. Присмотревшись к ней повнимательней, девушка заметила, что блестящие каштановые волосы Падме сильно потускнели, а вечно идеальная причёска стала будто бы не такой живой, бессмысленной. Кожа на лице бледная и тонкая, возле глаз виднелись синие сеточки сосудов. А в самих глазах, казалось, навеки поселилась безысходность. — Падме, я всё вижу. Не заставляй меня читать твои мысли. — Асока, ты многое ещё не понимаешь... Вот, когда полюбишь кого-нибудь так, что будешь готова забыть обо всем на свете, только, чтобы быть с ним, тогда поймёшь. — Ошибаешься, — немного обиделась Асока, — я знаю, о чем ты говоришь! Я уже люблю! Он самый лучший, я ради него на всё пойду! Услышав это, Падме опустила глаза, в которых едва заметно блеснули слезы. Асока заметила это и, слегка приобняв подругу за плечи, другой рукой провела по её спутанным волосам. — Ты с мужем поссорилась, — догадалась Асока. — Всё намного хуже, — всхлипнула Падме ей в плечо, — мы расстались! Он меня больше не любит... — Не говори глупостей, как можно тебя не любить? — старалась девушка её успокоить. Но Падме и не думала приходить в себя, продолжая твердить своё. — Он разлюбил меня, мы уже почти три месяца живем порознь. Только по документам супруги. Я, как последняя дура, хожу за ним везде, а он одно твердит: дай развод. А я не хочу! Понимаешь? Не хочу этого развода! —выкрикнула Падме, до боли сжав руки тогруты. Асока от неожиданности немного отпрянула. — Падме, — начала она проникновенно, — раз уж такое дело, то, может быть, не стоит тебе так унижаться, встретишь другого человека, который будет тебя любить. — Не всё так просто. Видишь ли, мы тогда разругались из-за того, что он стал слишком много времени посвящать работе. Я сильно накричала на него и прогнала из своей квартиры. Потом, когда остыла, хотела помириться, но никак не могла его застать, всё время был занят. И вдруг пришёл сам и попросил развод. Асока, это ужасно! Я ведь люблю его и не хочу терять! — А кто он, твой муж, возможно я его знаю? Падме замялась и, отведя глаза в сторону, несколько поникла. — Прости, я не могу сказать. Мне тяжело произносить его имя. — И что же ты так вцепилась в него? — Асока, дело в том, что сегодня я узнала одну вещь. Мне стало плохо во время заседания. Представляешь, читаю доклад, и вдруг перед глазами как поплывет! Меня с трибуны просто снимали, сама не могла слезть. Отнесли в медкорпус. И вот, там мне сказали, что я беременна, срок двенадцать недель. Это случилось незадолго до ссоры. — А вот это уже серьезно, — авторитетным тоном произнесла Асока, — немедленно расскажи всё ему, он должен знать! Назначь встречу и иди прямо сейчас! Где там твой коммуникатор? — Асока, не смей! — выкрикнула сенатор, хватая тогруту за руку, дернувшуюся к коммуникатору, висевшему у неё на поясе, — Я сама! Ты знаешь, мне кажется, у него другая. Обломать бы ей рога! — Почему рога? — пробормотала Асока, зачем-то потрогав свои монтраллы. — Да так, просто. — Тогда, тем более, звони ему! И ничего не бойся, поняла? Ребёнок — это важно. Падме неожиданно послушалась и, сняв с пояса комлинк, принялась торопливо набирать что-то на сенсорном экране. Спустя пару минут напряженного ожидания, комлинк блеснул голубоватым огоньком и тихонько пиликнул, оповещая об ответе на сообщение. — Сегодня в шесть вечера, во дворе здания сената, — зачитала вслух Падме. — Ну вот и хорошо, а теперь иди и приведи себя в порядок! Ты должна быть самой красивой, чтобы он видел, от чего отказался. Проводив подругу до уборной, Асока медленно пошла по тихому коридору. В голове теснилось много мыслей. Она сильно переживала за Падме. Как пройдёт её встреча с мужем, помирятся ли они? Однако, не меньше этого её беспокоило и то, что происходит с ней. — А вдруг я чем-то больна и это неизлечимо? Что же теперь, умирать? Как не хочется думать о смерти, мне ведь только восемнадцать. Асока остановилась возле фонтана и стала задумчиво смотреть на воду. В зеленовато-серой глубине отражалось и небо, и деревья, и лицо тогруты, склонившейся к воде. Тут, с одной из веток сорвался листок и, упав в фонтан, заставил идеально ровную, как зеркало, водную гладь пойти рябью. Четкие линии отраженных предметов в тот же миг разлетелись по поверхности на множество мелких пестрых кусочков и, закружившись хороводом, слились в одно непонятное целое. Асока заворожённо смотрела на это действо, пока не ощутила вдруг резкое головокружение. Такое сильное, что стоять тяжело. — Асока, ты, случайно, не видела... — услышала она голос Оби-Вана, прозвучавший, будто из другого мира, но что именно он хотел спросить так и не узнала, поскольку, тотчас же стремительно провалилась в бездонную чёрную яму. Придя в себя, Асока обнаружила, что лежит на узкой кушетке, обтянутой бордовой тканью. Правая рука согнута в локте, прижимая пропитанную спиртом салфетку. Напротив, за письменным столом сидела немолодая твилекка в медицинской униформе и что-то писала. Почувствовав, что на неё смотрят, она повернулась в сторону кушетки. — Ну вот, наконец-то очнулась, а то всех перепугала. — А что со мной произошло? — спросила Асока, неловко поднимая голову. Врач заметила это и, положив ей руку на плечо, заставила вернуться в прежнее положение. — Обморок у тебя был, лежи, рано ещё тебе вставать. Похоже, ты не из тех, кто балует себя сном и излишним отдыхом, — скорее констатировалась, чем спросила женщина. — Просто, время сейчас такое, — неумело оправдывалась Асока. — Время временем, а себя беречь надо, с таким низким давлением шутить нельзя. Обмороки станут меньшей из твоих проблем, если ты сейчас же не начнёшь нормально спать и продолжишь взваливать на себя непосильную работу! И куда только смотрит отец ребёнка? — В смысле? Какого ещё ребёнка? Я ничего не понимаю! — произнесла Асока с недоумением. —Так ты ещё и не знаешь! Ну значит обрадую: ты беременна, срок семь-восемь недель. «А у Падме двенадцать» — отчего-то подумала Асока. — Но, как же так? Мы же всегда... «Предохранялись» она не сказала, вспомнив первую ночь, когда всё было спонтанно, и никто не вспомнил о такой мелочи. — Силе виднее, когда этому случиться, — философски сказала женщина. В конце концов Асока уговорила её никому не говорить о своём положении, так как хотела сначала сама привыкнуть к мысли о нём. Вставать ей сегодня запретили, поэтому Тано вызвала Энакина, чтобы он её забрал. — Осторожно, уронишь — предостерегла его Асока, когда он легко поднял её с кушетки и понёс в спидер. — Своё не уроню! — сказал он ей на ухо. — Смотрите, чтобы не перегружалась, — напутствовала их врач.

***

— Вот, знала бы я тогда, что спасая счастье подруги, вырыла могилу собственному, — пробормотала Асока, комкая в руках ленту от пояса, — Я ведь пришла тогда в сенатский двор, узнать, как там дела у Падме. Узнала! Своими глазами увидела как разговор проходил! Перед глазами Тано до сих пор стояли события часовой давности. Как спрятавшись за кустами, она смотрела на Падме, ожидающую мужа. И вот он пришёл. Сенатор бросилась к нему навстречу, начала что-то горячо объяснять, размахивая руками, потом повисла на его шее и начала целовать. Дальше Асока уже не смотрела, а, чувствуя себя бесконечно униженной и преданной, кинулась прочь из Храма, с целью никогда больше не возвращаться туда, где её предали самые близкие: любимый человек и близкая подруга.