Дух Зимы

В тот вечер парни сидят допоздна, разговаривая и периодически целуясь, пробуя для себя новые ощущения. Это становится началом отношений. Правда, Хёнджин, как ожидалось, заболевает после той ночи, ведь, несмотря на целый кокон из пледов и одеял, он промёрз до самых костей. Феликс заботливо носит ему мёд диких пчёл, женьшеневые корешки и целебные травы, чтобы он мог обпиваться чаями и поскорее вылечиться. И всё то время, что человек сопливит, морозный дух держится от него подальше, чтоб тот не разболелся ещё сильнее. Но они навёрстывают упущенное после того, как Хёнджин выздоравливает: Ледяной Джек прилетает каждый вечер, чтобы поболтать, провести время с любимым и поцеловаться в своё удовольствие.  После нескольких экспериментов выяснилось, что их температура тела уравнивается при контакте: губы Хёнджина ожидаемо охлаждаются, а Феликса – нагреваются, то же происходит и с другими частями тела. Однако долго в контакте оба находиться всё равно не могут – слишком горячо и слишком холодно. Но это не останавливает парней от экспериментов: обоим хочется узнать, как далеко они могут зайти в своих отношениях между Духом Зимы и живым человеком. Днём Хёнджин, как и полагается обычным студентам, посещает занятия, тусуется с Джисоном, Минхо и Чанбином, выполняет домашку и готовится к сдаче выпускных экзаменов, но пару часов перед сном он всецело посвящает Феликсу.   – Ты сильно нагреваешься... И у тебя сердце так колотится, что мне по ушам бьёт, – шепчет морозный дух, сидя верхом на бёдрах Хёнджина и мерно покачиваясь гибкой волной своего полуобнажённого тела.   Его бледная кожа груди и подтянутого плоского животика источает лёгкое сияние, не скрываемая под полами расстёгнутой белоснежной рубашки. Длинные, блестящие серебром волосы растрёпаны частым зарыванием в них человеческих рук, а из приоткрытых алых губ то и дело вырывается морозный пар, поблёскивающий инеем в тёплом воздухе спальни. Хёнджин выглядит точно так же: чёрные длинные волосы взлохмачены, пухлые губы алеют от поцелуев, карие глаза лихорадочно блестят и румянец пылает на щеках. Его обнажённый торс зацелован ледяными алыми губами, а в трусах мучительно ноет стояк, который Ликс обязательно почувствовал бы, если б не толстый слой одеяла, скрывающий бёдра и защищающий от обморожения.    – Ничего не могу поделать, обычная человеческая физиология, – пожимает плечами человек, поглаживая холодные бёдра Феликса через ткань его белых, приятных на ощупь вельветовых брюк. И на кой Духу Зимы такие тёплые штанишки? Ещё и, кажись, с кашемиром в составе. Он же не мёрзнет, сам кого хочешь заморозит, жопку ему греть не надо... – Ты слишком привлекателен, хён.    – Привлекательнее, чем гора мышц с кудряшками по имени Чанбин? – хихикает Ледяной Джек, играя на нервах младшего и вместе с тем желая услышать похвалу в свой адрес.   – Так и будешь мне его припоминать? Месяц прошёл! – Хёнджин хмурится, надувает и без того пухлые губы и щипает старшего за бедро, отчего тот шипит. – Знаешь же, мы друзья! Сам тогда стоял и бессовестно подслушивал!  Феликс довольно хихикает и, подавшись вперёд, впивается в зацелованные губы парня очередным страстным поцелуем, обжигаясь его жаром. Он собственнически зарывается пальцами в чёрные волосы Хвана, сжимает их в пальцах, чуть оттягивая, слегка прикусывает его нижнюю губу и спускается поцелуями ниже, к шее, доверчиво выставленной напоказ. Ледяные поцелуи будоражат, сердце колотится, как сумасшедшее, пальцы вот-вот заледенеют, лаская гибкую спину морозного духа, а в паху так горячо, что хочется раздеться и полностью отдаться этому потрясающему парню. Периодически, в такие вот моменты, Хёнджин всё же жалеет, что Ледяной Джек не стал человеком, поцеловав его. Но в морозных объятиях забывает об этом и с жаром гладит и целует его холодную белоснежную кожу. Единственное, что смущает – у ледяного духа, в отличие от него, в области паха ничего не происходит. Это, казалось бы, логично, ведь Феликс не живой человек и в его венах нет горячей крови, как нет и биения сердца... И всё же хотелось бы увидеть хоть какую-то реакцию его тела на ласки.   – Ликси, – нежно зовёт любимого Хёнджин, когда тот, съехав ниже и заставив младшего принять горизонтальное положение, прокладывает дорожку дразнящих поцелуев по подкачанному, обрётшему приятный рельеф животу вниз, к одеялу. – Прости, я замёрз, – банальная отговорка, но иначе никак. Нельзя же допустить прикосновений ледяных рук под одеялом. Во-первых, Хёнджин сам закоченеет, во-вторых, Феликс обожжётся. По ощущениям, в трусах и правда вулкан кипит.  Морозный дух мгновенно останавливается, взлетает и, зависнув горизонтальным столбиком над человеком, улыбается ему, заправляя прядь белоснежных волос за ухо. Поддаваясь порыву нежности, Хёнджин протягивает руки и нежно оглаживает подушечками пальцев его щёки.   – Ты похож на ангела, знаешь? – шепчет парень, играясь с серебрящимся прядками спадающих волос Феликса и лаская его лицо. – Мой голубоглазый ледяной ангел.   – Осталось крылья вырастить, – шутит Дух Зимы и тут же с помощью инея и северного сияния создаёт за спиной два огромных птичьих крыла, от чего Хёнджин остаётся в полном восторге. Они плавно двигаются, блестят в полумраке комнаты, и выглядят будто настоящие! С ними Ликс точно настоящий ледяной ангел. – Буду всегда тебя ими укрывать и защищать, – обещает Феликс, закрепляя свои слова поцелуем.    Однако счастье длится, как и в прошлом году, ровно до прихода весны. Едва солнце начинает пригревать, растапливая снежное покрывало, которым Дух Зимы с таким трепетом и заботой укрывал землю, Хёнджин впадает в тоску – значит, совсем скоро любимому придётся покинуть Корейский полуостров...   – В прошлом году я заключал сделку с Духом Весны, – как-то ночью, после очередной серии поцелуев признаётся Феликс, лёжа на его кровати, совсем рядом, отделяемый только рулоном одеяла, – чтобы устроить ту снежную бурю и встретиться с тобой в последний раз. Теперь, по условиям договора, я должен уйти раньше, позволив ей вступить в свои права.   – И снова на полгода... – уткнувшись взглядом в острые ключицы, выглядывающие из-под свободной футболки Ликса, вздыхает Хёнджин.    – Дольше, – вторит ему тяжёлым вздохом Феликс, – это тоже было одним из условий договора с Весной... Но я всё равно буду присылать тебе весточку, – спешит добавить он, видя неподдельную грусть на красивом лице младшего. – Ну-у-у, чего раскис-то?   – Плохо будет без тебя, – признаётся Хван, протягивая духу правую руку, чтобы переплести свои длинные тонкие пальцы с его белыми и ледяными. – Я привык к тебе. Снова... И мне... не хочется расставаться.   – Мне тоже, – откровенно шепчет морозный дух, и всё же отнимает свою руку от руки младшего – слишком горячо, трудно вытерпеть. – Но надо, понимаешь? Я умру, если останусь, тепло убьёт меня. А если не тепло, то это сделает Дух Весны, – он посмеивается, стараясь таким образом снять повисшее напряжение, и ласково поддевает пальцами подбородок Хёнджина, заставляя его посмотреть в глаза. – У меня есть ещё несколько дней, прежде чем я покину эти места. Я буду с тобой до последнего.  Хёнджин поджимает губы, смотря в голубые, ясные, искренние глаза Ликса, улыбается, сдаваясь, и тянется за поцелуем. Увы, они из разных миров. Ледяной Джек не может остаться рядом с обычным человеком и забыть о своих обязанностях, а человек не может следовать за Ледяным Джеком, куда бы тот ни полетел. Им придётся расстаться, даже если оба этого не хотят.    Феликс, выполняя обещание, прилетает каждый вечер, принося маленькие подарочки вроде трав или кедровых шишек, добытых в северокорейских горах, они всё так же разговаривают, целуются, смеются над шалостями морозного духа и стараются не думать о скором расставании. Но приходится...   Двадцать восьмого февраля Ледяной Джек прилетает в последний раз. Они долго обнимаются, терпя температуру друг друга, целуются, дают пламенные обещания снова встретиться с приходом зимы, но главных слов сказать не решаются – прошло слишком мало времени с момента начала отношений. И хотя Феликс едва ли не с первой встречи понял, что влюбился в человека, Хёнджин осознал и принял сей факт совсем недавно, а потому произносить слова любви было бы несколько... неловко и чересчур рано. Впрочем, обоим хватает объятий, поцелуев и взглядов, они говорят громче слов.  На следующий день Ликс уже не прилетает, а солнце начинает жарить неимоверно сильно для начала марта. Видимо, в самом деле Весна вступила в свои права... И Хёнджину от этого становится тоскливо. Но он справляется. Справляется, как и в прошлом году: погружается в учёбу, экзамены, друзей и рисунки. И это помогает, особенно, надо сказать, учёба, которая стала невыносимо сложной. Глядя на выспавшихся и хорошо поевших Чанбина и Минхо, которые давно выпустились и работают, Хёнджин искренне им завидует, потому как в их с Джисоном мешках под глазами можно хранить картоху, а из бесконечно бурчащего желудка создать модный трек. Вон, Чанбин как раз справится.   К концу сессии оба парня выглядят откровенно плохо: уставшие, замученные, потерявшие форму из-за нехватки времени на спортзал и скудного питания, и с диким недосыпом... Спасают Чанбин с Минхо – откармливают своих пассий как только могут. Минхо едва ли не коршуном висит над Джисоном, оберегая его сон, варит ему супчики и исполняет любой каприз, а Чанбин приезжает к Хёнджину домой, чтобы привезти покупного вкусненького и просто пообнимать в знак поддержки.  Но то было недолгой передышкой перед настоящей жопой – выпускными экзаменами. Они страшно вымотали Хёнджина, и в последний день, сдав наконец все теоретические и практические предметы, он еле-еле приползает домой, скидывает как попало уличную одежду и заваливается спать на ближайшие сутки. Родители, видя его состояние, стараются поддержать: передвигаются по дому очень тихо, чтобы не разбудить сына, мама готовит его любимую еду, а отец как бы в качестве подарка на выпуск дарит конвертик с приличной суммой денег. "На старт во взрослую жизнь, так сказать", – комментирует он свой жест, вручая сонному сыну толстый конверт. Почему не по-современному, переводом на карту, Хёнджин не спрашивает – какая разница? Ему только что сделали огромный буст, зачем портить впечатление? Он крепко обнимает отца и от души благодарит его и маму за подарок и за тяжёлый труд в виде его многолетнего воспитания.    В июле Хёнджин устраивается на работу гидом в турагентство, снимает небольшую квартирку и съезжает от родителей. Конечно, первое время ему очень сложно: привыкает к самостоятельной жизни, новому графику, обязанностям, работе с людьми, учит программки, которые турагентство предоставляет туристам, и уже в конце августа самостоятельно водит группы по достопримечательностям и различным музеям. Теперь работа даётся ему легко, ведь в Академии у них были предметы, связанные с культурой и историей Кореи, а также преподавалась нелюбимая история искусств, поэтому Хёнджину приходится периодически лишь пополнять имеющиеся знания.   В выходные или после работы он встречается с друзьями и всё чаще теперь липнет к Чанбину, который, хоть они и остались друзьями, продолжает уделять ему ненавязчивые, но такие приятные знаки внимания. Да и просто с ним весело и интересно, особенно у него на работе в звукозаписывающей студии.   И, конечно, каждый вечер Хёнджин с замиранием сердца ждёт заветного стука в окно. Удивительно, даже после переезда снежки продолжают врезаться в стёкла теперь уже новой квартиры и выписывать на них милые, греющие душу любовные послания. Поразмыслив, Хёнджин приходит к выводу, что это не Феликс нашёл его на новом месте, а либо Дух Весны или Осени сообщили ему адрес квартиры, либо снежок, подчиняясь магии, летит к нему, как мотылёк к яркой лампочке. И каждый такой снежок будоражит до глубины души. Феликс говорит, что скучает, как скорее хочет увидеться и поцеловать, где находится сейчас, и какие пакости творит. Кратко, конечно, ведь большое письмо на окне не напишешь, но Хёнджину и этого хватало. Эти письма помогли парню продержаться до зимы и дождаться возвращения Ледяного Джека.     К середине ноября Хван находит подработку в одном из столичных музеев современного искусства – вести экскурсии. Так как с наступлением холодов наплыв туристов-иностранцев спал, эта подработка стала для парня отличным вариантом заработка – тепло, нет необходимости работать на улице, таская туристов по городу, и аудитория преимущественно местная, а значит, и языкового барьера нет. Ну, и заодно новая работа помогает отвлечься от тоски по любимому морозному духу.   Впрочем, дух очень скоро напоминает о себе. В начале декабря Хёнджин, вымотанный загруженной рабочей неделей и в особенности тяжёлой пятницей, еле-еле выползает из музея, где проводил последнюю на сегодня экскурсию, и замирает на ступенях, не успев ступить на асфальт. В паре метров от него стоит Феликс. В своём белоснежном пиджаке, – том самом, которое было на нём в их первую встречу, – в белых джинсах и кроссовках, с привычно белоснежными, поблёскивающими серебром волосами, сияющими от счастья голубыми глазами и широченной улыбкой.   – Ликс! – облегчённо выдыхает Хван, и с этим сладким именем с плеч будто падает тяжеленный груз, давивший на него последние чёрт знает сколько месяцев. Он хочет поддаться эмоциям, рвануть к парню, сжать его в объятиях и замёрзнуть насмерть счастливым, но всё же сдерживает себя, оглянувшись по сторонам. Несмотря на позднее время, вокруг полно машин и достаточно людей, которые могут странно воспринять его объятия с куском воздуха. – Идём, – шепчет он одними губами, кивая в сторону автобусной остановки, и, спустившись с лестницы и поравнявшись с Духом Зимы, увлекает его за собой.  Хёнджин с трудом терпит вынужденное молчание, пока они вместе едут до нужной остановки и идут пешком по людным улицам, однако по взгляду лазурных глаз старшего понимает – он испытывает ровно те же эмоции. Счастлив. Искренне счастлив от встречи с человеком, в которого влюблён. Именно влюблён – его глаза сияют, иней на ресницах переливается в свете жёлтых фонарей, а с алых фигурных губ не сходит улыбка.     Едва зайдя в пустую тёмную квартиру и закрыв за собой дверь, Хёнджин разворачивается, сбрасывает с плеча рюкзак и бросается на Феликса с крепкими объятиями, утыкаясь и без того замёрзшим носом в его ледяное плечо.   – Я так скучал, хён, – жарко шепчет парень, обжигая горячим дыханием шею духа, и на эмоциях начинает целовать его куда придётся: в линию челюсти, в ушко, щёки, нос, но почему-то не решается поцеловать в губы, вдруг вспомнив о нежелании Ликса становиться человеком. Хотя в прошлый раз поцелуй не изменил его сущность... – Наконец-то ты здесь, радость моя, солнышко, ледышечка, – Феликс мило хихикает, смущаясь ласковых прозвищ и в целом наплыва нежностей, а затем сам тянет ладони к лицу человека, чтобы чмокнуть его в нос.   – Я сейчас от твоих нежностей расплывусь тут, как лёд Байкала на солнышке, – посмеивается в ответ Ледяной Джек, заглядывая в карие, поблёскивающие слезами радости глаза.    – Что такое Байкал? – заражаясь смехом, спрашивает Хёнджин, продолжая отмораживать себе пальцы о ледяную кожу парня.   – Озеро такое, – делано закатывает глаза Феликс, мягко отнимая чужие горячие ладони от своего лица, чтобы просто сжать их в своих ладошках, – в Сибири находится, в России. Там настолько чистая вода, что, когда я его замораживаю, лёд остаётся кристально прозрачным и через него можно увидеть дно. А так как озеро большое, оно при замерзании трескается и это выглядит... словно у озера есть снежные вены.   – Вау... – выдыхает Хёнджин, ярко представив себе длинные белые трещины на ровной синей ледяной глади. Сколько же подобной красоты Ледяной Джек видел за всю свою долгую бессмертную жизнь? – Так, я замёрз, прости, – честно признаётся парень, содрогаясь от крупных мурашек, прошивших тело от шеи до копчика, и подносит ладони ко рту, чтобы согреть их дыханием. – Давай я приму душ, приготовлю поесть, и за ужином ты мне расскажешь обо всех своих пакостях.   – Чего сразу пакостях-то?! – выпучивает свои огромные голубые глаза Феликс, надувая щёки и губы, и отходит от человека на шаг назад, чтоб окончательно его не заморозить. Уже вон дрожит весь. – Я в этот раз даже президенту Норвегии не подгадил, считай, март в пустую прошёл...   – Надо же, вот жалость, – поддерживая надувшегося духа, иронизирует Хёнджин, по шажочку направляясь в сторону уборной, – и как президент Норвегии без твоих пакостей выжил? Не представля-я-я-яю. Ай, бля! – и скрывается за дверью, получив за свой длинный язык снежком в спину.    Парень наспех моется, снимая накопившуюся усталость, готовит простенький рамён под счастливый щебет Феликса, рассказывающего о своих приключениях в других странах, под его же разговоры ест, моет посуду, и уплывает в сон тоже под его приятный глубокий голос, будоражащий душу и отзывающийся резонансом в сердце. Впервые за несколько долгих месяцев ожидания Хёнджин засыпает, чувствуя себя абсолютно счастливым человеком – любимый морозный дух здесь, с ним, сидит рядом с его кроватью, украшает спальню блестящим снегом, показывает северное сияние и мурчит низким грудным басом какую-то старую колыбельную, нежно перебирая чёрные прядки его длинных волос. Младшему кажется это каким-то чудом, он чувствует себя невероятно счастливым, улыбаясь сквозь подступающую пелену сна и ощущая лёгкие порхающие прикосновения ледяных пальцев к волосам и лицу. И понимает, что всё бы отдал, лишь бы это никогда не заканчивалось...  К сожалению, утром Феликс улетает по своим снежным делам, оставляя Хёнджина одного в выходной день, в его привычной реальности и с привычными бытовыми делами. Но возвращается вечером. И следующим вечером. И следующим.  Хёнджин будто попадает в сказку: Ледяной Джек почти каждый вечер встречает его с работы, радует искусными ледяными фигурами, "как по волшебству" появляющимися у дверей музея, где парень работает, по вечерам напевает колыбельные на всех языках мира и рассказывает истории о том, что и где творил. И всё чудесно, правда, Хван будто порхает над землёй, окрылённый взаимной любовью, только кое-что ему всё же не даёт покоя. Они так ни разу и не поцеловались с момента встречи. В смысле, именно настоящего поцелуя не было. В лоб, в нос, щёки, руки – везде могли друг друга чмокнуть, но в губы – нет. Будто негласное табу. Феликс это никак не комментирует, лишь уклоняется от разговора и чужих пухлых губ, а Хёнджин и не спрашивает, просто строит догадки, что теперь у них запрет на поцелуи из-за какой-то новой легенды, которую дух нашёл у Санты в его книгах.  Однако спустя почти месяц активного избегания этой темы и откровенного тактильного голода парень всё же решает вывести любимого на разговор.     В сочельник морозный дух устраивает для своего человека свидание и в честь всеобщего праздника, и в честь их личной годовщины, ведь именно в Рождество, ровно два года назад, они впервые встретились. Феликс приглашает Хёнджина на крышу его же дома, которую собственноручно украсил шикарными сооружениями, ледяными розами и настоящими лепестками роз.   – Твою ж... Ли-и-икс, это... как ты такое делаешь? – восхищённо выдыхает Хёнджин, открыв дверь и ступив на усыпанную снегом крышу.  Будто попал в мультфильм "Холодное сердце", отчётливо ассоциирующийся теперь с Феликсом: на крыше морозный дух выстроил навес из чистого льда – четыре резных колонны, на них держится потрясающей красоты ледяной свод, а с каждой балки свисает множество ледяных капелек, и всё это переливается бликами от светящихся в ночи домов и фонарей Сеула, напоминая бриллианты в короне. По периметру, среди резных колонн, растут, будто живые, ледяные розы, покрытые колким пушистым инеем, а между ними, как капли застывшей крови, рассыпались замёрзшие лепестки алых роз, сохранившие свою яркость даже в этом царстве холода. Выглядит потрясающе... Феликс, как истинный мастер своего дела, превратил обычную крышу в место, где реальность переплелась с магией.   – Подумаешь, всего-то чары льда и мороза, – довольный произведённым эффектом, сияет Феликс, паря в двадцати сантиметрах над заснеженной крышей позади человека. – Я ещё тебе там дома это... мёд принёс. И ведро свежей клубники.   – Спёр? – посмеивается Хёнджин, оборачиваясь к парню.   – Честно выменял у Духа Осени.   – Откуда у Осени клубника? Её ж летом собирают...   – Ну так всё честно, по иерархии, – горделиво выпячивает грудь Феликс, показывая, что жутко гордится своим недавно пополнившимся словарным запасом корейского языка, – я попросил у Чо... Духа Осени, а он нагнал... Духа Лета. И вот: у тебя теперь есть самая большая, сочная и сладкая клубника.    – Моё золотце, – расплывается в улыбке Хёнджин, протягивая руки к опустившемуся на твёрдую поверхность духу и, приобняв его за талию, прижимает к себе, терпя привычный холод. – Спасибо, солнце. Только... я не приготовил подарка.   – Ты мой подарок, – хихикает Ледяной Джек и тоже обвивает двумя руками талию человека, едва ощущая жар его тела через куртку.  Они смотрят друг на друга с нескрываемой любовью в глазах, оба широко улыбаются, но Феликс, чтобы нивелировать разницу в росте, на чуть-чуть взлетает, равняясь с лицом своего парня. И невольно опускает взгляд на его пухлые губы, похожие, как бы забавно ни звучало, на пельмешки. Мягкие, розовые, невероятно вкусные губы-пельмешки.   – Хочешь поцеловать меня? – шёпотом спрашивает морозный дух, выдыхая молочное облачко, искрящееся мелким инеем. Вопрос звучит почему-то очень интимно, – или Хёнджину так только кажется из-за романтичной обстановки, – и он, сглотнув, несмело кивает, не веря, что блондин в самом деле разрешит. – Знаешь, я... я побывал у Санты. Расспрашивал его, днями сидел в его огромной библиотеке в попытках найти хоть какую-то информацию о себе...   – И? – торопит Хван, когда старший замолкает и становится на ноги, переставая парить над крышей.   – И ничего не нашёл, – Ликс опускает глаза и тяжело вздыхает, – больше ни одной легенды или сказки, вообще никакого упоминания о Ледяном Джеке. Не понимаю... Та легенда, что я нашёл, в ней говорилось, что я стану человеком, найдя свою судьбу. И вот я тебя нашёл, – он вскидывает голову и смотрит своими огромными голубыми глазами в чёрные, бликующие ото льда и фонарного света глаза, – спустя столько лет. Но твой поцелуй ничего не изменил...   – Ты ведь не хотел становиться человеком, – ласково шепчет Хёнджин и, отняв левую руку от талии парня, кладёт ладонь на его веснушчатую щёку. От этого простого, милого и трогательного действия Феликс вздрагивает, но не избегает обжигающего прикосновения, а наоборот, притирается к кипяточной ладони, с мягкой улыбкой прикрывая глаза.   – Да, но теперь... я не уверен. Мне нравится быть с тобой, нравится твоя человеческая жизнь, – не выдержав жара, он всё же отнимает чужую ладонь от щеки и прикладывает её к груди, – и, хотя вместо сердца у меня кусочек льда, я всё же испытываю сильные чувства к тебе. И теперь я боюсь, что, если снова поцелую тебя, то точно стану человеком. А мне по-прежнему этого не хочется...   – Ликси, – от ласкового обращения парня Ледяной Джек готов растечься в лужицу, как льдинка на солнышке, и аккуратно переплетает ледяные пальцы с горячими пальцами младшего на своей груди, – послушай меня. Я не знаю причин, по которым ты не хочешь жить как человек, и не знаю причин, по которым тебе нравится быть Духом Зимы. Но я люблю тебя таким, какой ты есть, и мне не важно, человек или дух. Поэтому, если вдруг станешь человеком после нашего поцелуя – я буду рад. Не станешь – тоже хорошо. Я люблю тебя любым, ледышка, – Хёнджин улыбается и несмотря на то, что левая рука, сцепленная замком с морозным духом, заледенела и отказывается двигаться, притягивает их замочек к лицу и оставляет поцелуй на тыльной стороне холодной ладони.   – Сейчас я понимаю, что не ошибся, найдя тебя тогда после нашей первой встречи, – Феликс, испытывая шквал эмоций, начинает источать нежное белое сияние и снова взлетает над бетонной крышей, чтобы поравняться ростом. – Слушай, извини, конечно, за обламывание романтики, только я вижу, что ты сейчас сам ледышка. Пойдём греться и есть клубнику, у тебя в холодильнике ещё шампанское лежит, я видел.   – А как же вся эта красота? – развернувшись, но не отпустив талию парня, спрашивает Хёнджин, обводя замёрзшей рукой блестящий ледяной купол и кучу ледяных инеевых роз, украшающих крышу.    Хмыкнув, Феликс отпускает человека, немного отлетает от него, давая себе пространство для магии, сжимает появившийся со снопом искр посох в правой руке и устраивает для любимого небольшое шоу. Под плавным взмахом белоснежного деревянного посоха все ледяные фигуры на крыше в тот же миг рассыпаются, превращаясь в поток искрящихся снежинок, смешанных с алыми лепестками роз. Они пляшут в причудливом вихре, собираясь в шар над посохом, затем лепестки рассыпаются, окрашивая получившийся снежинки в насыщенный красный цвет, и снежный шар, повинуясь чарам, резко взмывает вверх, в чёрное беззвёздное небо. И рассыпается яркими искрами ледяного фейерверка. Хёнджин глаз не может оторвать от искорок, будто ни разу в жизни не видел салютов. Снег, окрашенный алым цветом, взрывается в тёмном небе, только вместо привычного пороха и серы пахнет нежной розой, а иней, осыпающийся на крышу и головы парней, дополнен мелкими блестящими искорками.   – Твоя магия льда и света прекрасна, – взволнованно выдыхает Хёнджин. Он уже сотни раз видел проявление чар Ледяного Джека, но всё равно каждый такой раз они вызывают бурный восторг – в нём ликует тот самый внутренний ребёнок, что был жадным до чудес всю свою жизнь и вот наконец дорвался до них. – Ты прекрасен, – опустив голову и взгляд на сияющего от счастья и гордости Феликса, продолжает человек, ласково смотря в его чарующие голубые глаза, блестящие под замёрзшими ресницами. – Настоящее чудо, – Хван подходит ближе, кладёт обе ладони на фарфоровое лицо морозного духа, украшенное россыпью веснушек, – самое прекрасное создание на Земле, мой ледяной ангел, – отодвинув подальше опасения, беспокоившие их обоих весь месяц, парень наклоняется и со всей нежностью целует любимого в алые ледяные губы, доверчиво выпяченные навстречу.  В глубине души Хёнджин боится и вместе с тем надеется, что сейчас Ледяной Джек засияет искорками в лучших традициях диснеевских мультфильмов, его волосы потемнеют, белое мягкое свечение пропадёт, и он превратится в самого обычного человека с тёплыми руками и губами. Однако этого не происходит. Феликс остаётся собой – таким же волшебным и белоснежным, что, судя по глазам, радует и как будто совсем капельку его расстраивает.    – Теперь пойдём есть клубнику, – расплывается в широченной улыбке Ликс, когда младший отстраняется от его губ и отпускает щёчки, – я же вижу, ты замёрз. Сейчас закинем тебя в горячую ванну, накормим, и спатки уложим.   – Как хорошо ты выучил корейский, – смеётся Хёнджин, умиляясь сленгу, который Дух Зимы научился использовать почти профессионально. Надо же, а ведь в первую встречу еле-еле лепетал что-то на корейском!    – У меня отличный учитель, – кокетливо подмигивает ему в ответ старший и открывает перед парнем дверь, ведущую на лестницу к этажам.    Пока Хёнджин отогревается под горячим душем, Феликс, используя свои способности, готовит для него ужин. Со стороны это выглядит чертовски забавно: блондин, боясь высоких температур и огня, стоит на противоположной стороне кухни, в двух метрах от горящей синими язычками газа плиты, и с помощью своей магии делит на кусочки и закидывает в горячую сковороду овощи, яйцо и рис. Благо рис у человека уже был готов, только из холодильника вытащить. По итогу, когда Хёнджин выходит из душа, тёплый, чистый и готовый к продолжению праздника, его на кухне ждёт довольный сделанным Феликс. И приготовленный им жареный рис с овощами получился довольно неплохим, если не обращать внимания на лёгкую подгорелость, ведь Ликс раньше не готовил и не знает, как правильно нужно это делать. А ещё блюдо холодное, но это мелочи, Хёнджин уж давно привык к окружающему его холоду. Зато как приятно – этот по обыкновению беспечный, витающий в облаках морозный дух так мило проявил свою заботу о нём.  Поев, они решают посмотреть фильм в спальне на проекторе, который, вот удача, уже был изначально в этой квартире. Усевшись у изголовья кровати с ведром свежей сладкой клубники и шампанским, Хёнджин включает старую рождественскую классику – "Один дома", укрывается одеялом и пледом, чтобы не замёрзнуть рядом с источающим холод духом, и наслаждается маленьким праздником только для них двоих.   В углу его уютной спальни мигает гирляндой невысокая искусственная ёлка, под ней блестят упаковкой фальшивые подарки, поставленные для антуража, книжный шкаф украшен разноцветной мишурой, над окном висит гирлянда из фетровых рождественских носочков. Кровать застелена свежим постельным бельём с принтом снежинок, а на самом Хёнджине смешная пижамка в красно-зелёно-золотых цветах с огромным снеговиком на груди. Весь его дом дышит волшебством Рождества, которое вот-вот должно наступить. Но парень до этого момента не досиживает: шампанское и лёгкие поглаживания его волос холодными пальцами расслабляют и вгоняют в сон – Хёнджин засыпает, едва дожевав последнюю клубничину.   Хихикнув от того, как смешно только что всхрапнул этот милый хорёк, Феликс мягко вытаскивает из его правой руки опустевший бокал из-под шампанского, убирает с воротника ночной рубашки две зелёных жопки клубники и, наклонившись и заправив белоснежную прядку за ухо, оставляет поверхностный поцелуй на его приоткрытых, сладких и липких от ягоды губах.     За окном слышится будоражащий сердце звон. Ликс, обернувшись, аж весь вздрагивает от наполнившей душу радости и искрящейся энергии, прошившей всё тело от макушки до кончиков пальцев. Санта Клаус. Он здесь, принёс Рождество! А Ледяной Джек, как водится столетиями, всегда при нём, как его верная свита.   С резвостью, достойной самого проворного из духов, Феликс срывается с кровати, оставив после себя лишь иней на простынях, промёрзших от прикосновения его холодного тела. Всего один взмах руки – и белоснежная одежда сменяется на лёгкую синюю толстовку, белые джинсы и кроссовки, ещё взмах – с трескучими искрами появляется посох, и парень, открыв окно чужой спальни, стремглав вылетает в темноту ночи, захлопывая за собой створки.   Морозный ветер тысячью иголок впивается в лицо, а ледяное сердце полыхает от радости. Рождество. Всего одна ночь в году, когда весь мир замирает в ожидании чуда, а мечтам детей позволено сбыться, и к этой ночи Санта всегда готов по высшему разряду. В нескольких метрах над белоснежной головой Ликса с грохотом и звоном колокольчиков проносятся огромные красные сани, запряжённые оленями и доверху наполненные подарками. Из саней раздаётся знакомый тёплый бас и добродушный смех:   – Хо-хо-хо-о-о! Поторопись, Джек Фрост! За мно-о-ой!  Сердце Феликса ёкает, а губы растягиваются в широкой счастливой улыбке. Едва не взвизгнув от эмоций, переполняющих его, морозный дух деловито прокручивает посох в руке и срывается с места, догоняя Санту, который, как и всегда, даже не подумал сбавлять скорость.     Всю ночь напролёт Ледяной Джек помогает Санте оставлять подарки под ёлками (а где-то и под пальмами), облетает с ним все континенты и острова, все страны, заглядывает в миллионы домов и от всей души развлекается, замораживая окна и оставляя на них чудесные узоры. Каждый год рождественская ночь для него – самое счастливое событие. Он чувствует неподдельный восторг от того, что радует детей своими морозными рисунками на окнах, оживляя стекло сказочными узорами, лепит снеговиков во дворах, награждая их смешными рожицами, идеально ровно замораживает катки и гладь озёр, где в поздний час катаются влюблённые пары, и что заражает людей озорством, швыряя в них покрытые чарами снежки. Это весело и в обычные дни, но в Рождество всё его естество наполняется какой-то неведомой искрящейся энергией, даже летается, по ощущениям, легче и быстрее.  К рассвету, обогнув весь земной шар, они останавливаются во дворце Санты в Лапландии. И Феликс конечно же не упускает возможности подшутить над маленькими эльфами, которые всего-то принесли ему молоко и печеньки в знак приветствия, и замораживает их в ледяные фигурки. Каждый раз одно и то же: эльфы ему – печеньки, он эльфов – в ледышку.    – Э-э-эй, оставь их в покое, – басит Санта, устало потирая свои голубые, как и у Ледяного Джека, глаза, – а то, того и гляди, скоро мстить тебе начнут. Пойдём-ка со мной, – мужчина, поправив красную шубу, отороченную белым мехом, кивает парню на резную дверь, ведущую из главной залы с высоким сводом в не менее огромную, но уютную библиотеку со стеллажами до потолка. Именно здесь морозный дух уже не раз окапывался, выискивая информацию о себе любимом. – Мои эльфы нашли кое-что для тебя, – он вытягивает тяжёлую мускулистую руку вверх и ловит широкой ладонью плавно спустившийся к нему с полки свиток. – Надеюсь, руны родного языка ещё не забыл? – Санта тепло улыбается, показывая белоснежные зубы в обрамлении густой тёмной бороды, тронутой сединой, протягивает юноше свиток и приподнимает кустистую бровь. С нескрываемой надеждой и удивлением Ликс смотрит сперва в голубые глаза мужчины, затем опускает взгляд на его руку, мельком замечая новое тату, выглядывающее из-под рукава шубы, и забирает свиток. – Приходи, как прочтёшь, – по-отцовски похлопав Ледяного Джека по плечу, Санта проходит мимо него, направляясь к широкому кожаному креслу, стоящему в углу напротив приятно трещащего дровами камина.  Недолго думая, Феликс разворачивает старинный свиток, замерзающий и оттого хрустящий в его ледяных руках, и сперва хмурится, увидев матрицу непонятных символов, но мотает головой, жмурится, и внимательнее всматривается в каракульки. Руны. Первое, что парень увидел, очнувшись Ледяным Джеком – руны на белой глади блестящего под луной снега.   – Родная Исландия, – вздыхает Ликс, опознав происхождение письменности, и, хоть и с трудом, начинает вспоминать их значения, чтобы понять написанное.    Проходит полчаса. Санта, пригревшись у кирпичного камина и выпив уже четыре стакана любимого шотландского виски, дремлет, так и не сняв свою красно-белую шубу, когда из приятной дремоты его вырывает низкий глубокий голос:    – Николас.  Вздрогнув, мужчина резко открывает глаза, хлопает ими и кряхтит, выпрямляясь в кресле. Редкий смельчак называет его по старому, давно забытому имени, но Ледяному Джеку никакой закон не писан. Не даром же он самый первый в его "списке плохишей".  – Это правда? – дрожащим от волнения голосом спрашивает морозный дух, протягивая Санте свиток. – Это... это же не просто легенда, да? Скажи.  – Этому свитку более пятисот лет, – грузно вздыхает Клаус, наливая в резной хрустальный стакан новую порцию виски. – Добавишь льда? – одним щелчком пальцев Феликс замораживает виски в стакане в крупный ледяной шар, показывая, что ему не терпится продолжить разговор на более важные темы, а не намораживать тут кубики льда. – Так тоже неплохо, – улыбается Санта и возвращается к изначальной теме разговора, вместе с тем деловито заливая ледяной шарик виски жидким виски. – Этот текст был написан...  – В Исландии, лет пятьсот назад, – перебивает парень, – это не важно! Скажи только одно – всё написанное правда? Я в самом деле могу снова стать человеком?  – А ты совершенно точно уверен, что хочешь этого? – Санта смотрит на него снизу вверх, из-под своих широких тёмных бровей, тронутых сединой, и вся бойкость Ликса моментально угасает. Мужчина своим вопросом попал точно в цель – он в самом деле не уверен, готов ли... – Я ведь вижу, как ты счастлив, когда сковываешь льдом воду и кружишь осенние листья в снежных вихрях. Как сияют твои глаза, когда летишь выше облаков и ледяной ветер развевает твои волосы. Ты любишь свою магию, любишь полёт и озорство, что приносишь людям.  – Но человека я люблю больше, – низко, тихо, почти шёпотом отвечает ему Феликс, переводя взгляд на гигантское окно, за которым виднеются заснеженные горы, леса, и восходящий шар огненного солнца. А в следующую секунду его ноги подгибаются, грудь пронзает резкой болью, и парень, вскрикнув, падает коленями на вымощенный изумрудной плиткой пол, сворачиваясь комочком. – Больно!  – Это твоё сердце, – никак не отреагировав на внезапное действие юноши, спокойно объясняет Санта, отпивая виски и продолжая наблюдать за язычками пламени в камине, облизывающими поленья.  – Что за чёрт? Почему так больно? – укол был резким и единичным, поэтому Ледяной Джек быстро приходит в себя и взлетает, чтобы снова крепко встать на ноги.  – Лёд, сковавший твоё сердце, слишком крепок. Ты очень долго был одинок, – мужчина тепло улыбается и отставляет стакан с недопитым алкоголем на хрустальный столик. – Послушай меня, Фрост, – сев вполоборота к парню, мягко продолжает Санта, – ты должен быть на все сто процентов уверен, что хочешь вернуться к жизни. В момент перехода ты вспомнишь свою прошлую жизнь, ощутишь всю боль утраты, предательства и вины. И уже навсегда останешься человеком. Подумай, готов ли ты к этому шагу.  Феликс опускает голову, от чего белоснежные волосы спадают и прикрывают лицо, утыкается взглядом в изумрудную плитку с древними резными узорами, и теряется в мыслях. Санта прав, это не моментальное решение, нужно всё взвесить и обдумать. Что, если человеческая жизнь будет не такой хорошей, как он себе представляет? Или Хёнджину он не понравится в виде человека...  – О каком предательстве ты говоришь? – вцепившись в последние слова мужчины, как в спасительную соломинку, спрашивает дух, теперь смотря на него исподлобья.  – Тот, кто был Ледяным Джеком до тебя, при жизни столкнулся с предательством и вспомнил об этом лишь в момент своей смерти, когда превратил самого себя в ледяную статую. Но что было в твоей прошлой жизни...  – Ты знаешь, – бесцеремонно перебивает Феликс, неотрывно смотря на Санту. Он, чёрт возьми, знает, от чего умер Ликс и почему переродился в виде духа! Он знал всё это время! Вот же дьявол... – Говори.  – Тебе пора, – устало вздыхает Клаус, грузно кряхтя и поднимаясь с уютного кресла, – уже рассвет, твой человек наверняка расстроится, когда проснётся и не увидит тебя рядом.   – Я не уйду, пока не расскажешь мне всё! – уже откровенно начинает грубить парень, повышая голос, взлетая и приближаясь к румяному, расслабленному лицу Санты, от которого попахивает алкоголем и, что странно, шоколадными конфетами.  – Мне позвать йети? – по-доброму, даже как-то озорно улыбается мужчина, и в уголках его пронзительных голубых глаз собираются старческие морщинки. – Он соскучился, давненько тебя не ловил на попытках незаконно пролезть в мой дворец. – Надувшись, Феликс медленно опускается на изумрудный пол и складывает руки на груди. – Твои воспоминания у Зубной Феи, можешь сунуться к ней, если не побоишься, – он подмигивает, широко улыбаясь, а юношу аж пробивает дрожь от мыслей о том, что нужно будет встречаться с этим жутким тёмным созданием. Что угодно, только не Фея. Без воспоминаний обойдётся. – Лети, Фрост. Скоро встретимся.  Санта по-отечески мягко хлопает парня по плечу своей большой тёплой рукой и проходит мимо, к двери, ведущей в мастерскую эльфов, тем самым показывая, что разговор окончен. Феликсу ничего не остаётся, кроме как проводить его взглядом, вздохнуть и, оторвавшись от пола, вылететь из дворца через круглое отверстие в стеклянном куполе, накрывающем библиотеку.    Он тихо открывает створку окна в человеческой спальне, мягко ступает уже босыми ногами на тёплый деревянный пол, мгновенно покрывающийся инеем под стопами, закрывает окно, с искрами растворяет свой посох и, подойдя к кровати, присаживается на её край. Хёнджин смешно сопит, приоткрыв пухлые губы-пельмешки, его длинные чёрные волосы слежались с одной стороны и растрепались с другой, а ручки-ножки раскиданы в разные стороны. Улыбнувшись, Феликс кончиками пальцев убирает прядки с его лица, ведёт по ровному носу указательным пальцем, цепляет губы и оглаживает линию челюсти, отмечая милую колючку утренней щетины. Надо же, какой идеальный человек стал его судьбой... Он прекрасен внешностью и душой, любит его всем сердцем, профессиональное образование уже есть, работа, квартирка, он продолжает учиться и развиваться, а ещё очень заботливый. Одни плюсы! Однако какой-то неясный страх, таящийся в самой глубине души, всё же не позволяет довериться человеку. Феликс даже сам не осознаёт, что его останавливает. Он ведь тоже любит этого милого парня, похожего на хорёчка, любит несмотря на то, что вместо сердца у него кусок льда. Тогда почему внутри скребётся липкий страх, стоит подумать о дальнейшей совместной жизни с этим парнем?  Почувствовав прикосновения ледяных пальцев, Хёнджин хмурится, причмокивает губами, резко вздыхает и медленно выдыхает, разлепляя глаза.  – Привет, – шепчет хриплым ото сна голосом и расплывается в широкой улыбке, а затем от души зевает и потягивается, похрустывая суставами. Ликс улыбается в ответ и заправляет белоснежную, слегка завившуюся после полётов прядку волос за правое ушко, умиляясь сонному чуду перед собой. – С Рождеством, ледышка. Чего такой растрёпанный? Летал отмечать?  – Помогал Санте подарки по домам раскидывать, – так же шёпотом отвечает морозный дух, – до рассвета по всему земному шару прокатились, я пару чьих-то чихуа-хуёнышей заморозил. –  Хёнджин смеётся, представив шок маленьких пёселей, когда те увидели летающего парня и бородатого мужика на их территории. Засунув левую руку под подушку и голову, правой он находит ледяную руку старшего и переплетает с ним пальцы. – А ещё я... – Феликс смолкает, глядя в заинтересованные, осоловелые чёрные глазки-бусинки, и вдруг решает, что говорить о найденном рунном свитке... не стоит. Теперь он знает, как вернуться в мир людей, знает, что сделает его живым человеком. Но Хёнджину знать об этом не нужно. – Я... м-м-м... Я решил, что хочу провести все праздники рядом с тобой. Если, конечно, ты сам захочешь.  – Как я могу быть против, снежинка моя? – Хёнджин аж начинает сиять от этой новости и, поднеся к лицу их сцепленные руки, целует тыльную сторону ледяной руки любимого парня. – У меня только с двадцать восьмого по тридцатое будут экскурсии в городе, а потом пять праздничных выходных, так что я весь твой.  – А мне придётся ещё немного поработать в новогоднюю ночь, но в остальные дни я тоже весь твой.  Феликс хочет добавить "и вообще я твой навсегда", однако так и не произносит этих слов, а вместо этого поглаживает чужую руку, которую Хёнджин, несмотря на холод, упрямо сжимает.    Рождественские праздники они проводят вместе: выбираются погулять, в кино, на каток, вечерами смотрят фильмы на проекторе, обнимаясь, насколько позволяет температура обоих. Затем Хёнджин три дня подряд водит экскурсии, а Феликс незаметно для людей его сопровождает, летая поблизости, и периодически заставляет парня смеяться, корча рожицы или пародируя его.  Для Хёнджина дни текут как обычно: утренняя рутина, работа, к родителям разок заехал на ужин, развлечения с морозным духом, и даже в кино сходил вместе с Чанбином, Минхо и Джисоном.   Для Феликса же все эти пять долгих дней были наполнены размышлениями. Ночи, когда любимый человек спал, он проводил на крыше, любуясь огнями ночного Сеула, или оставался в квартире и смотрел как Хёнджин спит. Отчего-то особенно сильно его ледяное сердце трепещет при взгляде на спящего парня. Именно трепещет – Феликс отчётливо чувствует боль в груди, что уколола его тогда во дворце Санты, но уже не корчится – улыбается, понимая, что корка столетнего льда понемногу истаивает от нежных чувств. И он отчётливо осознаёт, что хочет остаться здесь, с Хёнджином, прикасаться к нему, не терпя адский жар тела и не замораживая его кожу, спать с ним в обнимку, просыпаться и целовать его, и провести с ним всю жизнь вместе, рядом, как пара.   Но вместе с этими "хочу" в белоснежной голове роятся тревожные мысли: вдруг спустя какое-то время парень его бросит, и он останется один. Вдруг не сможет жить человеческой жизнью, от которой отвык, и попусту променяет свою свободу и магию на банальное человеческое бессилие... А вдруг Хёнджин вопреки признаниям разлюбит его, как только он лишится магических способностей и потеряет свой светловолосый голубоглазый образ. И, к сожалению, "боюсь" сейчас сильно перевешивают "хочу".    Тридцать первого декабря Ледяной Джек вытаскивает Хёнджина в ледовый городок покататься на горках и коньках, после они вместе пьют глинтвейн и возвращаются домой, пройдя пешком через полгорода. Во время прогулки Феликс не выдерживает – заводит разговор о будущем. Говорит, конечно, гипотетически, мол, что бы было, если бы он всё же стал человеком, как бы в таком случае сложилась их жизнь и не решил ли бы вдруг Хёнджин его кинуть в один прекрасный момент.   – Сдурел? – Хван аж выпучивает глаза и поворачивается всем телом к Феликсу, останавливаясь посреди улицы. Плевать ему, есть вокруг люди или нет, сейчас куда больше волнуют глупые мысли в голове старшего, которые срочно необходимо развеять. – Я уже говорил: я люблю тебя, именно тебя, твою душу, твой характер, твой взгляд на мир. Мне не важно, какой у тебя цвет волос или глаз, умеешь ли ты летать и сыплются ли снежные искры из твоих рук. Мне важен ты. И если ты вдруг станешь человеком – я буду ещё счастливее, потому что смогу касаться тебя, не боясь отморозить пальцы, смогу познакомить тебя с друзьями и родителями, напоить тебя горячим глинтвейном, – на этом моменте пламенного монолога оба смеются, потому что буквально пару часов назад Хёнджин сокрушался о том, что Ликс многое теряет из-за невозможности выпить горячий пряный напиток не охлаждая его. – Обещаю, я никуда не уйду. Слово даю. Клянусь. Я сделаю всё, чтобы наше совместное будущее было счастливым. Ты... плачешь?  Наверное, последний раз Феликс плакал ещё при жизни, более сотни лет назад, и даже не помнит этого. Но сейчас от слишком откровенных слов он плачет – слёзы, собравшиеся в уголках глаз, срываются с замёрзших ресниц блестящими хрусталиками и, скользнув по веснушчатым щекам, с тонким звоном разбиваются об асфальт.  – Ликси, – выдыхает Хёнджин и уже хочет рвануть и обнять парня, совсем позабыв, что они в людном месте, но морозный дух сам его останавливает, отлетая на метр.  – Оставь нежности для дома, а то прохожие тебя в дурку сдадут, с кем я тогда по ночам обниматься буду? – игривая улыбка вновь озаряет белоснежное лицо, в уголках лазурных глаз собираются смешинки, а слёзы моментально исчезают. Надо же, как быстро зимний дух умеет успокоиться...    Дома Хёнджин первым делом принимает душ, звонит родителям, перебрасывается парой сообщений с Джисоном, заваривает горячий чай с корешками, которые недавно принёс ему Ликс, и вместе с морозным духом заваливается смотреть очередной новогодний фильм. Но, как и в Рождество, он снова засыпает, не досидев до двенадцати, а Ледяной Джек покидает его спальню через окно, возжелав проветриться и упорядочить мысли, не дававшие ему покоя с самого Рождества.  Всю ночь парень сидит на крыше Здания Юксам, болтая ножками, вырезая узоры на посохе и наслаждаясь порывами ледяного ветра, ласково перебирающего его белоснежные волосы и забирающегося под лёгкую белую кофту. Мысли вьются, будто снежный вихрь, и Феликс едва не стонет, силясь разобраться в них... Хочется поговорить с кем-нибудь. Но до Санты лететь несколько часов, да и не то он существо, с которым можно по душам поболтать... С Весной они не близки, Дух Лета будет последним, что он увидит, если встретятся, а Духу Осени явно не до него, да и слишком молод этот лис, не поймёт душевных терзаний зимнего духа... Поэтому юноша продолжает вариться в собственных мыслях до самого рассвета.  Как только на горизонте появляется розовое зарево, Ликс с тяжёлым вздохом спрыгивает с крыши и спешит вернуться обратно, к любимому, сладко посапывающему под пуховым одеялом. Влетев в комнату через окно спальни, он улыбается, с нежностью глядя на человека, замёрзшего и оттого завернувшегося в одеяльный рулетик, оставляет свой посох у стены и на цыпочках подходит к кровати, плавно опускаясь на её край.   Хёнджин тихо скулит, наверняка видя сон, и Феликс, протянув руку, ласково гладит его ладонью по голове, успокаивая.  – М-м-м... Ликси... – бормочет парень, почувствовав привычные ледяные прикосновения к волосам, и переворачивается на другой бок, причмокивая губами-пельмешками. – Любимый...  Почему-то именно на этом слове внутри морозного духа что-то обрывается, а грудь снова пронзает болью, которая оседает странным тянущим ощущением. Феликс морщится, прижимая ладонь к груди, и шипит, растирая кожу в широком вороте свободной кофты. Больно. Неужели Санта был прав и его сердце так сильно заледенело, что теперь лёд трескается с мерзкой тянущей болью...  – Джи-и-и-инни, – шёпотом тянет морозный дух, как только неприятные ощущения его отпускают, и съезжает на пол, становясь на колени перед кроватью. Хёнджин продолжает спать, но парень всё равно разговаривает с ним, будто тот слышит, и кончиками пальцев поглаживает его лицо со смешным следом от подушки и покрасневшее, отлёжанное ушко. – Какой же ты... Удивительно, что именно ты стал моей судьбой. Единственный во всём мире, кто смог меня увидеть. Впервые за сто шестьдесят лет... – он стихает, задумавшись о прошлом, и весь обмирает, когда Хёнджин медленно открывает слипающиеся глаза, щурится и еле-еле сосредотачивает взгляд на обеспокоенном лице Ледяного Джека.  – Останься со мной, – шепчет парень, продолжая осоловело хлопать глазками, и высовывает руку из-под одеяла, чтобы протянуть старшему. – Останься, Ликс, – морозный дух берёт чужую лапку двумя руками, гладит её и, наклонившись, оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне, прямо на выпирающих венках. – Я тебя люблю, – он говорит едва слышно, одними лишь губами, но Феликс слышит эти слова так громко, будто Хёнджин только что прокричал их на всю квартиру.  – Я... я тоже... ну... – морозный дух сосредоточенно вдыхает, закрыв глаза, собирается с силами, снова поднимает взгляд голубых глаз на человека и наконец решается произнести самое главное. – Я тоже тебя люблю, Джинни. И уже не уйду, теперь останусь с тобой. Навсегда. Обещаю.  Феликс на эмоциях тянется к парню, хочет его поцеловать, однако Хёнджин вырывает из его ладоней свою руку, натягивает одеяло до глаз и, хихикая, просит подождать с нежностями и дать ему время умыться. Не целоваться же с нечищенными зубами, в самом деле! Ликс смеётся, взлетает, чтобы встать на ноги, и позволяет младшему сползти с кровати и медленно поплестись в уборную, еле таща ножки по полу.    Пока человек приводит себя в порядок, Ледяной Джек с лёгкостью застилает постель, распахивает окно, чтобы проветрить спальню, и уже заносит руку, чтобы украсить комнату северным сиянием и мелким блестящим снежком, но резкая боль, пронзившая сердце, отвлекает от чар. Вскрикнув, парень падает на колени, сворачивается в позе эмбриона, прижимает руки к груди и устремляет невидящий взгляд в стену, на которой обычно они смотрят фильмы, а вся комната, с потолка до пола, в мгновение ока покрывается витиеватыми морозными узорами.   Воспоминания. Яркие вспышки, будто кадры киноленты, мелькают перед лазурными глазами, наполняющимися влагой, а к горлу подкатывает ком.    Чосон. На троне совсем ещё юный, последний король свободной Кореи – ван Коджон. А при нём тэвонгун, проводящий реформы, всё больше закрывающие страну от внешнего мира. По всей стране начинается охота на католиков. Правительство ловит двенадцать французских миссионеров, девятерых арестовывают и казнят, но один из трёх, что спаслись "чудом", сбегает в Китай и сообщает о ситуации в Корее. Вскоре к берегам страны подходят французские корабли, поднимаются по реке Ханган к столице, устраивают разбой и крадут книги из Вэгюджанггак в комплекте с военными флагами. Им дают жёсткий отпор, но те возвращаются снова через пять лет.    Феликс резко выдыхает от очередного укола прямиком в ледяное сердце, и воспоминания становятся яснее и чётче.    Ридель. Святой отец Феликс-Клэр Ридель – один из трёх католиков, что спаслись от казни. Вернее, один из тех, кого спас Ли Ёнбок – мальчишка, только-только окончивший обучение, но уже активно выступающий на стороне течения сирхак и имеющий сильную тягу ко всему новому. Однажды юноша узнал о собрании, посвящённом этому течению, посетил его и там встретил Риделя. И был очарован его удивительными, такими необычными голубыми глазами и лёгким, как порхание бабочки, французским языком. Проследил. Попал в маленькую импровизированную церквушку, где впервые познакомился с христианством и прочитал переведённые на корейский святые писания.   Он не понимал француза, не понимал ни единого его слова, и всё же юная нежная душа тянулась к мужчине с такой силой, будто у святого отца внутри был магнит. Ёнбок стал приходить в церквушку почти каждый день, чтобы послушать мурчащий французский язык и полюбоваться очаровавшим его иностранцем, а тот, кажется, и без слов прекрасно понимал эмоции парня, и никак их не отрицал. Скорее наоборот – этот трепет был взаимен.   Но в мае тысяча восемьсот шестьдесят шестого года тэвонгун, имеющий реальную власть в стране, начал чистку, поскольку был недоволен тем, как быстро новая "чужая" вера распространяется в конфуцианском Чосоне. Ёнбок, подслушавший разговор своего отца, служившего тогда при дворе короля, со всех ног побежал в церковь, чтобы предупредить Риделя об опасности.  Успел. Мужчина в тот же день спасся бегством – уплыл на небольшом рыболовном судёнышке, которое помог найти Ёнбок. Последнее, что говорит ему святой отец – своё имя. И целует, прежде чем исчезнуть в темноте ночи и шуме прибоя.    – Феликс... Ридель... – выдыхает Ликс, продолжая невидяще пялиться в одну точку и сжиматься комочком на полу. А вокруг него продолжает медленно расползаться ровным кругом плотная ледяная корка, поглощая собой каждый миллиметр паркета, кровать, тумбу и переползая на стены.    Он вновь встретил мужчину спустя пять лет, в тысяча восемьсот семьдесят первом, когда в Пхеньян прибыли американские корабли. К тому моменту Ёнбоку уже исполнилось двадцать три, и он занимал одну из главных ролей в оппозиционном политике короля течении сирхак. За несколько дней до входа американского торгового судна в порт он получил письмо на французском языке и всё, что сумел разобрать из чужого языка – Инчхон, ноябрь. И имя, от которого сердце забилось быстрее.  Первого ноября года Синми Ёнбок уже находился в Пхеньяне, где и встретился с отцом Риделем, вновь прибывшим в Корею с торговой командой судна. Американский корабль был встречен огнём, однако вся команда осталась жива, а корабль почти не получил повреждений. В тот вечер они наконец смогли поговорить – на борту был переводчик, владеющий корейским, английским и французским языками. Отец Ридель предложил бежать с ним. А Ёнбок был настолько окрылён взаимными чувствами, что без раздумий согласился.   Десятого ноября к берегам Кореи подошло пять американских кораблей с намерением произвести карательную акцию. А двадцать второго ноября произошёл последний, самый крупный бой. Американцам удалось одержать победу и взять в плен нескольких корейских солдат. Был объявлен обмен, но правительство отказалось от этого щедрого предложения чужеземцев.    – Я... хотел спасти... Хотел спасти их, – он переходит на родной английский и даже не замечает, как начинает плакать. Слёзы, стекая по веснушчатым щекам, превращаются в льдинки, со звоном разбивающиеся о заледеневший пол.    Ёнбок спас пятерых пленных, обменяв их на себя, родителей и двух сестёр. Родные, хоть и боялись, но согласились бежать из страны, ведь, как и единственный сын, не поддерживали политику короля, а также чувствовали надвигающуюся на страну катастрофу – голод, в котором Чосон погрязнет на долгие годы. Он был по-настоящему счастлив, отплывая от родных берегов вместе со своей семьёй и любимым человеком. Но счастье длилось недолго.  На подступах к Новой Земле корабль попал в шторм, половина команды погибла. Мать, отец и старшая сестра успели сесть в шлюпку, но младшая сестра потерялась в суматохе, а затем парень услышал её голос уже в воде. Он молниеносно прыгнул в ледяную тьму стихии, помог сестре попасть на шлюпку к родителям и забрался в неё сам, думая, что они спасены и всё позади. Но во вспышке молнии увидел знакомый силуэт, летящий в воду с пока ещё целой кормы корабля.    – Ридель, Джису, Чимин... – продолжает тихо всхлипывать Феликс, даже не осознавая, что произносит имена своих сестёр и... своей первой любви. – Я же спас...    Лёд охватывает юношу, как только он снова ныряет во тьму океана, на глубину, спеша к быстро тонущему бессознательному человеку в чёрной сутане. Подхватывает его под грудью, стремится вверх, активно двигая ногами и свободной рукой, вытягивает мужчину на поверхность и похлопывает его по впалым щекам, приводя в чувства. Сражаясь с волнами, они доплывают до ближайшей бочки с вином, используя её как плот. Ёнбок выбивается из сил. Ноги и руки леденеют в тёмной солёной воде. Бочку накрывает большой крепкой волной. Но выплывает из неё один лишь отец Ридель.   Ёнбок же исчезает в чёрной бездне моря...    – Ликс! Ликс, что? В чём дело?! Посмотри на меня, Ликс!  Феликс не сразу слышит испуганные, почти истеричные крики Хёнджина, вернувшегося в заледеневшую комнату и увидевшего бьющегося в истерике морозного духа. Реагирует лишь на обжигающие прикосновения горячих ладоней, скользнувших по спине, волосам, и обхвативших лицо.  – Ликс, посмотри на меня, слышишь?! Ликс! – Хёнджин потряхивает старшего, заставляет его выпрямиться и гладит по белоснежным волосам, чтобы хоть как-то успокоить. – Малыш, пожалуйста, посмотри на меня! Я здесь, с тобой, ледышка!  Парень растерянно хлопает глазами, продолжая инстинктивно всхлипывать, как если бы ревел навзрыд минут тридцать, и его взгляд, остановившись на расширенных от страха чёрных глазах, приобретает осмысленность.  – Ёнбок, – шепчет блондин, шмыгая носом и вновь переходя на корейский язык, который теперь вдруг ощущается родным. – Меня зовут Ли Ёнбок.  – Ты вспомнил? – кажется, глаза Хёнджина становятся ещё больше от удивления.  – Я родился в тысяча восемьсот сорок восьмом на севере Чосона, у меня было две сестры, – как на духу продолжает рассказывать Ликс, начиная улыбаться. Сейчас он становится похожим на ребёнка, который наконец дорвался до вожделенной сладости и теперь смакует её, пробуя все грани вкуса. – Я и моя семья были против политики короля, мы воспользовались возможностью, когда в Корею вторглись американские корабли, и уплыли в Америку. По пути попали в шторм, и я погиб в нём. Утонул.  – А как ты... Почему стал Ледяным Джеком, помнишь? – всерьёз заинтересовавшись вдруг открывшимся прошлым своего парня, спрашивает Хёнджин. Он отнимает руки от его холодного лица и обхватывает себя, откровенно сильно замёрзнув. Что неудивительно, ведь вся комната покрыта инеем и льдом...  – Я спас младшую сестру, когда она тонула. И вытащил из шторма человека... – Ликс замолкает, на секунду засомневавшись, стоит ли говорить об этом, но, справедливо рассудив, что событие было сто с лишним лет назад, вздыхает и продолжает, – человека, которого очень любил. Чёрт... я только сейчас понял, почему духи Льда и Мороза вернули меня в мир в виде Духа Зимы! Тот человек был значимой частью истории! Чёрт, я правда спас того, кто изменил ход истории!  – Как его звали?  – Святой отец Ридель. Феликс-Клэр Ридель.  – Я вспомнил, – Хёнджин округляет глаза и крупно дрожит от холода, – в нашем музее висит его портрет. Это же благодаря ему Корея сделала первый шаг к открытию границ! Если бы он не сбежал тогда и не рассказал о резне христиан, французы не прибыли бы в Корею, не утащили книги, а за ними не приехали бы и американцы! Корея осталась бы с политикой закрытых дверей ещё на сотню лет! Он в самом деле изменил ход истории, – парень улыбается, смотря на всё ещё шмыгающего носом блондина, и сам буквально пыжится от гордости за Ликса. Юноша в свои двадцать с копейками годиков умудрился спасти человека от смерти, причём целых два раза! И умудрился спасти свою семью от голода, который накрыл всю Корею к концу девятнадцатого века. Даже пожертвовал собой, чтобы спасти любимого! Много ли мальчишек в его возрасте способны были на такое в те тяжёлые времена? – Погоди, – он хмурится, задумавшись, и его осеняет догадкой, – твоё имя... Ты назвался его именем?  – Это имя было первым, что пришло мне в голову, когда я проснулся, – Феликс опускает глаза, вспоминая самые первые мгновения своего пробуждения в виде духа, – в мыслях звучало только это, и я подумал, что Феликс – моё имя. Ничего другого-то не помнил... Джинни, – вдруг выдыхает парень, вскидывая голову и выпрямляясь, – я вспомнил. Я только что всё вспомнил.  Мгновенно сообразив, о чём думает старший, Хёнджин хватает левой рукой его за плечо, а правую прикладывает к груди, чтобы... почувствовать пока ещё редкие, медленные удары сердца. Живого, горячего сердца. И начинающую теплеть кожу в широком вырезе белой кофты.  – Ликс, – шокировано выдыхает Хван, и его глаза становятся огромными чёрными блюдцами. – Ликси, ты...   Поддавшись эмоциям, Хёнджин берёт лицо любимого парня в ладони, из-за чего алые губы складываются забавным бантиком, и с нежностью целует эти губы, крепко зажмурившись. Сердце колотится, как сумасшедшее, от понимания, что Феликс, пожертвовав своими способностями и вечной жизнью, стал человеком. Стал человеком ради него, потому что пожелал провести жизнь с ним, а не замораживать лягушек всю оставшуюся вечность.    Хёнджин отстраняется от любимого, но, открыв глаза, открывает ещё и рот при виде очередного чуда: глаза Феликса, всегда такие яркие, светлые, будто лазурь самого чистого озера, вдруг темнеют – голубую радужку заливает тёплый карий, почти чёрный цвет, затем с чернеющих ресниц истаивает иней, и последними чернеют ровные брови парня. Хван ждёт, что вот-вот почернеют и волосы, возвращаясь в свой родной цвет, однако они остаются белыми, хоть и теряют свой свет, серебристый блеск и лёгкость. Теперь его блонд – единственное, что напоминает о сущности Ледяного Джека.  – Я человек? – с надеждой спрашивает Феликс. По мере того, как его сердце ускоряет ритм, разгоняя кровь по телу, к коже возвращается её нормальный цвет, а вместе с тем наливаются румянцем щёки юноши и ярче проступают милейшие веснушки.  – Похоже на то, – Хёнджин едва не плачет от счастья, видя изменения, происходящие с любимым прямо на его глазах. – Ты теплеешь и темнеешь, – он хихикает, поглаживая большими пальцами нагревающиеся щёки парня, – и мне уже не так холодно.  Магия Ледяного Джека истаивает и вместе с ней теплеет комната – ледяной круг, что заморозил вокруг себя Ликс, исчезает, будто не было вовсе, а иней, изрисовавший стены, испаряется в тепле батарей.   – Теперь ты точно останешься со мной, – уверенно заявляет Хёнджин и, покряхтев, поднимается, а затем протягивает руки Феликсу, чтобы подтянуть его за собой и поставить на ноги, – будем жить вместе, я помогу адаптироваться, найдём тебе какую-нибудь работу. Я помогу во всём, малыш.  – Мне двадцать три, чего "малыш"-то? – наигранно обижается блондин, надувая алые фигурные губы и как бы невзначай скользя руками по талии любимого, чтобы обнять и прижаться к нему.  – О, так ты теперь младше меня! – в удивлении поднимает брови Хёнджин и широко улыбается, в ответ обнимая парня за шею, пользуясь тем, что Ликс уже навсегда останется ниже его ростом. – Тогда тем более малыш. Мой любимый нежный малыш.  Феликс смущённо смеётся, его щёки вспыхивают румянцем, а сердце приходит в норму и даже бьётся чуть быстрее положенного.   Он живой. И он любит. Снова любит всем своим живым горячим сердцем, как много лет назад, в далёком восемьсот шестьдесят шестом. Только теперь у него есть возможность провести с любимым человеком всю жизнь.