Дух Зимы

Первое время Хёнджин успешно справляется с разлукой: чаще рисует, погружается в учёбу, проводит время с Джисоном, Минхо и Чанбином, который, кажется, начал активно подбивать к нему клинья, а оставшиеся свободные часы торчит в спортзале. И всё бы ничего, если б с наступлением темноты в черноволосую голову не лезли воспоминания и мысли о Ледяном Джеке...  В одну из таких ночей Хёнджин, мучаясь от мыслей и оттого не засыпая, садится за мольберт. Смотрит в окно, на фонари, освещающие молодую зелёную листву на деревьях, и вздыхает, вспоминая, как резво стекло покрывалось узором инея, предсказывая визит зимнего духа. А затем крепит чистый лист и заносит над ним остро заточенный карандаш.   Он рисует до рассвета, позабыв о времени и сне, ведёт плавные и резкие линии, стирает, пробует вновь, и в конце концов у него получается до боли похожий на Феликса портрет, выполненный простыми карандашами разной жёсткости. На рисунке парень улыбается, в его ухе серьга в форме капельки, на скулах, носу и веках те же очаровательные веснушки, но всё же... это лишь рисунок. А хочется, чтобы человек с рисунка был реальным. Этот портрет Хёнджин бережно покрывает лаком для волос, фиксируя сыпучий грифель, и крепит над рабочим столом, чтобы, просыпаясь, видеть Ликса каждое утро.  Несколькими ночами позже он снова, испытав небывалый подъём вдохновения, садится рисовать, и в этот раз рисует Феликса в образе величественного Короля Зимы, пририсовав ему ледяную корону на голове, кристальный посох в руках, и меховую мантию на плечах, какие видел на портретах европейских монархов. А на следующий день, придя домой после занятий, добавляет картине холодных акварельных тонов, превратив портрет в настоящее цветное произведение искусства. И это произведение он смело крепит рядом с кроватью, желая засыпать и любоваться портретом чудесного существа.    В конце апреля Хёнджин наконец получает долгожданную весточку от Ледяного Джека: поздним вечером, когда он уже собирается ложиться, его пугает резкий глухой удар – в окно с силой прилетает крепкий снежок. Стекло мгновенно покрывается густым инеем, и на нём вырисовывается английская витая надпись: "Привет, Джинни! Я сейчас в Австралии. Ужасно скучаю по тебе...". Это вызывает в парне целую бурю эмоций. Он, обрадованный коротким незатейливым письмом Феликса, наворачивает круги по комнате, улыбаясь, как последний дурак, и принимается отжиматься и качать пресс, чтоб выплеснуть лишнюю энергию. А перед сном, уже лёжа в постели, пишет Джисону сообщение о том, что получил "письмо" от своего друга, который якобы уехал в Америку.   Следующая такая весточка прилетает в июле, когда в Академии начинаются каникулы. На лето Хёнджин устраивается подрабатывать самым обычным официантом в кофейню, и, вернувшись домой после очередной тяжёлой смены, едва не вопит от радости, видя заледеневшее окно в своей спальне. И английскую витую надпись: "Джинни, я скучаю... Сейчас в горах Новой Зеландии, развлекаюсь с туристами. Но мне очень хочется поскорее вернуться, чтобы снова увидеть тебя". От радости парень не находит себе места, вся усталость тут же пропадает, и хочется только вопить на всю округу, что он получил сообщение от... Да нет, просто друга. Друга, не более. Друга, который, к тому же, даже не живой, а всего лишь существует в виде духа.  Ещё одно короткое письмо прилетает со снежком в сентябре, когда начинается новый учебный год. В нём Ледяной Джек пишет, что находится на Аляске, в горах, и совсем скоро прилетит в Южную Корею, чтобы наконец-то встретиться. Хёнджин готов полопаться от счастья и, чтобы дать выход эмоциям, снова садится рисовать, пополняя свою и без того уже немаленькую коллекцию портретов ещё одним акварельным рисунком морозного духа.    Хёнджин бы так молча и продолжил радоваться редким инеевым письмам Феликса, если бы не посиделки с Джисоном одним вечером после занятий. Они спонтанно решили в пятницу засесть у Хвана дома, чтобы, как и прежде, побренчать на гитарах, стрескать пару пицц, выпить пива и посмотреть ужастики.   – Да ты же влюби-и-ился-я-я! – с широченной улыбкой тянет Джисон, любуясь портретом Феликса в образе ледяного короля.  – Ерунды не говори, – фыркает в ответ Хёнджин, хмурясь и отворачиваясь от младшего, чтобы подхватить с пола новую баночку пива и с пшиком открыть её. Он подбивает свою подушку под поясницей, оправляет задравшуюся от ёрзаний футболку и деловито продолжает: – Мы друзья. И я не увлекаюсь мужскими плоскими грудями и округлыми жопками, как некоторые, уж извини, – парень хитро усмехается, косясь на фыркнувшего и закатившего глаза Джисона, и демонстративно отпивает из банки слегка горьковатое пиво со вкусом винограда.  Джисон с Минхо, провстречавшись достаточно долго, наконец решили съехаться и уже чуть больше полугода живут в квартире Минхо, подаренной его родителями. И конечно же Хан считает необходимым постоянно делиться с Хёнджином деталями их отношений, а тот в свою очередь не отказывает себе в удовольствии подколоть друга. Хотя, на самом-то деле, совершенно искренне рад за парочку. Пусть иногда и думает, что эти голубки выглядят до ужаса приторно...   – Эй, я всё понимаю, ты натура-а-ал, – наигранно тянет Джисон, особенно выделяя интонацией последнее слово, – но нет же ничего плохого в том, чтобы встречаться с парнями! Тем более с таким красавцем, – кивает он на портрет, висящий над рабочим столом, прямо за компьютером, на котором идёт фильм. – Художник ты от бога, рисуешь один в один, так что готов поспорить – паренёк-то твой и в жизни такой же нереальной красоты.   – Минхо тебе за такие слова язык бы щас откусил. Или по жопе надавал.   – Он мне доверяет.   – Ну-ну, – скептически хмыкает Хван.   – А чего ты нас не познакомишь? Вы же, вроде, давно... ну, "дружите"? – снова огорошивает хёна Джисон, поглаживая набитое пиццей округлившееся пузико.   – Во-первых, мы ещё недостаточно близки, чтобы я вас знакомил, – наспех выдумывая причины, со спокойным лицом отвечает Хёнджин, и поднимает глаза с экрана компьютера на портрет Ледяного Джека за ним, – во-вторых, он сейчас в Америке. И в-третьих, он плохо знает корейский, вам будет тяжело общаться.   – В смысле, плохо знает корейский? – округляет свои овальные бурундучьи глаза Хан. – Он... не кореец? А по виду так да...   – Он из Исландии, – вспоминая прочитанные легенды и рассказы самого Феликса, парирует Хван, – а потом просто жил во многих странах мира, везде понемногу... Его родной язык – английский, корейский даётся тяжело.   – Всё равно было бы интересно его увидеть, – мечтательно тянет Джисон, посасывая пиво и поглядывая на рисунок рядом с кроватью. – Он красивый.  Хёнджин поджимает губы и тоже смотрит на портрет Ликса в образе снежного короля. Он действительно прекрасен... Ледяные голубые глаза, что красивее всех морей на Земле, невозможно милые веснушки на скулах, аккуратном носике и веках, обледенелые ресницы, белоснежные волосы, звенящий смех, напоминающий перелив дрожащих льдинок, и нежные руки, от прикосновения которых кровь стынет в венах. Как же сильно хочется наконец встретиться с ним...   А может, Джисон прав? Если задуматься, он ведь единственный во всём мире, кто может видеть Ледяного Джека, и вообще предначертан ему самой судьбой, если верить легенде, вычитанной в книге самого Санта Клауса...     – Хани, – тянет Хёнджин, используя милый вариант фамилии друга, что больше напоминает английское обращение "сладкий". Так Джисона называет только Минхо, остальным не позволено, а Хван иногда этим пользуется в своих корыстных целях – донсен мгновенно мякнет, аки булочка, стоит его так назвать. – А как ты понял, что тебе нравится Минхо? Это ж ещё на первом курсе было, за полгода до его выпуска...  – О, я разве не говорил? – встрепенулся Джисон. Ему только дай о Минхо поговорить – будет трепаться бесконечно...  – Говорил, причём не затыкаясь, – закатывает глаза Хёнджин, делая глоток пива. – Но я спрашиваю о том, как ты осознал, что он тебе нравится. Как ты понял это?  Они как-то не обсуждали это. Ни разу. Даже в юности, когда Хан признался, что ему нравятся парни, Хёнджин не вдавался в подробности и не спрашивал, как осознаётся симпатия к своему гендеру. Однако теперь ему крайне необходимо это знать...   – Ну, – мнётся Джисон, опуская голову и начиная крутить баночку пива в руках, – я как-то пошёл в деканат через коридор, где танцевальные залы хореографов расположены, и залип на парне, который один танцевал в зале. Это было красиво, – он мечтательно улыбается, вспоминая, как впервые увидел Минхо, и поворачивается к Хёнджину, – а он меня заметил, выключил музыку и наехал, мол, чо это я на него пялюсь. Это, конечно, банально, но у меня сердце упало, когда я ему в глаза посмотрел.   – Действительно банально.   – Вот в тот момент я и понял, что влюбился, – проигнорировав едкий комментарий старшего, продолжает Джисон. – А потом стал просто приходить и внаглую смотреть на него. В итоге он чуть меня не прибил. Так и познакомились. И подружились.   – А ты, вроде, первым ему признался, не? Ну, тогда, в Рождество, – вспоминая рассказы друга, спрашивает Хёнджин. Для Хана признание было таким стрессом, что он целую неделю ныл лучшему другу о том, как хочет признаться, как это лучше сделать, и где это сделать. А ещё он боялся, что Минхо его на три буквы отправит, не говоря уж о простом отказе. – Как он отреагировал?   – Он... был в шоке, – у Джисона краснеют щёки, глаза бегают по комнате, и улыбка не сходит с губ. – Я так сильно переволновался, что хотел сбежать сразу же после признания, но он меня остановил и сказал, что чувствует ко мне то же самое. И-и-и поцеловал меня, – теперь парень становится пунцово-красным, опускает голову, закрывая глаза чёрной чёлкой, и прячет губы за краешком жестяной пивной банки.     Наблюдая за эмоциями и поведением донсена, Хёнджин невольно сам улыбается и думает о Феликсе. Как понять, нравится ли он Духу Зимы? И нравится ли ему самому этот волшебный Дух Зимы? А впрочем... это не имеет смысла. Им всё равно ничего не светит, Ликс ведь не живой, он – дух. Причём дух, который не желает становиться человеком, а даже если бы и желал – вряд ли в реальности подобное возможно. Хёнджин сникает. Но резкая смена его настроения не укрывается от внимательного Джисона.   – У Минхо уши краснели, когда он был рядом со мной, – вспоминает Хан, многозначительно смотря на друга, – это выдавало его смущение и симпатию. Я по красным ушам и понял, что нравлюсь ему. А у твоего есть похожая фишка?   – Да... – вдруг Хёнджина осеняет: Феликс светится. Серьёзно, он сияет, когда слышит что-то приятное или получает какой-то трогательный жест! Но значит ли его сияние симпатию к нему, простому человеку? Да и имеет ли это какое-то вообще значение... Он же дух, вдруг просто так светится, из-за своей магии?   – Ну-у-у, присмотрись, может, ты ему тоже небезразличен? – Джисон играет бровями и легко подталкивает хёна плечом.  Хёнджин фыркает, закатывает глаза и возвращается к просмотру ужастика, в котором как раз начало происходить самое интересное. Но все его мысли очень-очень далеко от фильма. Единственное, что сейчас занимает голову – может ли он нравиться Феликсу? А сам он что чувствует к необычному другу? Это ведь глупо – думать о взаимной симпатии с парнем, когда ты натурал, верно? Хотя когда-то где-то в сети он читал, что все люди от природы бисексуальны...    После просмотра ужасов парни просто ставят какой-то фильмец на фон и разговаривают, обсуждая последние новости: скорую сессию, свои экзаменационные задания, смешные ситуации в группе или с преподавателями, родителей, немного болтают о политике и хвастают друг другу о своих успехах в спортзале. Джисон, светясь от гордости, говорит, что набрал около пяти килограммов мышечной массы за последний месяц, и демонстрирует хёну явно увеличившиеся в объёмах бицепсы, а Хёнджин в свою очередь вызывает у младшего зависть своим шикарным прессом и крепкими бёдрами. Воспевая дифирамбы потрясающей фигуре Хвана, Джисон упоминает Чанбина, который, как они оба знают, уже тягает штангу стокилограммового веса, что, несомненно, вызывает зависть у обоих. Ну, не только зависть, да. Ещё даёт стимул завтра же побежать в зал и хорошенько потренироваться.   – Слушай, мы с ним знакомы уже... где-то полгода? И я, и Минхо видим, что Чанбину ты нра-а-а-авишься, – вдруг огорошивает Хёнджина Джисон, резко сменив тему с мышц на симпатию. – Он к тебе липнет, на обеды приглашает, платит за тебя, разве что у Академии не караулит, чтобы домой проводить! Так чего ты ему не скажешь, что занят? Он же старается, добивается тебя.   – Да потому что я не занят! – нахмурившись, вскрикивает Хван. – И вообще, давай, не суй свой нос в мои дела, – он вытаскивает из-под спины подушку и для начала ударяет ею парня по коленям, а когда тот ставит банку пива на пол, уже всерьёз нападает на него.  Они барахтаются, катаются по постели, лупят друг друга подушками и смеются, напрочь позабыв о том, что в соседней комнате уже готовятся ко сну родители Хёнджина. Совсем как в школьные годы! Вот уж действительно детство в причинном месте заиграло. У обоих.  Джисон уходит от хёна в первом часу ночи, да и то нехотя, однако телефонный нагоняй от Минхо весьма убедителен... Да и пиво кончилось. Прежде чем выпустить Хана из дома, Хёнджин крепко обнимает и благодарит его за откровенный разговор. Ему действительно стало легче после болтотерапии; пусть он и не рассказал донсену всю правду о Феликсе, однако теперь воспринимает ситуацию чуточку проще, с другого ракурса.    Ещё две маленьких весточки от морозного духа прилетают в октябре и ноябре. В первой Феликс пишет, что уже находится на полпути к корейскому полуострову, а вторая оповещает о том, что он остановился в северокорейских горах и гоняет там тигров, чему Хёнджин верит с большим трудом – тигров-то в Корее больше нет.  В середине ноября небо над Сеулом застилают густые свинцовые тучи и целых полторы недели город утопает в ливнях. И Хёнджин от души мысленно – а иногда и вслух – проклинает Духа Осени, шлепая резиновыми ботинками по лужам. Чёртов лис, который отвечает за всё это безобразие! Невыносимо... Впрочем, вспоминая рассказы Феликса, парень из любопытства повнимательнее присматривается к прохожим и почаще поднимает голову к небу в надежде углядеть того самого Духа Осени. Наверняка же он тоже умеет летать, а иначе как окрасить весь Корейский полуостров красными, оранжевыми и жёлтыми цветами? Однако того самого лиса увидеть ему так и не удаётся...   А между тем температура воздуха опускается всё ниже и ниже, предвещая скорое наступление зимы.  В одну из самых обычных пятниц Хёнджин собирается прогуляться по парку неподалёку от Академии. Только сперва приходится мягко отказать Чанбину, который подкараулил его после занятий и предложил пообедать вместе... Сегодня прогноз обещал ясное небо и всего плюс один градус, поэтому с утра Хван положил с собой в рюкзак фотоаппарат, чтобы сделать снимки тёплой, уютной, яркой осени для вдохновения. Дабы не тратить время на дорогу, он садится в автобус, доезжает прямиком до парка, там в маленьком передвижном вагончике покупает свой любимый карамельный латте со взбитыми сливками и, вынув из сумки фотоаппарат, входит в парк.    Осенью Сеул прекрасен: повсюду пестреют алые и жёлтые оттенки, маленький ручеёк, бегущий через парк, активно борется с упавшими в него листьями, пенясь и звонко журча, где-то выводят задорные трели птицы, устроив салки в ветвях деревьев... Неподалёку стоит скромная буддийская пагода, откуда доносятся приятные переливы медных колокольчиков и успокаивающие мантры, но главное, что цепляет в этом парке – огромные раскидистые деревья гинкго с золотисто-янтарной листвой, так идеально контрастирующей с лазурно-голубым небом. Хёнджин делает два неспешных круга, фотографирует красивые виды, мелкие детали, зацепившие взгляд, и попивает кофе, приятно согревающий горло и радующий сладостью.   В третий раз вернувшись в начало парка, он садится на одну из деревянных скамеек, чтобы отдохнуть, полной грудью вдыхает свежий воздух, но тут же морщится: всю потрясающе приятную смесь осенних ароматов перебивают плоды чёртового гинкго. Сделав глоток почти остывшего кофе, тем самым слегка приглушив резко ударивший в нос неприятный запах, парень улыбается сам себе, запахивает на груди бежевое пальто и запрокидывает голову, чтобы полюбоваться контрастно сочетающимися лазурью и золотом. Пожалуй, нет ничего лучше, чем остановиться, вот так просто сесть в парке и понаблюдать за жизнью вокруг себя.  Однако понаблюдать парню не дают.   Хёнджин сидит на скамье по ощущениям всего минут пятнадцать, любуясь небом и кронами деревьев, как вдруг его наглым образом прерывает копна влажных жёлтых листьев, прилетевшая прицельно в голову. Помотав головой, нахмурившись и нервно зачесав растрепавшиеся чёрные локоны, он поворачивает голову влево, собираясь нецензурно возмутиться, но... никого нет. Думал, это какой-то ребёнок развлекается, однако в радиусе нескольких метров вообще никого нет, эта часть парка будто вымерла. Фыркнув, Хёнджин отряхивает одежду от листьев, убирает фотоаппарат в сумку и, отставив стаканчик с почти допитым кофе в сторону, ещё раз оглядывается. Никого. А сердце-то колотится. Вовсе не от страха, нет! От волнения и одной-единственной робкой мысли: "а вдруг Феликс?". Впрочем, маловероятно – погода ещё слишком тёплая, чтобы морозный дух мог вернуться сюда.   Проходит всего пара минут и Хёнджин снова подвергается нападению кучки листьев, только в этот раз он был морально готов, а потому быстро оборачивается и замечает что-то, что мелькнуло и притаилось за толстым стволом дерева. Парень тут же вскакивает со скамьи, огибает её, рвётся к дереву, позабыв о своих вещах, хватается за ствол и заглядывает за него, ожидая увидеть ребёнка.   Но видит лиса. Большого, гибкого, ярко-рыжего лиса с золотистыми глазами, чёрными лапками и богатым пушистым хвостом с чёрной кисточкой на конце. Откуда здесь лисы?! Это городской парк, – пусть и на краю Сеула, – однако лисы здесь уж точно не водятся! Зажмурившись и помотав головой на случай, если перед ним глюк, Хёнджин открывает глаза и понимает – не глюк. Реальный лис. Который сидит, не боится, и не собирается драпать, как сделало бы любое дикое животное.   Ведомый любопытством, Хёнджин отклеивается от дерева, успевает сделать всего шаг к лису, как вдруг животное пригибается к земле, щуря золотистые раскосые глаза, затем легко подпрыгивает и уносится прочь, а на его месте остаётся небольшая ветряная воронка, поднявшая жёлтые листья гинкго столбом. И тут парень отчётливо слышит знакомый звенящий смех и чувствует ледяные иголочки, прокатившиеся по открытой коже шеи.    Он оборачивается, встречается с пронзительно голубыми, как замёрзшая гладь озера, глазами под заледеневшими ресницами, окидывает взглядом бледное лицо, усыпанное веснушками, и резко выдыхает. Феликс...    – Я соскучился, – ни капли не смущаясь своих эмоций, признаётся Ледяной Джек, при этом опуская свой белоснежный посох на асфальт, по которому тут же ровным кружочком расползается паутинка инея. Уже по одной простой фразе, сказанной с такой проникновенностью, Хёнджин понимает, насколько глубоки и честны эмоции друга. А ещё что он отвык от корейского языка и говорит на нём со страшным акцентом.  Хёнджин не понимает, что им движет, но, поддавшись мимолётному порыву, стремительно подлетает к морозному духу, стуча каблуками осенних ботинок по асфальту, и заключает Феликса в крепкие объятия, сцепляя руки за его спиной. Тело обдаёт диким холодом. Руки замерзают, левую щёку и ухо пощипывает мороз, живот и грудь сокращаются от резкого понижения температуры, а он всё равно прижимается к парню, испытывая целую бурю эмоций. Всё это время, ожидая зимы, Хёнджин не понимал, насколько сильно на самом деле скучал. Но сейчас, увидев и прикоснувшись к Ликсу, понимает – скучал, чертовски сильно скучал. Скучал так, что сейчас стоит посередь парка и обнимает друга, когда вокруг есть обычные люди, которые могут их увидеть...  "Люди", – осеняет парня опасная мысль. Он отпускает Феликса так же внезапно, как и рванул обниматься, опасаясь, что другие посетители парка посчитают его, Хёнджина, странным, ведь для них он стоит и обнимает пустой воздух.   – Прости, – съёжившись и запахнув пальто, чтобы поскорее согреться, спешит извиниться Хван, при этом оглядываясь по сторонам, – сам от себя не ожидал, – убедившись, что поблизости никого нет, он смущённо улыбается и вновь переводит взгляд на Ледяного Джека. Он так красив... В белом свободном свитере, поблёскивающем на солнце из-за осевшего на ткани мелкого снежка, белых джинсах, белых кроссовках, с белоснежными, прилично отросшими волосами и своим резным посохом, увенчанным неогранённым сапфиром.    – Всё в порядке, – спешит успокоить его Феликс, и раскрывает правую руку, в которой тут же мелкими искрами рассыпается и исчезает посох. – Я хотел прилететь к тебе вечером, но... из-за Духа Осени мы встретились раньше.   – Тот лис? – мгновенно догадывается Хёнджин, кивая в ту сторону, где скрылся шикарный рыжий зверь.   Ледяной Джек озорно улыбается, из-за чего в уголках голубых глаз собираются милейшие морщинки, опускает голову и смотрит на человека исподлобья, а затем резко выкидывает вперёд правую руку. Повинуясь всплеску ледяной магии, воздух сгущается, образовывая ветряной столб, и движется в сторону бордовых кустов, собирая и поднимая с земли ярко-жёлтые мокрые листья. Добравшись до кустов, ветряной столб врывается в тонкие ветви, обдирая побагровевшие кроны, и из них пулей вылетает тот самый рыжий лис, отряхиваясь от листвы. Сощурив золотистые глаза, зверь пригибается к земле, громко недовольно фыркает, смотря на посмеивающегося Ледяного Джека, и вдруг в один момент исчезает, оставляя после себя взметнувшийся столп листьев.   – О, а куда... – выпучивает глаза Хёнджин, наблюдавший за этой мелкой шалостью духов.   – Да вон он стоит, ты просто его не видишь, – кивает Феликс на Духа Осени, принявшего вид бойкого юноши в льняных рубашке и штанах, с растрёпанными чёрно-рыжими волосами, узкими золотыми глазами, в уголках которых искрятся смешинки, и очаровательными ямочками на щеках.   – Идём домой? – отвлекает его младший, подходя вплотную и касаясь рукой предплечья друга через свитер. – Хочу поскорее узнать обо всех твоих путешествиях.  Взгляд Феликса теплеет, стоит ему посмотреть на Хёнджина и перевернуть руку ладонью вверх, чтобы обхватить его локоть ледяными пальцами. Он согласно кивает и тянет его к скамье, чтобы забрать оставленный на ней рюкзак и стаканчик с остатками остывшего латте.    Хёнджин еле-еле выдерживает поездку на метро и пешую прогулку до дома, ведь весь долгий путь ему приходится молчать, чтоб за сумасшедшего не приняли. Но, взлетев на второй этаж, зайдя в свою комнату и закрыв дверь, он наконец даёт себе волю и начинает заваливать Феликса вопросами. Ледяной Джек, устроившись на кровати парня в позе лотоса и явно чувствуя себя как дома, с удовольствием рассказывает ему о том, в каких странах он побывал и какие шалости успел вытворить. Среди уже привычных для морозного духа развлечений вроде замораживания лягушек, покрытия льдом ступенек людских домов и создания устрашающих фигур в парках на ночь глядя, Хёнджина больше всего повеселила история о том, как Феликс смеха ради заморозил в большой ледяной куб ключи от машины, которые принадлежали самому товарищу Ким Чен Ыну. Говорит, там такие вопли на весь его дворец стояли, целый час всем скопом министров этот кубик размораживали.  Но это лишь малая часть того, что вытворял Ледяной Джек, перемещаясь от континента к континенту и принося зиму в страны, а Хёнджину так хочется узнать всё!    Теперь Феликс прилетает каждый вечер, чтобы поболтать с человеком или просто молча поваляться на его кровати, пока тот делает домашку. А ещё иногда приносит маленькие подарочки: кедровые шишки с самыми большими орешками, мёд диких пчёл, травы и коренья, которые удаётся достать в горах, и то, что может незаметно стащить в магазинчиках и открытых лавках.   На Рождество в качестве подарка Ликс притаскивает Хёнджину целое ведрище, доверху наполненное крупными, сладкими, ароматными мандаринами с острова Чеджу. А Хёнджин дарит духу его портрет, который он нарисовал совсем недавно акварелью. Ледяной Джек на бумаге вышел почти копией настоящего, и Феликс был в полном восторге, хотя и не упустил возможности подколоть младшего, мол, он одержим им, судя по куче рисунков, что облепили стены комнаты. В ту рождественскую ночь ледяной дух соглашается остаться с человеком до того момента, пока он не уснёт, и лишь после этого улетает по своим делам, оставив северное сияние под потолком спальни.   Эти милые, уютные, ни к чему не обязывающие встречи так и продолжились бы, если б не самая обычная, по мнению Хёнджина, встреча с друзьями одним январским вечером.    После с боем сданной сессии и отсыпаний для всех студентов Академии Искусств наконец-то начались февральские каникулы.   По обыкновению проснувшись в десять часов утра и прокляв привычку вставать так рано даже в выходные, Хёнджин завтракает в гордом одиночестве, поскольку родители давно на работе, собирает спортивную сумку и едет в спортзал. Усиленно тренируется, тягает железо, плавает, принимает душ и уже собирается пойти пообедать в какой-нибудь щикданг, как его останавливает сообщение Джисона с предложением встретиться. Встретиться, прогуляться, пообедать, и всё это с Минхо, который неизменно идёт в комплекте с Ханом, и с Чанбином, возжелавшим составить им компанию в свой, вот удача, единственный выходной. Подумав, что идея неплоха, парень сходу соглашается и, сперва доехав до дома и переодевшись, мчит на встречу с честной компанией.   Они все вместе идут в щикданг, объедаются, даже выпивают немного соджу, общаются и смеются. Единственное, на что Хёнджин, пусть и не сразу, обращает внимание – слишком аккуратную, отглаженную, праздничную одежду Чанбина. А ещё на то, как хён ненавязчиво, деликатно ухаживает за ним: подкладывает листики салата, пододвигает соусы, наполняет стопку соджу, держа бутылку двумя руками, жарит для него овощи и рис, и отдаёт самые вкусные и сочные кусочки говядины. Но Хёнджин упрямо списывает все его действия на обычную вежливость, отгоняя мысли, что он Чанбину симпатичен и тот проявляет к нему знаки внимания таким образом.    Покончив с поздним обедом, парни решают прогуляться по красивым, увешанным украшениями ко дню влюблённых улицам, а замёрзнув, останавливаются в маленькой кофейне недалеко от улицы Инсадон, чтобы выпить чего-нибудь горяченького. Хёнджин без раздумий выбирает глинтвейн, зацепившись взглядом за это слово на большом билборде за барной стойкой, и, получив напиток, скрывает смущённую улыбку за краешком прозрачного бокала – нынче глинтвейн у него прочно ассоциируется с "первым не свиданием" с Духом Зимы. Сделав первый глоток, приятно обжёгший горло и оставивший после себя гвоздичное послевкусие, ударившее в нос, Хёнджин поворачивается к большому панорамному окну, рядом с которым они уселись на мягкие диванчики, и с нескрываемой улыбкой смотрит на потемневшее небо. Начал валить крупный снег. Как красиво... Феликс вдруг решил укрыть Сеул толстым снежным одеялом? С чего бы?   – Любишь снегопад? – как бы невзначай спрашивает Чанбин посреди разговоров Минхо и Джисона, и Хёнджин оборачивается, откидывая с глаз отросшую чёрную чёлку. Он, не ожидав вопроса, – или попросту растерявшись, – вскидывает брови и слегка наклоняется над столом, таким образом прося повторить. – Ты так мечтательно смотришь в окно, – грея руки о кружку с парящим травяным чаем, улыбается старший. – Нравится снег?   – Да, – опустив глаза, кратко отвечает Хёнджин. Снег невыносимо прочно ассоциируется с Феликсом и, на самом деле, он бы очень сильно хотел сейчас сидеть здесь вместе с ним, а не с тремя галдящими друзьями... – Он меня вдохновляет, – вдруг решает добавить парень, подняв глаза на Джисона, который сидит прямо напротив него и играет трубочкой с какими-то шариками на дне своего напитка. Хан моментально считывает намёк и усмехается – знает, о ком думает хён, и его это умиляет.  За столом повисает неловкая тишина. Тогда Минхо отвлекает всех фотографиями своих горячо любимых котеек и рассказом о том, как недавно проходил пробы в крупное музыкальное агентство, и разговор утекает в другое русло, словно журчащий ручеёк.   Они засиживаются до девяти часов вечера и Минхо первым предлагает разойтись по домам, как только видит, что Джисон начинает чаще зевать и хлопать сонными глазками. Путём честных выборов – игрой в "камень-ножницы-бумага" – определяют, что платить за всё будет Чанбин, который, не сопротивляясь, с важной моськой расплачивается своей карточкой, ждёт, пока парни оденутся, и, уже стоя на улице, как бы невзначай спрашивает, кому в какую сторону.  Джисон с Минхо уезжают на такси, так как Хан слишком уж сонный, чтоб ехать на общественном транспорте, а вот Хёнджин, напротив, выбирает именно этот способ передвижения. Чанбин предлагает его проводить, ведь всё равно идти в одну сторону, и весь сияет, когда младший соглашается.    Они неспешно гуляют до автобусной остановки, любуясь разошедшимся снегопадом, из-за которого не видно ни черта дальше своего носа, говорят о музыке, о картинах, которыми так увлечён Хёнджин, о поступлении на вышку, работе Чанбина в звукозаписывающей студии крутой музыкальной компании, и, конечно, спортзале, ведь оба питают любовь к спорту. Дойдя до остановки, парни прячутся под пластиковым навесом от густого снега, отряхиваются и смеются, брызгая друг в друга растаявшими каплями. Пока Чанбин вдруг не перехватывает руки младшего и не сжимает их слишком нежно для просто друга.   – Джин-а, – обращается старший неформально, как делает только оставаясь с ним наедине, и опускает взгляд, начиная от волнения поглаживать тыльную сторону ладоней Хвана большими пальцами. – Понимаю, это не самое хорошее место для такого разговора... но зато момент подходящий. Я, в общем, долго думал, решался, и... – и в этот момент Хёнджин понимает, о чём хочет поговорить слишком уж смущающийся и нервничающий хён. И даже знает, какими именно словами он будет говорить. Однако понимает, что как-то совершенно к этому не готов. – Ты мне очень нравишься. Я... действительно влюбился в тебя. Да, сначала во внешность, но потом узнал ближе и влюбился уже в тебя, в твою душу. Чёрт, я чувствую себя школьником, который не может и двух слов связать... В общем, может, мы можем попробовать... ну... Может, попробуем встречаться?  Сердце пропускает удар.   Ему же только что впервые признались в чувствах. Криво, косо, не так романтично, как он себе представлял, но признались! Разве такое может оставить кого-то равнодушным?   Хёнджин поднимает взгляд с их сцепленных рук на лицо Чанбина, встречается с его полными надежды глазами и старается подобрать слова, чтобы ответить, беззвучно открывая рот, будто рыбка, выброшенная на берег. Что вообще отвечают в таких ситуациях? Ему ж никто раньше в любви не признавался. А тут надо отреагировать, и не просто отреагировать, а как-то мягенько отказать... Из лихорадочно вьющихся мыслей парня вырывает белое пятно позади старшего.   Феликс...   Сердце с визгом уносится в пятки при виде его тёмных, насыщенно синих, чертовски злых глаз. Хёнджину в мгновение становится страшно. На что Ликс способен в таком состоянии? А что, если он, как в "Холодном сердце", заморозит Чанбину его тёплое любящее сердце? Или превратит парня в ледяную статую. Он ведь ни разу не видел, на что на самом деле способен Феликс как дух льда и мороза...   – Я... – понимая, что в сложившейся ситуации надо срочно что-то предпринимать, выдавливает Хёнджин, однако слова не желают подбираться, особенно когда он отрывается от синих глаз духа и смотрит на Чанбина, с замиранием ожидающего ответа. – Чанбин-а... – чтобы ещё больше не действовать на нервы Ледяного Джека, он плавно отнимает свои руки от рук старшего и прячет их в карманы пуховика.   – Я понял. Прости, мне не стоило... – тяжело вздыхает Чанбин, опуская черноволосую кудрявую голову, но Хван всё равно успевает заметить, как увлажнились его карие глаза. – Забудь.   – Хён! – Хёнджин вскрикивает, вдруг испугавшись, что парень сейчас развернётся, сбежит в стену снегопада, и больше общаться они не будут, и резко хватает его за широкие плечи. – Подожди, я... Ымх, как сказать... – смутившись, он бросает взгляд на злющего Феликса, стоящего позади старшего, и сам вновь несмело берёт Чанбина за руки, крепко сжимая его холодные пальцы в своих ладонях. – Я уважаю твои чувства. Правда, для меня очень важно твоё признание и твои эмоции! – Хёнджин говорит совершенно искренне и, поддаваясь волнению, подходит на шаг ближе к старшему, смотря в его влажные, слезящиеся глаза. Аж сердце рвётся на части... Как он мог не замечать этой трогательной черты в нём? Чанбин, несмотря на свой весьма угрожающий, мускулистый, мачомэнский вид, в душе настоящая нежная булочка, которую он сейчас наверняка сильно ранит своими пусть даже мягкими словами... – Но я не могу принять твоего предложения, прости, – Хёнджин сникает, опуская голову, чтобы скрыть глаза, прикусывает нижнюю губу и думает, как продолжить.   – Дело в ориентации? – осторожно интересуется Чанбин, слегка сжимая в ответ руки Хвана, чтобы не дать ему потонуть в мыслях. Или просто от собственной нервозности. – Или во мне? Я тебе не нравлюсь?    – Не-е-ет, Бин-а, – улыбнувшись, тянет Хёнджин, – нравишься, очень нравишься! Ты же идеал, перед тобой никто не устоит, – он старается приободрить друга, ведь Чанбин в самом деле идеален во всех отношениях: красив, умён, силён, заботлив, хорошая работа, квартира есть, и вообще всё в нём есть! И теперь нужно как-то заложить эту мысль в его темноволосую голову, чтоб не гнобил себя за отказ. Только вот после этой фразы как-то резко поднялся сильный ветер и стало слишком уж холодно... – Серьёзно, ты потрясающий человек, любой будет счастлив рядом с тобой, – краем глаз он видит, как белоснежные волосы Феликса агрессивно треплет ветер, а аура вокруг духа сгущается и становится тёмной. Это становится опасным. – Просто я сейчас не готов с кем-то встречаться, понимаешь? Впереди экзамены и выпускной, вот что сейчас первостепенно. И мне, вроде... уже кое-кто нравится... – на этих словах ветер стихает так же внезапно, как и начался, пространство за пределами остановки застилает плотная пелена снега, валящего крупными пушистыми хлопьями, и вокруг становится слишком тихо. – Но я не хочу терять такого друга, как ты. Скажи, мы можем продолжать общаться, несмотря на сложившуюся ситуацию?   Чанбин быстро-быстро хлопает глазами, избавляясь от накативших слёз, шмыгает носом, неотрывно смотря на тёплые изящные руки Хёнджина в своих широких ладонях, и согласно кивает, наконец осмеливаясь посмотреть на младшего. Какие же у него прелестные глаза... Блестят в тёплом фонарном свете, будто обсидиановые бусинки... Именно они пленили Чанбина с первого взгляда. И сейчас, глядя в эти милейшие бусинки, он понимает – не простит себе, если потеряет этого человека. И принимает решение: даже если не может ответить взаимностью, даже если им не светят отношения – они останутся друзьями, и этого будет вполне достаточно.    – Да, – наконец набирается сил и выдыхает Чанбин, расплываясь в широкой улыбке облегчения. С души в самом деле будто спал огромный груз: он раскрыл Хёнджину сердце, выдал то, что давно мучило его, и пусть донсен влюблён в кого-то другого, они могут всё так же продолжать общаться. – Спасибо, Джин-а, – он наклоняется, подносит руки младшего к губам и, прикрыв глаза, оставляет на тыльной стороне его левой ладони поцелуй. Проводив взглядом кудрявую чёрную макушку парня, Хёнджин вскидывает голову, чтобы посмотреть на Феликса, стоявшего позади Чанбина, однако морозного духа нет. Исчез ли, растворившись в воздухе, улетел ли, Хван не знает, но по ослабшему снегопаду понимает – Ледяной Джек успокоился и уже не пышет злостью, как всего несколько минут назад. – Чёрт, какая странная погода, – резко переводит тему Чанбин, выпрямляясь и выпуская из ладоней чужие, немного подмёрзшие руки, – то метёт, то засыпает. Может, вызовем такси?   Хёнджин уже открывает рот, чтобы согласиться, однако его ослепляет фарами автобус, вывернувший из-за угла, поэтому оба решают поехать на нём. В дороге напряжение, возникшее после признания, спадает, и парни вновь ведут себя как прежде: шутят, обсуждают признание, смеются, открыто говоря о своих эмоциях, и договариваются в ближайшие пару дней сходить поесть вместе, причём вовсе не из вежливости, а потому что действительно хотят встретиться. Хёнджин выходит на несколько остановок раньше, попрощавшись с Чанбином, и с нескрываемой улыбкой на пухлых губах шлёпает пешком по почти безлюдным, освещаемым жёлтыми фонарями узким улочкам к дому. На душе удивительно тепло. Ему впервые мило и неуклюже признались в чувствах, да ещё и такой классный парень, и пусть взаимных чувств нет, но это всё равно приятно.     Пребывая в приподнятом настроении, Хёнджин приходит домой, перекидывается парой фраз с ужинающими на кухне родителями, пока заваривает чай, и спешит в свою комнату, чтобы успеть подготовиться ко встрече с Ледяным Джеком, который, он уверен, сегодня прилетит. Неприятного разговора, скорее всего, не избежать... Парень вспоминает его синие, пронзительные, леденящие душу синие глаза, при взгляде в которые сердце уносилось в пятки, и улыбается своей догадке: Феликс ревновал. Всерьёз и сильно. Это приятно греет сердечко.  Задумавшись о Ликсе, Хёнджин открывает дверь спальни и сразу съёживается: его обдаёт холодом, из-за чего по всему телу волоски встают дыбом. Какого чёрта такой дубак?! Закрывал же окна, что за хрень-то опять?!   Он успевает сделать всего пару шагов и закрыть дверь, как от сильного толчка впечатывается спиной в стену, кружка с кипяточным чаем вылетает из рук, разбиваясь о пол и расплёскивая содержимое, а всё тело скукоживается от ощущения ещё большего мороза – Феликс своей магией прижал его к стене и теперь парит в паре сантиметров над полом прямо перед ним, дыша холодом. Вопреки ожиданиям его глаза вовсе не синие, а пронзительно голубые, искрящиеся, яркие, что с головой выдает позитивные эмоции парня, и Хёнджин выдыхает, делая вывод, что Ледяной Джек не злится. Скорее наоборот – он, кажется, чему-то очень рад. И в следующую секунду человек узнает, чему.  Резко выдохнув молочное облачко пара, поблёскивающего инеем, дух упирается ладонями в стену по обеим сторонам от темноволосой головы младшего, закрывает глаза и прижимается к его пухлым горячим губам своими. Хёнджин от неожиданности парализуется. Кажется, даже мысли в голове заиндевели, осталось лишь ощущение холода по всему телу и обжигающий лёд на губах. Но этот поцелуй... так чертовски приятен...   – Ликс! – опомнившись, Хван отталкивает старшего, упёршись ладонями ему в грудь, и быстро окидывает его взглядом. – Ты же... поцелуй... ты... – заикаясь, он быстро-быстро дышит, ожидая изменений, которые должны произойти с парнем при превращении... Однако Феликс так и остаётся в своём неизменном виде: белая одежда, белые волосы, голубые глаза, замёрзшие ресницы, всё также парит в нескольких сантиметрах от пола, чтобы нивелировать разницу в росте. Ничего не изменилось. – Я думал, поцелуй сделает тебя человеком! Ты же не хотел! – он еле-еле сдерживается, чтобы не закричать, и давит голос, потому что на кухне сидят родители.    – Захотел. Внезапно, – пожав плечами, сияет Ликс белоснежной улыбкой, от чего в уголках его глаз собираются милейшие морщинки. – Там, на остановке, ты сказал, что я тебе нравлюсь. И тот парень... Я был в ярости, когда он тебе признался, а ты ещё и стал его нахваливать!   – Не хотел его ранить, – язвительно отвечает и щурится Хёнджин, отталкиваясь от стены лопатками. – А может, мне нравится кто-то другой! С чего ты взял, что я говорил о тебе?   – Да уж, было о-о-очень сложно догадаться, – ёрничает Ледяной Джек, показательно обводя взглядом комнату человека. Следуя примеру друга, Хёнджин осматривает свою спальню и чувствует, как щёки и уши заливает жгучим румянцем: все стены, особенно над рабочим столом, увешаны портретами морозного духа, выполненными в разных техниках. Их здесь так чертовски много! Как он сам мог не замечать, что всё это время был буквально одержим образом голубоглазого блондина? Хотя сам же отмахивался от родителей фразами вроде "это для выпускного проекта, мой натурщик, самого красивого отхватил". – Оу... – вдруг сникает Ликс, и улыбка моментально сходит с его алых фигурных губ. – О, прости! Я не подумал... Ты... ты говорил о ком-то другом? Чёрт, я дурак! Тебе не нравятся парни, да?  Разнервничавшись, Ледяной Джек переключается на родной английский, опускается на пол, касаясь холодного паркета босыми ногами, а в комнате из-за его переживаний начинает идти снег. Видя его искренние эмоции, Хёнджин вздыхает, снисходительно улыбается и думает, что сегодня какой-то слишком насыщенный на разговоры, объяснения и признания день. Но с этим зимним чудом не хочется долго разговаривать. Хочется всё объяснить одним простым действием.    Набрав полную грудь воздуха, чтобы было не так волнительно, Хёнджин преодолевает то маленькое расстояние между ними и обхватывает веснушчатое лицо духа ладонями, терпя лёд, обжёгший их. Всего пару секунд он смотрит в голубые глаза Ликса, считает веснушки на аккуратном носике, останавливается на пухлых алых губах и, чуть наклонившись и закрыв глаза, сам целует парня. Губы быстро замерзают, но это не имеет значения. Всё, что сейчас важно – трогательно дрогнувшие заледеневшие ресницы на закрывшихся глазах, ледяные щёки под ладонями, такие же ледяные губы и судорожный выдох Феликса. Поцелуй длится совсем недолго, ведь одному ужасно холодно, а другому слишком горячо, однако тех нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы сердце человека ускорило пульс. Отстранившись, Хёнджин улыбается и, почувствовав странные ощущения в горле, резко выдыхает. Изо рта вырывается молочный пар, как если бы он стоял на лютом морозе, а не в потеплевшей комнате.   – Вау, – посмеивается Хван, отнимая ладони от белоснежного веснушчатого личика и тут же поднося их ко рту, чтобы согреть дыханием. – Ты... всё ещё не изменился. Значит, та легенда, о которой ты говорил, неправда?   – Не знаю, – округлив глаза, отвечает Ледяной Джек. – Я нашёл эту легенду у Санты, как она может быть ложной? Это странно, но... здорово! Я могу оставаться самим собой и при этом касаться тебя! И целовать. И не становиться человеком!  Хёнджин тихо смеётся, переставая дышать на замёрзшие руки и теперь просто растирая их, чтобы окончательно согреть, и глаз не может оторвать от сияющего, широко улыбающегося Феликса. Какое невероятное создание... Глядя на него, Хёнджин не думает о какой-то неправильности их взаимоотношений, не думает о том, что перед ним парень и что он испытывает к нему симпатию, что он как бы гей... Всё кажется идеально правильным. Как кусочки пазла, сложившиеся воедино. Всё так и должно быть. Его чувства правильны и, самое главное, взаимны.    – Джинни, – вдруг останавливает своё ликование Ледяной Джек, вновь взлетая над полом и приближаясь к младшему, – а можно... ещё раз тебя поцеловать?   – Конечно, – засмущавшись, кивает Хёнджин, однако, едва Феликс делает шаг в его сторону, отступает на шаг назад, встречая недоумённый взгляд. – Только давай сначала уберу осколки и чай? И пойду сделаю новый. И комнату нагрею. А ещё плед надо достать, иначе я околею...   – Да... Да, ты прав, прости, – неловко посмеивается ледяной дух, обращая внимание на разбитую кружку и ещё парящий в холоде спальни чай, разлитый по полу. Он направляет правую руку на лужу, испаряя её, а вот осколки превратить обратно в кружку не может, поэтому просто собирает их в кучку и заботливо опускает эту кучку в сложенные лодочкой ладони человека. – Теперь иди за пледом.   – Дурашка, – игриво фыркает Хёнджин и выходит из комнаты через услужливо открытую для него дверь.