Лань под голубикой

Zolita — Holy Дорога, усыпанная пыльными полосами цветного асфальта, редкой жёлтой листвой с оборванными краями и тонким шлейфом жжёной травы, тянулась вперёд, словно жвачка, которую дети по дурости дёргают во рту, зажимая зубами один край и вытаскивая наружу другой — длинную полупрозрачную пластинку, — чтобы после положить обратно на слюнявый язык и повторить всё пару-тройку раз, словно одного было недостаточно. Хлоя нервно хихикнула, едва сдерживаясь, чтобы не сомкнуть между зубами сигарету. С метафорами у неё всегда были не лучшие отношения. Радио тихо хрипело и плевалось прокуренными голосами-помехами, и Прайс в немом раздражении надавила костяшкой пальца на заедающую кнопку, устанавливая в пропахшем дымом салоне уютную в клубничном свете заката тишину. Обкусанные ногти легко постучали по облезлой баранке руля, подошва сапога чуть сдавила педаль, вынуждая старенький внедорожник, кряхтя, быстрее заскользить колёсами по пустому шоссе, разгоняя шинами сухую пыль. Ветер просачивался сквозь приоткрытое окно, раздувая каштановые волосы сопящей на соседнем сидении Макс. Хлоя старалась не смотреть. На самом, она, чёрт побери, делала всё, что угодно, лишь бы не смотреть. Потому что от горячей, всепоглощающей нежности, растекающейся в груди, становилось больно дышать. Потому что лицо — самое родное, измазанное крапинками веснушек, с персиковыми губами и дрожащими во сне ресницами — заставляло всё внутри скручиваться и трястись, умирая в сладкой нескончаемой пытке — хэй, Хло, как ты оцениваешь собственную любовь от одного до десяти? К чёрту тебя, ироничная сука, я говорю «сто». Потёртый красный дорожный знак поучительно посветил обрывистым «60», и Прайс, мысленно проклиная все правила дорожного движения, покорно сбросила скорость, а после и вовсе свернула к обочине, повинуясь какому-то странному внутреннему порыву. Мотор, напоследок недовольство рыкнув, затих, а склонившийся ниже расплывчатый полукруг солнца принялся нещадно светить в глаза. Хлоя устало провела пальцами по сомкнувшимся векам, ребром ладони стирая пот со лба — неисправная печка жарила как проклятая, работая и затухая исключительно по собственному желанию. «Скоро сиденья плавиться начнут», — мелькнула в голове глупо-сонная мысль, тут же сменившаяся множеством других — таких же бессмысленных и расфокусированных, которые просто есть и от которых тяжёло избавиться. Сбоку едва слышно зашуршала ткань. Прайс медленно склонила голову, не выдерживая и оглядывая спящую подругу тёплым взглядом — улыбка сама стянула губы, а рука без ведома остального тела потянулась к каштановым нитям волос, упавшим на веснушчатую щёку. Пушистый красноватый свет окрашивал мягкую кожу в алый, поблёскивал тонким слоем на чуть приоткрытых губах и плавно очерчивал линии мягких прядей — Колфилд точно сияла изнутри, будто последние солнечные лучи впитались в эти крапинки веснушек, в эти приподнятые уголки рта и трогательные крылья носа. На мгновение Хлоя словно забыла, как нужно дышать. Забыла, что это вообще необходимо. Кожа Макс под подушечками пальцев обжигала теплом. — И чем я только заслужила тебя, хиппи?.. — почти неслышно, одними губами прошептала Прайс, невесомо касаясь бархатной щеки и ведя ладонью выше, к впадинке над подбородком и розовой нижней губе. Ладонь замерла, сердце гулко бухнуло за рёбрами, по спине словно пустили полоску тока — Хлоя громко сглотнула, завороженно рассматривая тонкие трещинки и незаметно для самой себя наклоняясь вперёд, желая ощутить, коснуться, попробовать. В одно мгновение мир будто застыл, и Прайс подумалось, что, должно быть, Макс чувствовала нечто подобное, спасая Кейт Марш в вязком недвижимом пространстве. Но сейчас здесь не было Кейт. Только спящая Колфилд и огромный сгусток тепла в груди. «Это неправильно, — застучало отчаянное в висках. — Ты называла Макс читером, а сейчас сама хочешь скрыть от неё всё. И вообще, чувиха, это тянет на домогательство». Хлоя закатила глаза. Просто заткнись. Прайс не привыкла взвешивать все «за» и «против», не привыкла ждать или жалеть. Они с Макс давно балансировали на тонкой грани между дружбой и чем-то куда более чувственным, более глубоким и необходимым, и каждая боялась сделать шаг вперёд, испортить то, что так упорно строилось после пяти пропитанных болью лет разлуки. Но Хлое надоело бояться и искать оправдания собственному бездействию. К чёрту всё. Губы накрыли губы в жадном исступлении, пальцы, дрожащие от желания прикоснуться, свело судорогой, а вкус Макс разлился по языку, словно вино. Хлоя чувствовала, что умирает. Здесь, сейчас, сгорая в собственном бешеном сердцебиении и горячем потоке острой — больше она не боялась произнести это слово — любви. И в каждом мягком касании губ звучало неозвученное "Я рядом. Я никогда тебя не оставлю". Тёплая ладонь легла Хлое на оголённое майкой плечо. Прайс дёрнулась, резко отстраняясь и ощущая чёртов предательский румянец на щеках. «Молодец, подруга, она проснулась». Макс ошарашенно глядела на панк-диву широко распахнутыми — самыми великолепными в мире — голубыми глазами, в расширенных зрачках которых сосредоточился весь грёбаный мир — острова в каждой крапинке, океаны в кольце радужки. Густое молчание повисло в салоне, слова застряли в горле. Хлоя открыла рот и тут же закрыла его, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Макс смотрела на неё нечитаемым взглядом, и Хлоя едва сдержала дрожь, когда подруга непроизвольно скользнула языком по нижней губе, заблестевшей в исчезающих лучах. Неожиданно Колфилд робко улыбнулась, и у Прайс словно бетонная плита свалилась с души. — Знаешь, Хлоя, ты делала много странных вещей, — задумчиво пробормотала фотограф хриплым от сна голосом, — но будить поцелуем — это что-то новое. Панк-дива чувствовала, как губы растягиваются в широкой улыбке, а Макс продолжала: — Однако ты же понимаешь, что меня воспитывала приличная семья? Итак, где моё кольцо? Несильно ударившись лбом о баранку руля, Прайс тихо захохотала, с облегчением слыша смешки сбоку от себя. Её охватила такая пугающая лёгкость, что всё в округе показалось таким пустым и неважным — всё, кроме веснушчатого солнышка на соседнем сидении. — Я люблю тебя, — просто выдохнула Хлоя, поднимая на подругу мягкий взгляд. Сердце поднялось куда-то в горло, в животе скрутился клубок, но дышать стало значительнее легче. От вида покрасневших щёк Макс уголки губ ещё сильнее приподнялись вверх. Вместо ответа Колфилд мягко притянула Хлою к себе за подвеску-пули и поцеловала, скользнув ладонью по бледной щеке и стянув дурацкую синюю шапку с жёстких синих волос. Расплывчатое солнце, смущённо подмигнув последними лучами, скатилось за горизонт, укрывая обнявшуюся в салоне старого пикапа пару бархатными сумерками.