Жизнь с Россией - суровая и беспощадная

В гости в этот вечер никого я не жду, Звёзды во тьме спят за окном. Тихо в кресло сяду я и лампу зажгу И старый открою альбом. Всё, чем дорожу я и в душе берегу, Вдруг оживит старый альбом. Прошлое, которое забыть не могу, Листаю я вновь день за днём. Пусть летят, как всегда, Над землёю года, Пусть желтеет листва на пороге зимы, Пусть желтеет альбом, Но на карточках в нём Остаёмся молодыми мы. Михаил Боярский «Старый альбом»

– Брагинский, я дома! – из прихожей раздался голос Гилберта. Бросив ключи на тумбочку, альбинос прислушался – в доме было тихо. Слишком тихо. «Неужели ещё не пришёл? – подумал он. – Да нет, вот и пальто на вешалке, ботинки…» Чувствуя, как в груди зарождается нехорошее предчувствие, Байльшмидт крикнул: – БРАГИНСКИЙ! – Ну и чего ты орёшь, как резаный? – в прихожую выглянул Иван, сжимая что-то в руках. – Весь подъезд на уши поставил. Ползи в комнату. – И ни тебе «привет», ни «как дела?», ни «как добрался?», – пробурчал Гилберт, идя за Россией, и мысленно добавил: «Да я, может быть, волнуюсь за тебя, русский! А ты мне – «ползи». Войдя в комнату и увидев стопки фотоальбомов, лежащие то тут, то там на полу, Пруссия понял – настал ТОТ день. «Тем» днём Байльшмидт называл день, когда на Ивана вдруг накатывала ностальгия с привкусом меланхолии, и он начинал запоем листать альбомы, вспоминая прошлое. Причём для Брагинского были важны не только фотографии, но и сами альбомы – он видел какую-то особую романтику в шелесте листов, их лёгкой желтизне, шершавом материале. Альбинос уже несколько раз пытался уклониться от совместного путешествия по страницам прошлого, но тщетно, поэтому ему оставалось только понять и принять эту «традицию». Кроме того, к этому событию Россия всегда готовил что-нибудь вкусное, так что Гил был в предвкушении. – Ну-с, чем ты на этот раз меня удивишь? – прусс уже приметил огромную тарелку с пирожками, но виду не подал. – Пироги с луком и яйцом, яблоками, творогом и твои любимые – с картошкой. Чайник уже согрет. Пруссия улыбнулся: – О, а ты знаешь, как мне угодить. Что сейчас смотришь? - переведя взгляд на альбом в руках России, спросил Гилберт. – Полёт Гагарина и то, как мы дом по этому случаю украшали. – Россия сел на диван и, раскрыв альбом, похлопал рядом с собой. – Присоединяйся. «Космос наш!» «Мы в космосе!» «Мы сделали это!»…да, Пруссия хорошо помнил то время. По дому были развешаны плакаты, в гостиной стоял макет корабля «Восток-1», повсюду – улыбающееся лицо Гагарина и огромная радость. Одна на всех. – А, я помню этот день, – Гил указал на снимок. – Польша почему-то решил, что было бы «тотально круто» самим сделать ракету и запустить в космос. – Ага, – подхватил Ваня, – ракету из старой бочки, снабдить её бенгальскими огнями и непонятной смесью – я, кстати, так и не выяснил, что это была за хрень, – и посадить в неё Латвию. Бедный Райвис! Хорошо, хоть ума хватило выпрыгнуть на старте. – Полететь – не полетела, но грохотала знатно. Стёкла кое-где повылетали… – Крышу сарая пробило… – взглянув на фото, где Феликс с недовольным видом чинит эту самую крышу, Россия продолжил: – Получается, Польша уже тогда не мог в космос… Раздавшийся в ответ смех Байльшмидта вызвал у Ивана улыбку, и тот продолжил листать страницы, с которых на них смотрели знакомые лица и канувшие в Лету дни. – О, это тот Новый Год, когда мы ёлку принесли только 31-го? – Да. Оленька так ругалась, но мы всё-таки успели её нарядить, – Ваня смотрел на снимки и вспоминал, как Оля делала оливье и говорила, чтобы не путались под ногами, как Наташа чуть не свалилась с табуретки, пытаясь надеть макушку на ёлку, и ворчала на Ториса, который хотел её поддержать, как Райвис утащил втихую бутылку водки (хорошо, хоть отобрать успели), как Эдуард чуть не сжёг гирлянду, как Феликс твердил, что нужно найти розовую мишуру (и таки нашёл), как…Как сияли их глаза. Вздохнув, Брагинский перешёл к другим фотографиям и, не удержавшись, хмыкнул: – Гил, а вот этот субботник ты должен помнить. Посмотрев на снимок, Пруссия вздрогнул: – Забудешь тут…хотел кинуть снежком в тебя, попал в Беларусь. Чуть лопатой не прибила! За путешествием по прошлому незаметно пролетел вечер. Стопки альбомов постепенно убывали, впрочем, как и горка пирожков. Во время просмотра снимков с Олимпиады-80 Гилберт невольно смотрел на Россию – глаза блестят, грустная улыбка – и понимал, что Брагинский скучает по тому времени, по республикам, по большому и шумному советскому дому. Понимал Байльшмидт и то, что Ивану необходимы такие дни, и с этим ничего не поделаешь. Завтра он будет в норме, ну а сейчас…Россия имеет право на такую «слабость». Вскоре Ваня начнёт клевать носом, на что Гил принесёт ему плед и заставит лечь спать («засиделся, полуночник»); убедившись, что Брагинский уснул, альбинос поправит плед и, погладив друга по голове, тихо прошепчет: «Я с тобой. Я всегда буду с тобой». Пруссия так и не узнает, что Иван не спит и всё слышит, да Россия и сам не признается, только наутро подойдёт к Гилберту и молча обнимет его. В конце концов, даже Великие имеют право на слабости.