Жизнь с Россией - суровая и беспощадная

На кухне был дым коромыслом: тут и там стояли банки, кипела вода, в ведре – ягоды, а в корзине – огурцы. Творилось поистине великое дело – Россия закручивал банки. И, как уже усвоил Гилберт, лучше в это время Ивана не трогать и под руку ему не попадаться – себе дороже. – Будь проклят тот день, когда я сажал эти кусты! – крик Брагинского, наверное, слышал весь дом. – Ну зачем нам столько ягод? Пруссия хотел было напомнить, что он уже спрашивал об этом, но промолчал – бесполезно ведь. А вдруг Россия вспомнит, кто собирал эти ягоды? – Гил, ты нафига столько собрал? «Накаркал» – подумал Байльшмидт и перешёл в наступление: – Во-первых, ягоды просил собирать ты – не пропадать же им. А во-вторых, про запас – это твоя любима фраза. Я не прав? Гнев Ивана быстро сошёл на нет: – Прав. Про запас...Но, всё равно, скажи – зачем нам столько компотов, даже про запас? – Ты у меня спрашиваешь? Зачем, зачем...Знаешь, этот разговор повторяется из года в год, но ты упорно продолжаешь делать огромное количество заготовок. Парадокс? Брагинский улыбнулся: – Действительно. Ладно, – вздохнул он и вытер пот со лба. – Балкон, что ль, открой, дышать нечем. Открыв балконное окно, Байльшмидт выглянул на улицу: вот соседский Мурзик охотится за воробьями, соседки-старушки сидят на лавочке, дети играют футбол. Всё так мирно, спокойно... – ААА! Твою ж! – раздалось с кухни. Миг – и Гилберт уже там, наблюдает Ивана, держащегося за правую руку. – Чего орёшь? – Обжёгся! – чуть не плача, посетовал Ваня. – Банку стерилизовал, снимал с кастрюли, а прихватки забыл взять. Пруссия хлопнул по лбу: – Ой, дурень. Иди сюда, горе луковое, – и, взяв Брагинского за руку, потащил к раковине и включил воду. – Сейчас пройдёт. – Холодно, – протянул Иван. – Вот будешь знать, как горячее голыми руками хватать. Как ребёнок, ей-богу. Россия насупился, но промолчал. Переведя взгляд на пострадавшую руку, он произнёс: – Э, Гил... – Что? – Ты же в курсе, что всё ещё держишь меня за руку? Байльшмидт смутился и убрал руку, что-то пробормотав. Тут его взор упал на корзину с огурцами: – Вань, а ты сможешь столько закрутить? – Пожалуй, нет. Не сегодня, точно. А ведь в парнике ещё нарастут... – Может, продадим? – Да нет, не так уж много огурцов, да и жалко такие хорошие продавать...Слушай, – вдруг осенило Брагинского, – ты ведь на балкон выходил? – Выходил. – Бабушек на скамейке видел? – Видел. – Вот и решение нашей проблемы. Мы огурчики им и отдадим, – Россия выглядел довольным, как никогда. Гилберт недоумённо посмотрел на Ивана: – Отдадим? – Ага, безвозмездно, то есть даром. – Правильно ли я тебя понял: хорошие огурцы жалко продать, но не жалко отдать? – Именно, – Брагинский аж засиял. – И где логика? – Темнота, – грустно улыбнулся Россия, – ничего ты не понимаешь. Для хороших людей ничего не жалко. Может, сам сходишь и отдашь, тогда, глядишь, и поймёшь. Пруссия замахал руками: – Нет-нет-нет, ты же знаешь, как наши бабушки меня «любят». Ни за что! Иван усмехнулся: – Знаю. Думаю, они ещё не забыли, как ты за Мурзиком гонялся, пытаясь отобрать у него свою канарейку, и поднял на уши весь двор. Ладно, сам схожу, – и, подхватив корзинку, скрылся за дверью. – Не канарейку, а лучшего друга, между прочим! – возмутился Байльшмидт вдогонку. «И никакой двор я на уши не поднимал, подумаешь, опрокинул скамейку, помял куст шиповника и пару цветочков, а они такую бучу развели», – рассуждал он по пути на балкон. Посмотрев в окно, Гил увидел, как Брагинский что-то говорит старушкам и ставит корзинку на скамейку. Тут же до Пруссии донеслись голоса: «Спасибо, Ванечка», «Дай Бог тебе здоровья», «Опять ты нас балуешь», «У тебя такие огурчики, сказка просто!». И, глядя на благодарные лица соседок, альбинос вдруг понял, что имел в виду Иван. Вспомнив, как они с Россией сажали огурцы, поливали, подвязывали их, и видя, как радуются сейчас бабушки, казалось бы, такой мелочи, Байльшмидт почувствовал, что в его груди шевельнулось нечто, похожее на...счастье? «Пожалуй, надо сделать ещё одну скамейку, – подумал Гилберт. – А ещё можно яблоню по осени посадить. Про запас».