Кроличья нора

Это было непривычно, но одиночество больше не приносило ни облегчения, ни старых добрых изоляционных страданий. Когда Лукас, спешно и неловко выпутавшись из собственной ловушки, вынесся за дверь вслед за ребенком, Кортни только дернула плечом и кивнула. Наручник не причинял особенных неудобств, если не пытаться выбраться. А женщина и не пыталась. Где-то внутри поднялось и расцвело умиротворенное принятие. Все вдруг показалось правильным и единственно верным — будто Кортни впервые оказалась на своем месте. И ничего странного не виделось в том, что место это оказалось где-то на задворках фермы, кишащей существами, точно слезшими со страниц антиутопической научной фантастики. О причинах настолько изменившегося состояния татуированная предпочитала не думать — просто, чтобы не спугнуть. Кортни впервые за немыслимо долгое время было почти хорошо. Телевизоры, нагроможденные один на другом, разом выключились. Единственным источником света осталась неаккуратная паутина гирлянды за открытой дверью, отбрасывающая цветные блики на мертвые экраны. Татуированная даже не вздрогнула. Девушка потянулась, до хруста разминая затекшую спину, и, побарабанив ногтями по столешнице, взглянула на закованную руку. Искалеченный мизинец шевельнулся — вполне осознанно. Шатенка лизнула большой палец свободной руки и несколько раз с усилием провела по кровавому месиву там, где мизинец был отделен. Под темной багровой коркой не обнаружилось ни шрама, ни царапины — ничего, что напоминало бы о том, что не так давно кусок пальца был бесполезной бледной колбаской из человечины. Только тускло отблескивали скрепки, впившиеся в плоть и причиняющие просто неприлично мало боли. Легкое покалывание и зуд — будто обычная заноза. Повышенный болевой порог был блестящей оберточной бумагой на «Даре от Эви». Кортни осторожно подцепила ногтем одну из скрепок и попыталась ее разогнуть, внимательно прислушиваясь к ощущениям. Укол, немного тянущей боли — и из плоти показался острый конец скрепки. Круглая бусинка крови едва успела выступить из открывшейся мелкой ранки. Девушка приблизила лицо к удерживающей ее руку ловушке и завороженно проследила, как края надорванной кожи стянулись. Волшебство, пусть даже рожденное плесенью, не теряло очарования. Татуированная удержала взгляд, по привычке брезгливо уползающий в сторону от крови, на пальце и с усилием вывернула скрепку полностью. С тонким звоном скрепка ударилась о металл наручника и затерялась где-то на полу. Со второй скобой шатенка даже не церемонилась, выдрав ее согнутой и всхлипнув, скорее, не от боли, а от ее ожидания. Нечто новое, поселившееся в голове Кортни, неслышно напевало о том, что перенести она может несравнимо большее, что границы человеческих возможностей стерты в прах, а перед ней раскинулся целый дивный новый мир… Шатенка поймала себя на том, что губы то и дело невольно расползаются в улыбке, впервые за долгое время не вынужденной и не опасно саркастичной. Обернувшись на отдающийся эхом в узком коридоре звук торопливых шагов, женщина наткнулась взглядом на Лукаса. Мужчина на секунду замер на пороге, внимательно всматриваясь в ее лицо в поиске привычного выражения ужаса и ненависти. И, не увидев ничего похожего, с недоверчивым восторгом поднял брови и растянул тонкие губы в полуулыбке.  — Она, — хрипло начала Кортни и прокашлялась, поспешно собирая из восхищенного месива в голове внятную человеческую речь, — как котенок. — Психопат недоуменно поднял бровь и ожидающе склонил голову к плечу, когда девушка невольно ждала от него целой очереди ехидных комментариев. — Знаешь, такой охуительно милый котенок, настолько милый, что тебе больно, — сбивчиво пробормотала татуированная. — Потому что нет способа выразить всю любовь, которую ты к нему испытываешь… На лице Лукас мелькнула тень понимания. Мужчина приблизился к столу и наклонился к собственному механическому шедевру пыточных искусств.  — Не обольщайся, — вполголоса бросил Лукас, освобождая запястье Кортни из хитрого механизма. — Когда она лезет тебе в голову, ощущения так себе… Готов спорить, была бы она чуть младше — мы бы тут всей семьей по восемь часов подряд «играли в коняшку», — мужчина издал рваный нервный смешок. Татуированная прижала запястье к груди, растирая затекшую руку, и подняла голову, настороженно принюхиваясь. Девушка поймала себя на том, что неясного, но бьющего по ноздрям запаха болезни, уже не ощущалось, несмотря на то, что склонившийся над ней Лукас выдохнул точно ей в лицо. Только что-то неуловимое и умиротворяюще знакомое, как запах собственной кожи или волос.  — Поднимайся, — быстро отпрянув, скомандовал психопат. Несмотря на напускную уверенность, Лукаса явно едва не била мелкая дрожь. Кортни молча кивнула и неловко выбралась из-за стола. Взгляд девушки зацепился за небольшой сверток, который мужчина напряженно прижимал к себе.  — А, да, — опомнился Лукас и быстро протянул сверток шатенке. — Пора бы тебя знакомить с семьей, — сообщил психопат, спиной вперед отступая к двери, — а в таком виде, без обид, показать им тебя я не могу, — усмехнулся мужчина. Татуированная невольно провела рукой по затылку, перебирая пальцами спутавшиеся сальные волосы. Несмотря на то, что в собственном виде она не была виновата, Кортни ощутила болезненный укол стыда и опустила глаза на переданный ей сверток скомканной ткани. При ближайшем рассмотрении он оказался комом одежды, в недрах которой скрывались небольшой кусок мыла и одноразовый бритвенный станок. — Думаю, Зои не будет возражать, а после этой твоей голодовки тебе точно должно подойти…  — Ты копался в чужой одежде? — перебив Лукаса, с отвращением уточнила шатенка.  — Немного благодарности, а? — в голосе снова зазвенела наигранная обида, но Кортни это больше не пугало: игры закончились, и все победили. — Батя довольно… консервативен, — почти невозмутимо хмыкнул психопат, — тебе точно не стоит показываться без рукавов, — пояснил Лукас, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу по другую сторону дверного проема. — Идем. Кортни покорно взяла протянутую ей руку и переступила порог. Следуя вдоль слепящих цветными огоньками гирлянд на белых стенах за руку с собственным похитителем, девушка не ощущала себя сломленной. Напротив, более цельной, казалось, она никогда и не бывала и ничего более правильного не делала.