Сошедший с ума ветер

      Первое, что почувствовал Бизон, приходя в себя, это покалывания на кончиках пальцев. Следующее ощущение — лёгкие, из которых как будто выкачали весь кислород. При попытке вдохнуть чуть больше воздуха гортань и всё, что ниже, тут же начало саднить. Тарасов едва не закашлялся, а потом попытался улечься поудобнее, хотя мышцы, словно налитые свинцом, отказывались поддаваться спустя столько времени в положении лёжа. С каждым разом Борису всё сложнее давались такие вот пробуждения в госпиталях. Тело начинало сбоить, намекая, что в полях он своё отбегал, а порох из пороховниц можно высыпать и на пол командного пункта. Бизон попытался открыть глаза, а когда смог, то что-то с другой стороны от него подскочило вверх. Взгляд не сразу привык к яркому свету, режущему сетчатку и вынуждающему тут же зажмуриться. Чтобы привыкнуть к этому, Тарасову понадобилось несколько мучительных секунд. Глаза медленно фокусировались на тёмном силуэте, постепенно улавливая знакомые черты лица: взволнованный взгляд карих глаз, напряжённо сжатые тонкие губы и чуть приподнятые в ожидании тонкие тёмные брови. Борис не знал, чем вообще заслужил такое счастье, чтобы сразу по пробуждении видеть не врачей, а именно её. — Привет… — Олеся мягко улыбнулась. На пальцы вернулось родное тепло девичьей ладони, и губы Бизона сами собой растянулись в улыбке. Он сделал усилие, чтобы вспомнить, как вообще он оказался на больничной койке, подвязанный вереницей проводов. Точно… Биологическая лаборатория, поднявшаяся температура и бесконечные люди в защитных костюмах. А дальше больное сознание смешало всё в неразборчивый температурный бред. Похоже, зараза была очень серьёзной, раз смогла выбить из колеи такой подготовленный организм. Тарасов тяжело вздохнул и прикрыл глаза только для того, чтобы через полминуты открыть их снова. Чувствовал он себя сейчас намного лучше, да и всё вокруг уже не походило на больной бред. По раздражающе зеленоватой стене бегали солнечные зайчики, которые пробивались из-за колеблющихся занавесок. Окно было приоткрыто, и оттуда доносились простые звуки жизни: то детишки мимо пробегут, играя, то машина посигналит другой. Это было так близко и одновременно так далеко… Борис вновь перевёл взгляд на Уму, уже успевшую снова сесть на стул возле его кровати. — А ты мне снилась… — хрипло отозвался Бизон. — Только была такая смешная… В костюме химзащиты. Как пингвинёнок. — Странно, вроде ласточкой была, — весело подмигнула Олеся. Это стоило Тарасову немалых усилий, но он накрыл второй рукой её ладонь и чуть сжал. Как же глупо это у них выходило. За всё время с перевода Умановой в «Акул» они ни разу так и не поговорили искренне. То одно мешало, то другое. Сесть и отдохнуть, не думая о диверсантах, времени не находилось, не говоря уже о разговорах о совместном прошлом. — Может и не совсем снилась, — уклончиво добавила Ума. — Рита выбила мне разрешение навещать тебя. Изредка. И почему-то это её «изредка» звучало как «каждый день». Борис и сам знал, какие чудеса творит удостоверение бойца группы контртеррора. Кажется, у его ангела-хранителя погоны капитан-лейтенанта. — И почему я не удивлён… — для вида бросил Бизон. — Как всегда в самую опасность лезешь, спасибо хоть в защите. На лице у Олеси промелькнула тень эмоции, и девушка чуть надулась, скрещивая руки на груди. Такой жест нельзя было истолковать иначе как обиду на Тарасова. Он вздохнул. — Ну ладно тебе, Леська, — тихо и вкрадчиво сказал Борис. — Не обижайся. Чушь несу. Рад, что ты здесь. — Как чувствуешь себя? — расслабившись, поинтересовалась Уманова. — Нормально, — Бизон кивнул для уверенности. — Чуть-чуть помаринуюсь и в бой. Было заметно, что у Умы от сердца как отлегло. Как бы Олеся не строила из себя сильную и бесстрашную, по лицу всё равно были видны переживания. Судя по залегшим под глазами мешкам, Уманова в последнее время плохо спала и совсем выматывала себя мыслями. Тарасов прекрасно знал её. На виду у всех весёлая девчонка, беззаботно что-то щебечущая, показывала свои внутренние переживания лишь совсем близким людям. Когда-то во времена Смерча сам Борис входил в этот круг, но потом они как-то разошлись, отдалились и охладели… Признаться честно, очень Бизону не хватало былой близости с Умой в эмоциональном плане. Чтобы снова понимать друг друга с полуслова, шутки договаривать и отбивать звонки «пять» ладонями. А что, если всё вернуть? Если получится? Дежурства Олеси в его палате точно выходили за рамки просто военного братства и волнения за командира. К тому же, сколько Тарасов не напрягал память, не мог вспомнить визит, например, Мастера или Ворона, не говоря уже о новичке Корнете. Значит, тут что-то другое, куда более личное и трепетное. Что они оба пытались похоронить все эти годы и что упорно выбивалось наружу, как первые весенние цветы. Тишина была неловкой, но совсем не раздражающей. Борис вообще мог бы сутками лежать молча, если бы рядом была Уманова, сжимающая его ладонь двумя своими. Кстати о физическом контакте. — Со мной не опасно… вот так? — поинтересовался Бизон, тут же облизывая сухие губы. — Без костюма. Ума жест поняла без слов и налила немного воды, тут же протягивая Тарасову. Он отблагодарил одним взглядом и едва заметным кивком, заторможенным движением поднося стакан к губам. — Как показали тесты, ты полностью здоров. Вернее, отдельные симптомы ещё сохраняются, но для окружающих совершенно безвреден, — тут же заверила Олеся, как будто бы у него было хоть сколько-то сил выгнать её при другом ответе. — По крайней мере, пока не спланируешь новые учения. Надо же. Леська всё больше и больше здраво рассуждала, как взрослая, что вообще не сочеталась с образом сорвиголовы. А шутки всё те же. Это была какая-то потрясающая грань её личности, которую Борис с годами обожал всё больше. — И долго я здесь провалялся? — бросив тщетные попытки подсчитать это в уме, спросил Бизон. — Чуть больше недели, — пожала плечами Уманова. Тарасов кивнул, потому что по его собственным прикидкам так оно и выходило.       Потом Ума кратко пересказала, в чём же там всё-таки было дело и к каким результатам привело их с Багирой внедрение. От мысли, что Олеся старалась побыстрее вытащить из учёных вакцину по большей части ради него, заставило в груди Бориса что-то теплиться. Уманова всегда была человеком действия, как правило, мгновенного и для врагов смертоносного. Но никогда прежде она так не рвалась в бой из-за него. Это вдохновляло в той же мере, в какой хотелось запереть девушку в КТЦ, чтобы не лезла на рожон. Будь воля Бизона, он бы Умку, этого вечного солдата удачи, спрятал в свои крепкие объятия и не выпускал… — В общем, нам тебя не хватало, — в конце своего рассказа искренне призналась она. — Представляю, — не скрывая улыбки, ответил Тарасов. — Бизон… — Олеся прикусила губу и чуть нахмурилась сказанному. — Борь, я… Продолжения не последовало, хотя контекст был вполне очевиден. Это то, о чём Борис боялся и хотел спросить с того самого момента, как впервые остался с Умановой наедине после её блестящих стрельб на полигоне в первый день. Незаданный им вопрос, который Бизон так и не решился озвучить всё это время, получил немой ответ, читавшийся в глазах напротив. И, кажется, слово «любовь» в их случае не было достаточно исчерпывающим. Это было что-то шире, что-то объёмнее, что-то теплее. Всходившее годами чувство глубокой привязанности, словно их прошлое, настоящее и будущее плотно сплетены между собой. Это как слово «навсегда», помноженное на вечность. Вот уж воистину, глупцы не те, кто теряют время, а те, кто этого не замечает. — Я тебя тоже, Леська.