Сошедший с ума ветер

      Когда Ворон вернулся домой, последнее, чего он ждал, это посторонние звуки из своей квартиры. Несмотря на общую усталость, все чувства тут же обострились до предела, и Коля замер около входной двери, крепко сжимая в руках ключи. Мозг быстро принялся перебирать варианты дальнейшего развития событий. Максимально тихо Кочнев открыл дверь и юркнул внутрь квартиры. Как назло в коридоре не было ничего, что могло бы подойти для самообороны, разве что металлическая ложка для обуви. Вооружившись ею, потому что это всё ещё было лучше, чем ничего, Ворон медленно направился в сторону кухни. Кажется, его незваный гость даже не утруждал скрываться — свет был включён и слышалась какая-то возня. Перехватив ложку сильнее, Коля сделал резкий рывок, чтобы иметь преимущество в виде эффекта неожиданности своего появления на собственной кухне, но в последний момент затормозил. Под тёплым светом новой и даже вроде как модной люстры на обеденном столе стоял ужин на две персоны и уже остывал чай. Втянув запах ноздрями, Кочнев почувствовал, как у него заурчал живот, настолько жареная картошка с котлетами отозвались в усталом организме. А ещё на его кухне стояла… Маша? — Господи, напугал, — выдохнула Зарецкая, приложив ладонь к сердцу, стоило ей обернуться назад.

А я для тебя как встречный ветер в крылья,

Как перепад высот или бессилие,

Как голоса, толкающие в небо,

Как пустота и смысл одновременно.

— Ты чего тут? — непонимающе нахмурился Ворон, демонстративно кинув ключи на стол. С одной стороны, конечно, в таком визите не было ничего необычного. Когда они ещё были в отношениях, Аврора могла неделями оставаться в его квартире, постепенно перетащив все вещи первой необходимости в Колины шкафы, полки в ванной и гардеробы в коридоре. И Кочнев был не против, даже более того, ловил особенный кайф, просыпаясь в кровати и тут же прижимая Машу в крепкие объятия, уткнувшись носом куда-то в густые волосы. Иногда Зарецкая просыпалась раньше, чтобы подготовиться к лекциям в академии, и будила Ворона уже готовым завтраком. А потом… случилось с Витей. И тогда Коля ощутил это выбивающее из груди всякий воздух ощущение. Он не мог так поступить с Машей. Пусть она и вернулась в академию, а сам Кочнев всё ещё бегал на передовой под автоматными очередями и непозволительно близко подбегал ко всему, что в теории могло рвануть, расщепляя старлея на атомы. Видя, как мучается Татьяна, Ворон точно решил для себя, что не может допустить такого же для Авроры. Решение, такое топорное и глупое, как и все Колины до этого, пришло вместе с убивающей сердце болью. Не нужно сближаться, не нужно подпускать. Отдалиться срочно, чтобы Маше не было больнее потом. Кочнев так и сделал, просто поставил перед фактом, как умел, и у них состоялся вполне взрослый разговор на этой же самой кухне. Зарецкая, хоть и была расстроена таким поворотом, всё же обижаться не стала, согласилась остаться друзьями. А главное, Ворон не озвучил вслух настоящих причин. Да Аврора и не глупая, сама наверняка поняла. — Пришла навестить, — её голос отозвался невозмутимой твёрдостью, словно всё шло своим чередом. — Нельзя, что ли? — Гм, интересно, — Коля почувствовал, что у него просто слов нет. Простой вопрос, на который можно было дать только два очевидных ответа «можно» или «нельзя» вдруг поставил его в такой тупик. Хотя по правде говоря, ещё был шанс выиграть немного времени, чтобы осознать, как Кочнев вообще сам относится ко всей ситуации. — Я сейчас.

Ты будешь строить, а я разрушать.

Перед нами стены, стены, стены.

Ворон вернулся в коридор, наспех скидывая обувь и куртку, а заодно и возвращая обувную ложку на место. Прежде чем вернуться к Маше, Коля ещё какое-то время пытался осознать свои чувства касаемо этого визита. Конечно, видеть Зарецкую он был рад, но до сих пор витавшая в воздухе недосказанность всё слегка усложняла. Натянув беспечное выражение лица, Кочнев вернулся на кухню и без приглашения сел за стол. Аврора присоединилась к нему через минуту, поставив две чашки чая. Это казалось сюрреалистичным, как в тех фильмах, где главный герой знал больше, чем остальные персонажи, и подмечал незаметные детали. Как завести разговор, Ворон не знал, а потому в искреннем замешательстве начал есть. Все варианты были какими-то чересчур тупыми и примитивными для этой ситуации. Не спрашивать же «как дела?», в самом деле. К сожалению или к счастью, инициатива всё ещё у Маши: — Ты как-то отстранился, — обвинила Зарецкая, как бы между делом цепляя кусок картошки. — От нас всех. Коля подумал, что не последнюю роль в этом незваном визите сыграл Бизон, который в последнее время буравил его нечитаемым взглядом. Вслух, конечно, командир ничего не спрашивал, но в воздухе отчётливо висел невысказанный комментарий Кочнева: «Акулы уже не те». Мастер по собственному перевёлся с флота на сушу, Аврора вернулась в академию, Витязь… Словом, от старых-добрых Акул, которые были центром притяжения всего КТЦ, не осталось и следа. Да, вернулись «старички», добавились «новички», но былой атмосферы и единения уже не было, и, пожалуй, Коля это чувствовал острее всего. — Устаю как собака, — отмахнулся Кочнев, скрываясь в полутонах от правды. Судя по сжатым на секунду губам Зарецкой, отговорка ударила по ней достаточно обидно. Но Коля действительно не хотел это обсуждать. Тем более грузить Машу своими мрачными и дурными мыслями. — Или причина в другом? — Причина? — Кочнев замер с вилкой в воздухе и почувствовал, как вспотели лопатки — тело реагировало быстрее разума. — Ты думаешь, я специально бегаю от вас, как трус? — Ты бегаешь от себя, — её голос прозвучал тише, но твёрже стали. — От того, что боишься снова кого-то потерять. Как Витю. Ты думаешь, отгородившись, защитишься? Если уж решил играть в героя-одиночку, то хотя бы не прикрывайся мной или ребятами. Имя Витязя прозвучало как выстрел. Коля резко встал, аж стул заскрипел по полу. Зарецкой ничего не оставалось, кроме как подняться следом, однако она не дрогнула от этой показной резкости. Кочневу хотел закричать, что она не права, что он просто пытается уберечь её, всех их от боли, которая рано или поздно придёт. Но слова застряли где-то в груди, превратившись в ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. — Ты не один, — продолжила Маша, шагнув ближе. Её тапочки так привычно зашуршали по полу. — И если ты решил, что лучше страдать втихаря, то ты ошибаешься. Потому что мы всё видим. И мне плевать, сколько раз ты будешь отмахиваться или придумывать отговорки. Чтобы скрыть собственную растерянность, Коля резко развернулся к окну. За стеклом мерцали огни города, такие далёкие и безразличные. Повисшая на кухне тишина была ничем не лучше. А потом раздался звук ещё нескольких шагов, и тёплые ладони легли на плечи Кочнева. Вот так вот просто. И он почувствовал, как что-то внутри него треснуло. Резко обернувшись, Коля прижал Зарецкую к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет, если ослабить хватку хоть на секунду. — Чёрт возьми, — прошептал Кочнев в её волосы. — Чёрт возьми, Маш… Маша не ответила. Просто держала его так же крепко, словно пыталась собрать по кусочкам всё, что он так упорно разбивал все эти месяцы. От этого трепета перед его разбитостью Коля закрыл глаза. В темноте за веками мелькали искры — то ли от усталости, то ли от нахлынувших эмоций. — Ладно, — наконец выдохнул Кочнев, слегка отстранившись, но не отпуская руки девушки. — Уже чай остыл. — И ужин почти холодный, — добавила Зарецкая, но в её голосе уже не было прежней твёрдости, только тёплая усталость. Фыркнув, Коля не стал спорить. Вместо этого он взял тарелки и направился к раковине. — Ты готовила — я мою. — Как благородно, — Маша приподняла бровь, но улыбка выдавала её.       Это было их негласное разделение обязанностей — один готовит, другой моет посуду. Потому что они оба ценили в отношениях равенство без перетягивания одеял. Вода текла горячая, почти обжигающая, но Кочнев не убавлял напор. Мыльная пена копилась на краях раковины, пузырилась между его пальцами. Он сосредоточился на процессе — на чём-то простом, осязаемом, что не требовало слов. И всё это время, пока мыл посуду, Коля чувствовал на себе взгляд Зарецкой. Когда он обернулся, то застал её с самым компрометирующим выражением лица на свете. Маша сожалела, что всё так обернулось.

Давай молчать, смотреть в глаза и мигом.

Снова так тихо, тихо, тихо, тихо…

— Как в старые добрые, да? — бесцветно бросил Коля, вытирая руки об кухонное полотенце. Почему-то было проще смотреть на его вафельный рисунок с котятами, чем в глаза Зарецкой. — Очень похоже. — За всё это время ты не задала вопрос, который тебя интересует, — оперевшись поясницей на раковину, невесело заключил Кочнев. — Почему я тебя бросил. — Знаешь, — Маша хмыкнула в той же интонации и чуть помедлила с ответом. — Иногда мне кажется, что ты сам не знаешь ответа на этот вопрос… — Из страха. Надо же… Великий и ужасный Коля Кочнев чего-то боится. Зарецкая замерла на месте, переваривая этот ответ. Наедине они нередко обсуждали свои чувства, и Коля открывался со стороны не вечно язвительного подростка с шилом в центре принятия решений, а как вполне здраво размышляющий и очень тонко чувствующий взрослый человек. Ей порой было страшно, казалось, тронь этот хрупкий маленький мирок внутри Кочнева, так он весь пойдёт некрасивыми трещинами, как фарфоровая фигурка. — Страха потерять тебя. Нас… — Коля нахмурился из-за необходимости обсуждать столь личную и очевидную вещь. Да ещё и слова, как назло, до упорной Машки никак не доходили, словно на фарси рассуждал. — Это как пытаться поймать птицу. Терпеть её полёт над своими руками, чувствовать перья её крыльев на своей ладони. Но при этом знать, что когда-то птица упорхнёт, и ты уже её не коснешься снова. — Прирученные птицы не улетают, — со скепсисом заметила Зарецкая. — Но только до тех пор, пока держишь в клетке, в которой она не сможет развернуть свои крылья дальше её стен, — Кочнев, как заправский мим, очертил руками невидимые границы вокруг себя, а потом перевёл взгляд на Машу. — А моя птица слишком большая, чтобы сидеть в таком маленьком вольере. Коля прекрасно знал, что Зарецкая была сильной и независимой личностью, и уж точно не хотел ломать этого в ней. Тем более после всего, что они вместе пережили, сейчас Ворон видел перед собой лишь уставшую девушку. Год службы в Акуле можно было считать за три, учитывая всю опасность и риски такой работы. Аврора едва тянула эту ношу, что, в общем-то, было неудивительно. Не хотелось Кочневу мыслить стереотипами, но тут они вновь оказались правы: Маша была менее подготовлена и нагоняла по ходу дела, уставая и выбиваясь из колеи больше них. Много за что Коля был благодарен Зарецкой, но всё же куда более счастливой сделала его новость, что она возвращается на гражданку. Не то чтобы он устал волноваться, как бы её не задели (хотя и не без этого тоже), просто наблюдать, как твоя любимая женщина с каждым днём всё больше угасает от усталости, было больнее любой пули. — Твоя птица не против разделить такой маленький вольер с тобой. — Каждая птица должна иметь право жить в свободе, — снова невесело хмыкнул Кочнев, не в силах выдержать испытующий взгляд напротив. — Зачем мне эта свобода без тебя? — упёрто возразила Маша. — А я могу пообещать тебе что-то, чего у меня нет? — неожиданно поинтересовался Коля, бросая на девушку едва читаемый взгляд. — О чём ты? — Зарецкая чуть очевидно стушевалась от разговора. — О будущем. Я не могу тебе обещать мир, спокойствие, нормальную жизнь, детей — все эти приятные мелочи, что обычно обещают любимым людям… — Кочнев очевидно винил в своём решении самого себя. Палка о двух концах стрельнула раз в год и размозжила его сердце вдрызг. Отказаться от неё равно как заставить Машу чувствовать боль потом было нестерпимо, как бы он не храбрился. — Я не знаю, смогу ли я быть рядом с тобой. Сейчас. Завтра. Потом. Всегда. Мне нельзя это обещать. Зарецкая снова нахмурилась, после чего бросила на него недовольный взгляд, понимая, что это была смена тактики. И всё же слова Коли с тоскою отзывались внутри девушки. — А ты не хочешь спросить, нужно ли мне всё это? — вопрос Маши повис в тишине.

А я без тебя ничего и не знал,

Хоть тогда казалось, что все вижу.

А я, закрывая глаза, спал,

Чтобы хоть там быть к тебе ближе.

Кочнев почувствовал, как что-то холодное сжалось у него в груди. Он ненавидел этот тон — не злость, не обида, а разочарование. Хуже всего было то, что Зарецкая была права. — Может, мне не нужно, — ответила Маша, подходя ближе. Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась привычная стальная решимость. — Может, мне не нужны обещания на десятилетия вперёд. Может, мне достаточно того, что ты здесь и сейчас. Коля замер, чувствуя, как её слова раскалывают его защиту. Он хотел отвернуться, но не мог, взгляд Зарецкой держал крепче любых рук. — Ты думаешь, что защищаешь меня, отталкивая. Но знаешь, что на самом деле больнее? — Маша сделала ещё шаг, и теперь между ними оставались лишь сантиметры. — Видеть, как ты страдаешь в одиночестве, когда я готова быть рядом.

А я до тебя не любил их, но ты

Подобрала ноты, ноты, ноты.

— Маш… — не договорив, Кочнев стиснул зубы, чувствуя, как в груди что-то сжимается. — Я не прошу гарантий, — перебила Зарецкая, положив ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. — Я прошу шанса. Даже если завтра всё рухнет, сегодня мы будем вместе. Разве это не лучше, чем пытаться жить вполсилы? Коля закрыл глаза, её слова бились в висках, смешиваясь с собственными мыслями. Он всегда считал, что поступает правильно, но именно сейчас его уверенность дала трещину. — А если… — голос Кочнева отчётливо дрогнул. — Если я не смогу тебя уберечь? — Тогда это будет наш риск, — твёрдо сказала Маша. — Но если мы не попробуем — это уже точно проигрыш. Коля всегда считал, что поступает правильно. Что отдаляется — во благо. Но сейчас, глядя на неё, он вдруг осознал: быть может, настоящая жестокость — не в том, чтобы рисковать, а в том, чтобы отказываться от риска, лишая их обоих даже шанса? — Я просто не хочу, чтобы ты страдала, — глухо проговорил Кочнев. — Даже не думай, — предостерегла Зарецкая. — Ты либо со мной, либо нет. Но не вот это… не это полумёртвое существование, где мы оба страдаем, но делаем вид, что всё в порядке. Она стояла перед ним, хрупкая и несгибаемая одновременно. И впервые за долгое время Коля позволил себе увидеть Машу. Не образ, не воспоминание, а её — такую, какая она есть. С болью, с упрямством, с… любовью.

Успеть ухватиться бы, за край его робкими пальцами

И поездами к тебе, самолетами

Быстрее ветра в любую погоду

Пуститься бы.

Сначала повисла тишина, но уже скоро она сменилась усталым выдохом и шорохом одежды — это Коля наклонился вперёд, прижав лоб к плечу девушки. Уже не те отчаянные объятия, а что-то, что поражало своим громким криком в тишине. — Чёрт… — прошептал Кочнев ей на ухо. — Я так устал без тебя. Его руки сами потянулись к девушке, обвивая тонкую талию, прижимая к себе крепко-крепко. Зарецкая не сопротивлялась ни секунды. Наоборот, её пальцы впились в широкую спину цепко и почти болезненно. И в тот момент, когда руки Маши обняли его, внутри Коли что-то сдалось, сломалось, освобождая место чему-то новому. И только сейчас Кочнев понял — они оба идиоты. Но, возможно, именно поэтому у них есть шанс. — Значит, решено? — спросила Зарецкая, и в её голосе снова зазвучали знакомые лёгкие, почти озорные нотки. Коля оторвался от неё, чтобы взглянуть в глаза, и вдруг почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Его взгляд скользнул по лицу Маши: по этим упрямо сжатым губам, по глазам, в которых читалась не только усталость, но и решимость тоже. Она была здесь. Несмотря ни на что. — Решено. Если я хоть что-то знаю, так это то, как сильно люблю тебя. — Как же хочется послать тебя в задницу, Кочнев, — пробормотала Зарецкая в его плечо. — Врунья, — Кочнев рассмеялся, но смех вышел каким-то надтреснутым. — Может быть. Но это не значит, что ты прощён. — Я знаю. И это было правдой. Впереди ещё будет тысяча разговоров, тысяча споров, тысяча моментов, когда дурной страх снова попытается взять верх. Но сейчас, в этой маленькой кухне, под светом дурацкой люстры, они наконец-то сделали первый шаг. Вместе.

Давай встречать вдвоем рассвет над бездной.

И на плече моём — твоё место.