Дегенератов не жалко

      Пятый урок начался уже как десять минут, а географа всё нет и нет. спустя ещё пять минут учитель вошёл в кабинет; не извинившись (видимо, подумал, что это лишнее), он упал (да, именно упал) на свой стул. Закинув ноги на стол, а руки за голову, Мирон Янович развалился и даже не подумал начать урок. Все, само собой, сидели в шоке и то и дело переглядывались между собой. Кажется, это полная четвёртая стадия (депрессия).       - Вы отговорили Енова ехать? – вдруг поинтересовался Мирон Янович через пять минут после того как зашёл в класс.       - А меня вообще кто–нибудь спросит хочу ли я ехать?       - Ох, ладно. – Географ сменил позу; теперь он просто сидел за столом, после своих слов, он хлопнул в ладоши. – Если честно, то всем плевать на твоё мнение, Енов. Разве что твоей «банде» не так сильно, как остальным.       У Макса аж челюсть чуть не отвалилась (как, в принципе, и у всего класса).       - Ладно, фиг с вами. – С секунду подумав, учитель продолжил, - я поеду в этот идиотский поход. Правда, с одним условием. – А вот и пятая стадия (принятие). Все, конечно же, выжидающе ждали продолжения.       Оглядев нас, Мирон Янович улыбнулся и только потом сказал:       - Это будет самый адский поход, который когда – либо у вас был и будет.       И чёрт побери, как же он оказался тогда прав.       Географ, решив отметить присутствующих, открыл журнал. Посмотрев секунду на то, что лежало внутри, он поднял журнал так, чтобы он стоял на столе. Та вещь, что была в журнале – аккуратно сползла на стол. Все уже занимались своими делами и уже не очень обращали внимания на действия педагога, лишь откликались на названные им фамилии. Я тоже старалась особо не пялиться, но краем глаза всё же замечала его телодвижения. Мирон Янович скинул ту самую вещицу, думая, что никто ничего не видел. Учитель отметил всех, кто был в классе (двадцать один человек, Чурбин – приболел, Игнушевич – всё ещё в больнице, Прокофьев – ещё на турслёте, Пустовит – отсутствует по семейным обстоятельствам, Бондарев – в очередной передряге, Держнов – всё ещё болеет).       Мирон Янович отпустил нас после звонка. Все пацаны быстро выбежали, а девчонки никуда не торопились, особенно я. Я выходила самая последняя (для его немного поболтала с Ниной Негрий в кабинете) и видела как он разворачивал записку. Закрыв за собой дверь, я не удержалась и заглянула в замочную скважину.       Географ дочитывал мою записку со следующим содержанием: «Мирон Янович, может Вам стоит сказаться больным, если Вы уж так не хотите ехать в поход?»       Дочитав, учитель задумался над содержанием записки, а ещё, я думаю, и над автором. Я специально не подписалась, дабы он объективнее думал над содержанием, а не предвзято, зная автора.