Save me

Если будешь стрелять, то, пожалуйста, целься в голову – Моё сердце уже не пробить ни единым выстрелом. Я под шквальным огнём из любви и из боли выстоял, Мне давно не страшны ни свинец, ни стекло, ни олово. Меня били плетьми, убивали под гильотинами, Как котёнка топили в зеленых болотных заводях. Я вставал каждый раз, сплюнув мокрую тину, и Наблюдал за сиянием Веги на юго-западе. В прошлый раз кто-то мне, улыбаясь, ножом по печени, В позапрошлый – я сам, алкоголь, темнота, наркотики. Но мерцал Орион, словно ландыши подвенечные, И комета неслась серебристо-слепящим дротиком. Ещё были дворы, перекрёстки, визг шин, аварии. (Как же громко ломаются косточки позвоночника!) Просыпался Дракон где-то в северном полушарии И лакал Млечный Путь, словно звонкую нить источника. Помню чьи-то клыки, помню лес с золотыми листьями. (До чего же смешно умирать на глазах у осени!) Помню вой Гончих псов, помню Зверя с глазами рысьими, Помню, как в октябре мне на шею петлю набросили. Сколько было смертей, сосчитать уже не получится. Но я каждую помню отчетливо до безумия, Потому как они – все сегодня мои попутчицы, Все стоят за спиной, молодые и острозубые. Колыбельная тьмы нынче арфой звучит эоловой, Тяжесть неба висит здесь ещё со времён Овидия. Если будешь стрелять, то, пожалуйста, целься в голову – Чтобы эти глаза никогда больше звёзд не видели. Владимир Листомиров

Крохотный кабинет с видом на ни чем не примечательную улицу Лондона, безлюдную и безжизненную в столь ранний час, стал для неё своего рода пристанищем. Убежищем, где Гермиона могла спрятаться от внешнего мира и не опасаться, что кому-нибудь взбредёт в голову потревожить её покой. Миссис Дженнингс приходила на работу намного позже, а уходила едва ли не на три-четыре часа раньше прочих своих немногочисленных подчинённых. Несмотря на то, что начальница обладала прескверным характером и почти не пользовалась популярностью среди своих коллег, в тот момент, когда за ней закрывалась входная дверь, каждый из них готов был расцеловать престарелую волшебницу. Остаток рабочего дня сотрудники могли провести в абсолютной тишине и покое, не выслушивая бесконечных упрёков и нравоучений и не задыхаясь от едкого табачного дыма, которым пропахла в кабинете миссис Дженнингс каждая без исключения вещь. И, пожалуй, только по причине частого отсутствия начальницы на своём рабочем месте, от неё до сих пор не сбежали последние подчинённые. Теперь же в офисе было и вовсе пусто. Часы на стене показывали начало восьмого, солнце нехотя выбиралось из-за крыш высоких торговых центров, город медленно просыпался после долгого сна. И это время суток было у девушки, пожалуй, самым любимым. Заварив себе ароматный чай и устроившись прямо на широком подоконнике, она несколько минут наблюдала за пробуждением Лондона и... рисовала. Рисовала немногочисленных облезлых птиц, которые прятались между полуголыми ветвями деревьев. Рисовала дорожные знаки и разделительные полосы с местами стёршейся краской. Рисовала хромоногих собак и безухих котов. Рисовала всё, у чего был хотя бы один единственный крошечный изъян. Трудно сказать, откуда в ней взялась эта странная, граничащая с маниакальной идеей любовь к творчеству. В детстве, да и во время обучения в Хогвартсе девушка за собой ничего подобного не замечала. Это началось позже. После войны с Волан-де-Мортом. Наверное, виной всему были кошмары, от которых частенько случалась бессонница. Закрывая глаза и проваливаясь в вязкий, словно болотная тина сон, Гермиона каждую ночь видела одно и то же. Изуродованные лица друзей и знакомых. Засохшую кровь на каменных стенах и потрескавшемся полу школы. Мёртвые тела, накрытые грязными холщовыми тряпками, сквозь которые проступали уродливые багровые пятна. Она просыпалась с застывшим в горле криком. С искусанными до крови губами и щеками, мокрыми от слёз. Она ходила по дому остаток ночи, уже не надеясь снова заснуть, но пытаясь хотя бы просто успокоиться и выбросить из головы то, что до сих пор стояло перед её мысленным взором. Забыть так и не удалось. Удалось научиться переносить свои кошмары на бумагу. Она брала один чистый лист за другим и рисовала всё, что не давало ей покоя. Со временем это стало традицией. Превратилось в своего рода ежедневный ритуал. Гермиона завела для рисунков обычный магловский блокнот и каждый день зарисовывала на белых его страницах то, что по её мнению, было неправильным. Изуродованным. Ненормальным. Этим утром, привычно устроившись на подоконнике и вдыхая аромат терпкого душистого чая, она снова рисовала. Рисовала человека. Люди получались у неё не особенно хорошо, но этот, как ни странно, оказался до безобразия похожим на живой образец. Высокий прямой ворот чёрного пальто, пуговицы-змейки, красивое лицо с идеальными аристократическими чертами и эта презрительная холодная усмешка на тонких губах. Человек на бумаге действительно был красив, и Гермиона нарисовала его не потому, что нашла какой-то изъян в его внешности. Дело было в другом. В его душе. Гнилой и чёрной, как переспевшее яблоко. В куске льда, который был у этого человека вместо сердца. Обычно после того, как рисунок был закончен, Гермиона вырывала страницу из блокнота, комкала её и сжигала в жадном пламени камина. Огонь в мгновение ока уничтожал бумагу, но с воспоминаниями этот фокус, к сожалению, не работал. Всё, чего удавалось добиться девушке, - это спрятать дурное видение в дальний ящик на задворках своей памяти. Теперь у неё под рукой не было камина. Теперь пламя не помогло бы ей. Она поступила иначе. Проткнула листок острым кончиком пера в том месте, где у нарисованного человека должно было располагаться сердце, после чего швырнула блокнот в противоположную стену и устало прикрыла глаза. До вчерашнего вечера ей казалось, что она не способна ненавидеть кого-то так сильно. Хуже всего было даже не поведение Малфоя, а эмоции, которые он в ней пробуждал. Общение с этим человеком рождало в её душе что-то грязное, чужеродное, противоречивое. Что-то, чему там не должно было быть места. Злость. Гнев. Страх. И, что самое странное, - жалость, а вместе с ней и сочувствие. Разве может человек в здравом уме сочувствовать тому, кого ненавидит? Разве может жалеть его? Стоя рядом с ним возле статуи Хогвартса, она отчётливо видела в его взгляде тоску и страдания. Если этот самовлюблённый болван вообще был способен страдать и тосковать по кому-то. И это снова и снова заставляло её окунаться в воспоминания, до сих пор казавшиеся не важными, не имеющими значения. *** - Он очнулся? – в сотый раз за этот день спросила Лаванда Браун. В её взгляде было что-то маниакальное, и Гермиона искренне пожалела о том, что нельзя превратить девицу в жабу. Нельзя хотя бы просто потому, что в больничной палате помимо них была ещё мадам Помфри. - Он спит. Не могла бы ты убавить громкость или хотя бы прикрыть вон ту дверь с другой стороны? - устало ответила девушка, не особо заботясь о том, насколько грубо прозвучали её слова. Она просидела рядом с кроватью Рона уже, наверное, часа три, и теперь глаза её начинали слипаться. Спать хотелось просто неимоверно. - Сейчас моя очередь дежурить рядом с его постелью, - девица либо не понимала намёков, либо делала вид, что не понимает. - Очередь? Я не помню, чтобы мы вообще устанавливали какую-то очерёдность, - Браун начинала раздражать её всё сильнее. - Может ты забыла, но вообще-то я являюсь его девушкой, - а вот тут, честно говоря, возразить было нечего. – И настоятельно прошу тебя свалить отсюда подобру-поздорову. - А то что? – гнев разрастался в её груди, словно подхваченное ветром пламя. Гермиона поднялась со стула и медленно приблизилась к «девушке»… эм… ну, да, девушке своего лучшего друга. Не то чтобы она хотела кого-то напугать, но Браун всё-таки отступила на шаг назад. Наверное, ей удалось бы выгнать девчонку из палаты окончательно и бесповоротно, но всё испортил сам Рон, которому приспичило проснуться именно в этот момент. - Гермиона? – хриплым после сна голосом спросил он. – Лаванда? Вы что тут… - Любимый! – визг его подружки едва не оглушил девушку. – Я так ждала, когда ты очнёшься, так переживала за тебя! Рон, похоже, понял, что совершил непростительную ошибку, когда привлёк к себе внимание Лаванды, но было уже поздно. Словно заботливая наседка девица уселась на край его кровати и принялась рассуждать о том, как несправедлива жизнь. Чувствуя себя лишней на этом светлом празднике маразма, Гермиона молча покинула палату, понимая, что в противном случае быть Браун жабой до конца дней её. Настроение было испорчено. Даже нет, не так. Настроение будто швырнули на землю, втоптали в грязь и для пущего эффекта проехались по нему магловским грузовиком. Хотелось спать, но ещё больше, пожалуй, хотелось кого-нибудь убить. - Не бегать по коридорам! – рявкнула она на первых попавшихся первокурсников, которые вообще-то стояли в сторонке и обсуждали доклад для профессора Флитвика. После того как испуганные первогодки буквально вжались в стену, Гермиона сообразила, что перегнула палку, и поняла, что следует немедленно взять себя в руки. В конце концов, нельзя так психовать из-за какой-то выскочки. Не придумав ничего более стоящего, она добралась до неработающего женского туалета, в котором несколько лет назад они с Гарри и Роном варили Оборотное зелье, и сразу же заперла за собой дверь не только на засов, но и на заклинание для надёжности. Не хотелось, чтобы кто-то потревожил её покой. Не хотелось никого видеть. Особенно Гарри. Если он обнаружит подругу в таком состоянии, то сразу же поймёт, что стало тому причиной. И девушка не была уверена в том, что хочет снова увидеть в его взгляде сочувствие. Жалость ей была сейчас совсем не нужна. В туалете царил полумрак, и почему-то жутко воняло табачным дымом. Не иначе сумасшедшая Трелони прислушалась к жалобам студентов и перестала курить свои дурацкие трубки прямо в классной комнате. Бросив сумку прямо на грязный каменный пол, Гермиона расстегнула несколько пуговиц на школьной блузке и, подошла к раковинам. Одна из них с крохотной бронзовой змейкой возле крана, служила секретным входом в Тайную комнату и напомнила девушке о событиях, которые творились в школе четыре года назад. - Чистая кровь, - произнесла она, погладив змейку указательным пальцем, - грязная. Разве это важно, кем были твои предки? Мои родители не хотели для меня такой жизни. Они мечтали, что я стану врачом, как папа, и буду спасать людей. А я взяла и родилась волшебницей, разрушив все их планы. Но знаешь, что? Мы не обязаны проживать свою жизнь так, как этого хотят от нас наши родители. Волшебник ты или магл, чистая в твоих жилах кровь или нет, выбор всегда только за тобой, - она открыла соседний кран и щедро плеснула ледяной воды на лицо и шею. Стало немного легче. - И зачем, скажи на милость, я всё это тебе рассказываю? – спросила она у змейки, которая по-прежнему притворялась глухонемой, поблёскивая бронзовой головкой в тусклом оконном свете. - Может, потому что у тебя не все дома? – услышала она вдруг знакомый голос. Голос, заставивший её вздрогнуть и отступить от раковины на шаг назад. И как она умудрилась не заметить, что в туалете помимо неё находится ещё один человек? И, что хуже всего, как так вышло, что этим человеком оказался Малфой? Он сидел на длинном подоконнике за высокой ширмой, которую кто-то невесть зачем притащил в женский туалет, и курил. Да, он действительно курил магловские сигареты, словно какой-то старшеклассник из самой обычной школы. Глубоко затягивался, вдыхая едкий табачный дым, после чего выпускал его через рот или ноздри. И выглядел при этом так, словно проделывает подобное уже не в первый раз. И правда. Присмотревшись, Гермиона обнаружила на полу целую гору едва тлеющих и давно потухших окурков. Складывалось впечатление, будто покончив с одной сигаретой, Малфой сразу же принимался за другую. Третью. Десятую. - Ну? – выпустив изо рта струйку дыма, спросил он. – Ты даже не отчитаешь меня за то, что я тут устроил? Не побежишь к Дамблдору с докладом, как хорошая порядочная девочка? Нет? Скажи уже хоть что-нибудь, Грейнджер, пока я не решил, что ты свихнулась окончательно. - Ты куришь сигареты в женском туалете и утверждаешь, что это у меня не все дома, - только и смогла ответить она. - Здесь всё равно никого нет, кроме Миртл. Но и она куда-то слиняла. Представляешь, улетела по важным делам. Какие могут быть дела у трупа? - Судя по тому, чем ты занимаешься, в скором времени ты сам станешь трупом, - ответила Гермиона. - Чёрт возьми, даже маглы не курят эту дрянь в таком количестве. - Плевать я хотел на маглов. - Если профессор Снейп узнает, чем ты тут… - Плевать я хотел на Снейпа. - Что? Она ожидала услышать всё, что угодно, только не это. Драко Малфой ненавидел всех хогвартских преподавателей, кроме, пожалуй, своего декана. Профессор Снейп был для него чуть ли не идолом, и Малфой никогда прежде не позволял себе высказываться о нём в таком тоне. Что должно было такого произойти между ними, что слизеренец резко изменил своё мнение о некогда любимом учителе? И что произошло с самим слизеренцем? Гермиона смотрела на него и с трудом верила своим глазам. Скажи ей об этом кто-то другой, она не поверила бы вовсе. Волосы взлохмачены, словно расчёска не касалась их уже несколько дней. Кожа не просто белая, теперь она приобрела какой-то нездоровый серый оттенок, и складывалось впечатление, что перед девушкой сидит труп. Под глазами его залегли чёрные тени, потрескавшиеся губы казались полностью обескровленными. Пуговицы на рубашке расстегнуты почти до середины живота, белоснежная ткань перепачкана сажей и пылью. Если человеком, которого она сейчас видела, и в самом деле был Драко Малфой, то было странным, почему мир до сих пор не перевернулся вверх дном. - Ты… - все слова куда-то растерялись, и прошло несколько минут, прежде чем она смогла задать волнующий её вопрос. – Ты болен? - Это ты больна. Причём на всю голову. Но мне казалось, мы это уже выяснили, - холодно ответил Малфой, даже не взглянув на неё. Куда больше его в данный момент интересовала сигарета. - Я просто… То как ты выглядишь, это ненормально, - она предприняла ещё одну попытку, но вновь потерпела поражение. - Иметь такие кошмарные волосы – это ненормально, - возразил он. – И совать нос не в свои дела – ненормально тоже. - Чёрт возьми, Малфой, я просто хотела узнать, не нужно ли отвести тебя в больничное крыло. - Что сделать? – он вдруг резко спрыгнул с подоконника и в считанные секунды очутился рядом с ней. – А ну повтори, что ты там собралась делать? В его глазах, как ни странно, не было ярости и ненависти. Он смотрел на неё, как смотрят учёные на редкий вид насекомого, попавшего к ним для опытов по счастливой случайности. От него пахло пылью, словно слизеренец провёл не один час в заброшенном чулане, и табаком с едва уловимыми нотками мяты. Сигарета, которую он держал во рту, медленно тлела, и пепел сыпался прямо на туфли девушки, вынуждая её отступать назад. А может, это его близость заставляла её пятиться. - Мне показалось, ты болен, - ответила она, в конце концов, ощутив за своей спиной холодную стену. – И я всего лишь хотела предложить свою помощь. Я не знаю, чему тебя учили в твоей семье, но у обычных людей помогать кому-то, кто оказался в трудной ситуации, считается нормальным. - Не смей говорить о моей семье, - процедил он сквозь зубы. – Не то, клянусь, Грейнджер, это будут твои последние слова. - И что ты сделаешь? – наверное, стоило его бояться, но почему-то не получалось. Что бы там не говорил Гарри, подозревая старого недруга в двух покушениях на жизнь директора школы, Драко Малфой казался скорее раненным зверем, который скалит зубы, потому что ему больно. Да, Мерлин… Похоже, ему действительно было больно. И этот факт почему-то поразил Гермиону до глубины души. Что же это получается, у него всё-таки есть сердце? Будто желая убедить её в обратном, он подошёл к ней почти вплотную и медленно протянул руку вперёд, прямо к её горлу. Правда, в последний момент отчего-то передумал и всего лишь опёрся ладонью о стену. - Думаешь, я не смогу убить тебя? – спросил он, прищурив глаза. - Ты не убийца, Малфой. Хотя, думаю, сможешь им стать, если попытаешься, - она старалась казаться храброй, хотя тот факт, что Малфой был сейчас так близко, пугал её. – Но не думаю, что будешь пытаться. У нас, в мире маглов, говорят, что действие рождает противодействие. Вообще-то, это физический закон, но, думаю, что справедливым будет применить его не только к физике, - Гермиона заглянула ему в глаза, - ты никогда не замечал, что зло, которое ты совершаешь, возвращается к тебе? Может, в несколько иной форме, но всё-таки возвращается. Ты обижаешь людей, причиняешь им душевную или физическую боль, а потом, вдруг, ни с того ни с сего начинаешь страдать сам. А теперь представь, что произойдёт с тобой, если ты совершишь нечто гораздо более страшное. Отнять чью-то жизнь – это ли не самое худшее в мире зло? - Если мне нужен будет психотерапевт, - ответил Малфой, выдохнув молочно-белый дымок прямо ей в лицо и вынудив девушку закашляться, - я непременно обращусь к тебе. Но до тех пор ты очень обяжешь меня, если оставишь свои философские рассуждения при себе и свалишь отсюда прямо сейчас. Я устал от твоего общества, Грейнджер. Он сделал последнюю затяжку и, бросив ещё тлеющий окурок, затушил его носком своего ботинка. - Проваливай, - сказал Малфой и вернулся к окну. - Похоже, ты устал от общества в принципе, - тихо проговорила девушка, подняв с пола свою сумку. – Иначе не стал бы искать убежища в неработающем женском туалете в компании старого плаксивого призрака. - Ни один призрак не сравнится с тобой в занудстве. Гермиона обречённо вздохнула, отперла дверь, но, прежде чем выйти наружу, обернулась и в последний раз посмотрела на своего заклятого врага. Малфой стоял к ней спиной, спрятав руки в карманы, и интересовался, казалось, только разноцветной оконной мозаикой. - Говори, - милостиво разрешил он, видимо, почувствовав на себе её пристальный взгляд. - Почему ты ведёшь себя так? - Как? - Как самовлюблённый эгоистичный подонок. Зачем постоянно притворяешься чудовищем? - А кто сказал, что я притворяюсь? Сказав это, он небрежно взмахнул рукой, и дверь, повинуясь его молчаливому приказу, отворилась. Покидая странное убежище, которое выбрал для себя Малфой, чтобы спрятаться от окружающих, Гермиона думала о двух вещах. Первая: это с ним явно происходит что-то ненормальное. Настолько ненормальное, что он даже не попытался навредить ей, когда она вторглась на его территорию. И вторая, тревожащая её, почему-то гораздо больше первой: когда он успел научиться заклинаниям, для которых не требовалось наличие волшебной палочки? *** Из размышлений её вывел скрип двери и всё тот же, до боли знакомый голос, который она в последнее время слышала слишком уж часто. - Доброго утра, мисс Грейнджер, - вежливо, словно он весь был одна сплошная вежливость, поздоровался Малфой и прикрыл за собой дверь. - Ты что здесь делаешь? - Миссис Дженнингс не говорила тебе? Я прибыл для того, чтобы подписать бумаги и вручить чек на двадцать тысяч галлеонов вашему фонду. Вообще-то мы договорились на чуть более позднее время, но я решил приехать пораньше. Я могу присесть? Он вёл себя престранно. Скромно сложив руки на кожаном чёрном портфеле, какие носят бизнесмены и просто деловые люди, стоял в дверях и внимательным, пожалуй, даже чересчур внимательным взглядом изучал её кабинет. Сначала хотелось его выгнать. Безумно хотелось, если уж говорить совсем откровенно. Правда, об этой соблазнительной идее пришлось тут же забыть. Речь сейчас шла не о её задетом самолюбии, а о работе и тысячах не в чём неповинных детишках. Стоило засунуть подальше свою гордость хотя бы только ради них. Гермиона слезла с подоконника и молча указала Малфою взглядом на стул. Однако он её безмолвного приглашения даже не заметил. Присев на корточки, волшебник поднял с пола потрёпанный блокнот, который девушка сгоряча швырнула туда несколько минут назад, и принялся его пролистывать. - Занятно, - тихо прокомментировал Малфой страницу со своим «бессердечным» двойником. – Не знал, что ты рисуешь, Грейнджер. - Верни мне это, - и почему ей хочется провалиться сквозь землю? - Надеюсь, ты не пользовалась магией вуду, когда протыкала моё сердце? – улыбка тронула его губы и взбесила девушку ещё больше. Не должен он был этого видеть. Чем она только думала? - Ты в любом случае ничего бы не почувствовал, - Гермиона подошла к нему и протянула руку. – Сам говорил, что сердца у тебя нет. - А ты, помнится, пыталась убедить меня в обратном, - Малфой вернул ей блокнот и уселся, наконец, на стул. - Наивность лечится с годами и опытом, - ответила она, заняв стул напротив, за своим рабочим столом. - Не предложишь мне чаю? – нагло поинтересовался бывший слизеринец, отложив свой портфель в сторону и придвинувшись к столу поближе. - Не предложу, - девушка скрестила на груди руки и сердито прищурила глаза. – Но там, в коридоре, стоит кулер с чистейшей водой. Можешь утолить свою жажду, если уж так приспичило. - Кулер? - Магловский аппарат для подачи воды. Моя была идея. - И почему я не удивлён? - Ты можешь подождать мою начальницу там. - Я, пожалуй, подожду её здесь. - Как тебе будет угодно. Гермиона отвернулась, достала из ящика стола какие-то древние документы и принялась их просматривать, делая вид, будто никакого Малфоя в её кабинете нет, и не было, но, тем не менее, ощущая на себе его пристальный взгляд. Прошла минута, пять, десять, пятнадцать. Девушка не выдержала первой. Устало вздохнула и отложила бумаги. - Я знаю, что тебе доставляет удовольствие меня раздражать. - Не понимаю, о чём ты. - Разве? – она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Лёд в его глазах, казалось, стал чуточку темнее. Словно должен был вот-вот растаять. - Ты ненавидишь меня за это дурацкое платье? – спросил он вдруг. - Платье тут совсем не причём. - Я не… - он шумно выдохнул. - Не что? - Не собирался ссорить тебя с твоим Уизли. - Тогда зачем? - Хотел напомнить о себе. - Будто я смогла бы о тебе забыть после того, как ты сообщил, что мне нужно явиться на этот чёртов званый ужин! – в сердцах крикнула девушка и даже вскочила со своего места, с грохотом оттолкнув ни в чём неповинный стул. - Ты забыла даже о том, что спасла меня. Я бы не стал полагаться на твою память и в этот раз. - Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я вспоминаю весь шестой год от начала до самого конца, и не понимаю. Ты вёл себя странно, но только потом, когда… - она запнулась. Смириться с гибелью Дамблдора ей так и не удалось. – Позже я поняла, что было тому причиной. - И какие сделала выводы? - Ты был болен, потому что терзался муками совести. Ты натворил немало бед, но не убил Дамблдора. Это сделал профессор Снейп. И это, чёрт возьми, не объясняет, почему ты вбил себе в голову, будто я от чего-то там тебя спасла. - Как раз наоборот, - он тоже поднялся со своего стула и подался вперёд, оперевшись ладонями о край её стола. – Там, в башне, стоя рядом с величайшим волшебником всех времён, направляя волшебную палочку прямо на его сердце, - о, да, у него в отличие от меня было сердце, - я словно мантру слышал одни и те же слова. Слова, о том, что я не убийца. Слова, которые сказала мне ты, Грейнджер. - Я… - она даже растерялась, никак не ожидая от него такой откровенности. - Не придала им значения, не так ли? – Малфой прищурил глаза. – А мне они не давали спокойно спать по ночам, когда вместо того, чтобы терзаться муками совести, мне следовало придумать, как уничтожить проклятого старика. И в конечном итоге я не смог его убить. Просто опустил палочку. Не потому, что я вдруг его пожалел. Куда больше мне было жаль свою мать. Но потому, что ты, Грейнджер, сумела внушить мне, будто у меня действительно есть душа, и убийство уничтожило бы её окончательно и бесповоротно. И теперь ты стоишь напротив меня и понятия не имеешь о том, что я жив, здоров и могу что-то чувствовать, только потому, что однажды вечером ты сказала мне слова, о которых тут же позабыла. С чего я вообще взял, что это могло для тебя что-то значить? Он раскрыл свой портфель, выложил из него кипу бумаг на край её стола, и, не говоря больше ни слова, стремительно покинул её крошечное пристанище, оставив после себя едва уловимый запах магловских ментоловых сигарет.