Save me

Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существованье для тебя. ...В который раз на старом пустыре я запускаю в проволочный космос свой медный грош, увенчанный гербом, в отчаянной попытке возвеличить момент соединения... Увы, тому, кто не способен заменить собой весь мир, обычно остается крутить щербатый телефонный диск, как стол на спиритическом сеансе, покуда призрак не ответит эхом последним воплям зуммера в ночи. Иосиф Бродский

Солнечный свет практически не попадал в комнату из-за плотно задёрнутых штор. Горело несколько свечей, но и от них почти не было никакого толка. В гостиной царил полумрак, и, пожалуй, даже если кому-нибудь пришло бы в голову зажечь массивный хрустальный канделябр, это мало изменило бы ситуацию. Серебро и изумруды, покрывавшие здесь едва ли не каждый дюйм, жадно поглощали свет, как ящик Пандоры поглощал людские пороки, и назад уже не возвращали. На огромном добротном столе из белого дерева в хаотичном порядке, вперемешку с тарелками и бокалами валялись бутылки. На первый взгляд могло показаться, что их не более восьми, но при более детальном изучении комнаты можно было отыскать еще, по меньшей мере, дюжину. Они были разбросаны под стульями, лежали возле камина, где уже давным-давно не разводили огонь, прятались под диваном и за шторами. В воздухе витал неуловимый молочно-белый дымок, пахло табаком и мятой. Драко лежал на самом краю разложенного дивана, положив ноги на подлокотник. Одна его рука безвольно свешивалась вниз, и длинные пальцы касались пыльного пола, в другой была зажата сигарета. Взгляд покрасневших от недосыпа глаз был устремлён куда-то вверх и казался отсутствующим. Если он и находился в этой комнате сейчас, то только телом. Мысли волшебника витали где-то очень далеко. Сколько прошло дней? Недель? Когда он выбирался из особняка даже не в свой офис, но хотя бы просто на улицу, в сад? Сказать было трудно. Вроде бы в тот день шёл дождь, и ветер нещадно срывал с деревьев последнее золото уходящей осени. Он запомнил это, потому что почти сутки бродил по улицам города и смотрел на разноцветный ковёр, который услужливый ветер выстилал под его ногами. В голове тогда кружился безумный хоровод из сотен тысяч не имеющих значения мыслей, но все они давно позабылись. В памяти осталось только золото, в котором утопал Лондон перед погружением в зимнюю спячку, и, пожалуй, ещё огонь на дне удивлённых, ни черта не понимающих глаз. То был даже не огонь, а крошечные искорки, но горели и обжигали они гораздо сильнее пламени. С чего он вдруг решил исповедаться перед ней? Почему посчитал, что она поймёт? Когда это пропасть, разделявшая два их абсолютно разных мира, вдруг обзавелась мостом, через который можно было бы перейти? И, наконец, как он мог быть настолько глупым, что просто взял и шагнул в эту пропасть? Последствия не заставили себя долго ждать. Боль от падения в бездну ощущалась во всём теле, пронзала его насквозь тысячей острых игл. Раны не кровоточили, но горели, горели, горели, сжигая его изнутри. «Милый мой мальчик, - ласково бормотала мать, когда им позволили попрощаться в коридоре Министерства. Она обнимала его, целовала перепачканные пылью и грязью щёки, и плакала так, как не плакала никогда в жизни. Она, прекрасная и утончённая, словно цветок нарцисса, давший ей имя, она, леди до мозга костей, стояла перед ним, сломленная и несчастная и бормотала слова, от которых становилось нечем дышать. – Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь. Не знаю, не знаю, не знаю. И не хочу даже думать о том, что эта встреча для нас последняя. Но прошу тебя, Драко. Прошу, пообещай мне… Пообещай мне, что станешь счастливым и никому никогда не позволишь причинить тебе боль. Я не смогу больше защищать тебя. Теперь у тебя остался только ты сам, и ты должен, нет, обязан будешь позаботиться о себе. Никогда, слышишь, Драко? Никогда не открывай перед кем-то душу, если не уверен в человеке на сто процентов. Никогда не впускай в своё сердце кого-то, кто хотя бы теоретически способен причинить тебе страдания». «Нет у меня сердца, мама, - тихо ответил ей он. – Нет, и никогда не было». «Какие глупости, - улыбнулась она сквозь слёзы. – Конечно, есть. Конечно же, оно у тебя есть и всегда было. Так постарайся уберечь его ради меня. Ради себя». С того разговора прошло уже несколько лет, но слова матери до сих пор звучали в его голове, словно бы она произнесла их всего пару минут назад. С тех пор многое изменилось, и в глубине души Драко был рад тому, что Нарцисса не могла его сейчас видеть. Она бы сразу поняла, что сдержать своё слово ему так и не удалось. Пошевелив пальцами, он почувствовал чуть шероховатую поверхность сложенного вдвое пергаментного листа. Поднял его с пола и поднёс к глазам, чтобы в сотый раз прочесть одни и те же строчки. Письмо пришло ему несколько дней или, быть может, столетий назад, и с тех пор не было ни часа, чтобы он не брался его перечитывать. «Здравствуй. Знаю-знаю, ты, скорее всего, выбросишь это письмо, едва поймёшь, от кого оно, но если ты всё-таки не сделаешь этого, выслушай меня. Мне действительно есть, что тебе сказать. Миссис Дженнингс просила передать тысячу благодарностей, и, вообще-то, хотела, чтобы я озвучила их тебе лично, но что-то мне подсказывает: ты откажешься со мной встречаться. И… может быть, будешь прав. Ни к чему это. Ни тебе, ни мне. Так вот… О чём это я? Приют, для которого ты пожертвовал деньги, будет достроен к концу декабря. Здорово, правда? Дети, которые всю свою жизнь были несчастны и никому не нужны, обретут дом, где их будут любить. Обретут благодаря тебе. Только вдумайся в это словосочетание. Какие чувства оно в тебе вызывает? Ответь, пожалуйста. Нет, не мне. Самому себе. Миссис Дженнингс взяла с меня клятву доработать в её фонде хотя бы до Рождества, потому что таким было твоё условие для дальнейшего сотрудничества. Не знаю, зачем ты это сделал, но не стоило, правда. Мне казалось, что работа с детьми-сиротами – это моё единственное призвание в жизни, но, честно говоря, как следует, подумав, я поняла, что не смогу заниматься этим. Поэтому после Нового года я уйду. Попробую себя в чём-то другом, возможно, даже покину Лондон. По правде сказать, есть одно дело, которым бы мне хотелось заняться. Ты, конечно, будешь смеяться надо мной или крутить пальцем у виска, называя сумасшедшей, но я вдруг подумала, что хочу начать изучать психологию. И, как ни странно, именно ты натолкнул меня на эту мысль. Сколько мы знакомы? Десять лет? Больше? Всё это время, видя тебя почти каждый день, наблюдая за тобой и выслушивая от тебя оскорбления и прочие гадости, я была уверена, что знаю тебя. Как человека. Как личность. И вот, совершенно неожиданно, ты предстал передо мной в абсолютно ином свете. И моё мнение о тебе не то чтобы изменилось, но… Знаешь, оно просто напрочь разрушилось, словно карточный домик. Да, я подозревала, что в глубине души ты нормальный человек, способный на человеческие чувства, но ты так старательно убеждал меня в обратном все эти годы, что я невольно сдалась и позволила обмануть себя. Человеческая душа – удивительная штука, тебе так не кажется? Мне всегда казалось, что люди похожи на книги. Разные обложки, разное содержимое. Открыв одни книги, мы погружаемся в них, словно в омут и не можем оторваться. И перечитываем, вновь и вновь, узнавая раз за разом что-то новое. Или же закрываем, едва начав читать, и прячем в дальний ящик стола. За свою жизнь я научилась разбираться в книгах, как ни в чём другом, но, к сожалению, о людях знаю очень мало. И мне хочется исправить это. Наверстать упущенное. Не знаю, задумалась бы я вообще когда-нибудь об этом, если бы не ты. Может, тебе показалось, что твоё признание для меня совершенно ничего не значило, но на самом деле это неправда. В школе я так редко ошибалась в чём-то, что возомнила себя всезнайкой. Так вы меня все и называли, помнишь? Я решила, что мне известны ответы почти на все вопросы, а те, которые не известны, я смогу найти в книгах. Но люди, хоть и похожи на книги, всё-таки на самом деле гораздо сложнее их. И, не верю, что говорю это, гораздо интереснее. Сейчас уже почти конец октября, до зимы остаётся всего месяц, и мне как никогда раньше хочется, чтобы наступило Рождество. Хочется увидеть счастливые лица детей, обретших новый дом, хочется навестить старых друзей, чтобы ощутить их тепло и внимание, хочется собрать свои вещи и исчезнуть из города, чтобы какое-то время просто путешествовать. Хочется закрыть старую страницу своей жизни, где меня мучают ночные кошмары, и призраки прошлого по пятам следуют за мной, заставляя постоянно оглядываться назад. Хочется начать с чистого листа. Сомневаюсь, что ты прочтёшь это. Сомневаюсь в том, что прислушаешься ко мне. Сомневаюсь и в том, что вообще должна писать тебе это, но всё-таки. Может и тебе попробовать сделать то же самое? Мы думаем, что прошлое не отпускает нас, но на самом деле, это мы держимся за него, словно за соломинку, словно боимся упасть в неизвестность, если отпустим. Тебе не приходило в голову, что мы уже стоим на земле, и в соломинке больше нет никакого смысла? Ты сказал мне, что я спасла тебя. Внушила тебе, что ты не способен на такое страшное зло. Позволю себе ещё разок задействовать внушение и сказать тебе, что ты гораздо лучше, чем кажешься людям на первый взгляд. Гораздо добрее и человечнее, чем кажешься даже самому себе. Вчера ты всего лишь опустил волшебную палочку и не посмел совершить убийство. Сегодня спас детей от холода и голода. Хочется верить, что завтра ты сам осознаешь это и встанешь на правильный путь. До сих пор не верю, что решилась написать тебе всё это, и, наверное, через несколько часов мне станет ужасно стыдно, что я так разоткровенничалась с тобой, но всё же. Не позволяй тьме вновь сковать твоё сердце. Впусти туда немного света. Почувствуй, как оно оттаивает и бьётся. Возможно, вначале тебе станет больно. Но боль это сладкая, терпимая, исцеляющая. И она действительно того стоит. Теперь я буду с тобой прощаться. Сожжёшь ты моё письмо или прочтёшь, последуешь совету или нет, знай, что я была очень рада тому, что узнала тебя с другой стороны. Никогда прежде мне не было так приятно признавать свои ошибки». Письмо не имело подписи, но в этом не было необходимости. Он знал от кого оно, едва нашёл за окном крошечного сычика с привязанным к лапке свитком. И с тех пор, кажется, даже заучил наизусть. И окончательно перестал выходить из дома. Порой, лёжа вот так же, как сейчас, на диване, выкуривая одну сигарету за другой, он закрывал глаза и пытался представить себе её. Как она сидит в своей маленькой, но уютной квартирке где-нибудь в спальном районе Лондона, слушает мурчание своего чудовищного кота, ощущает запах свежеиспеченного пирога и заваренного чая, и пишет ему это письмо. Улыбается, облизывает пересохшие от волнения губы, или просто берёт в рот кончик пера, задумчиво глядя в пространство перед собой, и думает, думает о нём. Как он думал о ней всё это время. В такие моменты ему хотелось убить её. Уничтожить за то, что заставила его испытывать всю эту гамму противоречивых чувств. Теперь он, быть может, и чувствовал себя по-настоящему живым, но боль так и не прошла. И даже через неделю никуда не делась. А потому возникла потребность заглушить её. Сделать хоть что-нибудь, что прекратило бы эти бессмысленные страдания. - Ты проснулся? – хриплый голос вывел его из задумчивости и заставил отложить пергамент на пол. Девушка, до сих пор мирно дремавшая у него под боком, теперь смотрела на него и, казалось, чего-то ждала. Они познакомились в прошлом году, и с тех пор она частенько навещала его, когда у неё заканчивались деньги и возникали проблемы. Скрашивала его одиночество и помогала отвлечься. Правда, даже после трёх дней её пребывания в поместье, ему не удалось выбросить из головы Грейнджер, и это начинало пугать его. - Как видишь, - равнодушно ответил Драко, отлично знавший, что девица всё равно не отстанет. Тот факт, что с её тела сползла простыня, открывая взору больше, чем следовало, мало заботил его. Он даже вкуса сигареты почти не ощущал, хотя последние несколько лет только в нём находил утешение. - Что ты читал? – спросила она, придвинувшись к нему ещё плотнее. Теперь её обнажённая грудь касалась его локтя, но даже сама девушка не обращала на это внимание. - Ничего, - ответил он, злясь на себя за то, что не спрятал письмо в ящик стола. Или не сжёг, как должен был. - Ничего? – она склонила голову на бок и усмехнулась. – Ничего было зачитано до такой степени, что чернила местами совсем стёрлись. - Ты была слишком внимательна для спящей. - Я всегда подмечаю детали. Даже когда меня терзает похмелье. - В любом случае, оно тебя не касается. Если хочешь, можешь забрать из тех сундуков пару побрякушек, но потом, будь добра, пожалуйста, уйди. Девушка не двинулась с места. - А если нет? – ухмыльнулась она, намеренно его поддразнивая. – Применишь ко мне силу? - Ты только этого и ждёшь, я погляжу, - фыркнул он, когда заметил синяки на её груди и плечах, которые сам же оставил прошлой ночью. - Будто тебе не нравится заниматься этим со мной. Мы идеально подходим друг другу, тебе не кажется? – она наклонилась к нему и несильно прикусила мочку его уха. - На чём основаны твои выводы? – поинтересовался Драко, затушив сигарету об пол. - Тебя терзает неконтролируемая ярость, которой нужно найти выход, а мне нравится испытывать боль. По-моему, наш союз просто идеален, - девушка вывела кончиком языка замысловатый узор прямо на его шее, а потом сжала бледную кожу зубами, вынудив его глухо застонать. Её ладонь коснулась его груди, спустилась немного ниже и, в конце концов, исчезла под простынёй, которой был накрыт Драко. - Тебе ведь нравится быть со мной, не правда ли? – промурлыкала она. Вместо ответа он схватил её за горло, сдавил хрупкую шейку так, что она начала задыхаться, а после прижал к себе и впился зубами в худенькое плечо, и без того покрытое синяками и кровоподтёками. В одном подружка действительно была права: его терзала неконтролируемая ярость, которая требовала выхода. Впустить в сердце свет, Грейнджер? Невозможно. Там царит тьма, густая и липкая, словно болото, из которого нельзя выбраться. Да он и не пытался, если уж на то пошло. *** В Лондон белой пушистой кошкой бесшумно прокралась зима. За неделю до Рождества выпал снег, декабрьский мороз разрисовал окна домов и витрины торговых центров затейливыми узорами. Похолодало так сильно, что выбраться на улицу без особой надобности мог осмелиться далеко не каждый. Люди отсиживались в тёплых уютных домах, украшенных рождественскими венками, пили горячий шоколад и мечтали о волшебстве, которое неизменно проникало в город с приходом праздника. - Ты ведь понимаешь, что тут жутко холодно? – проворчал Гарри, с укором взглянув на подругу. – Ты ведь понимаешь, что мы могли бы встретиться у меня или у тебя дома? Там тепло, Гермиона. Тепло, сухо, есть сливочное пиво и… чёрт побери, у меня уже зуб на зуб не попадает. Она не ответила. Улыбнулась уголком губ и, схватив его за руку, потащила в сторону ничем не примечательного кафе. Вывеска, наглухо залепленная снегом, который шёл уже второй день, и прекращать, кажется, не собирался, тоскливо поскрипывала на ветру. Через небольшие окна пробивался мягкий золотистый свет, но разглядеть внутреннее убранство заведения из-за морозного узора было абсолютно невозможно. Звон колокольчика на двери, когда они вошли вовнутрь, заставил дремавшего до сих пор владельца испуганно вздрогнуть. Похоже, за сегодня это были его первые посетители. Внутри, тем не менее, было тепло. Пахло выпечкой и орехами, шоколадом и карамелью, и Гарри, в конце концов, перестал ворчать. И даже признал, что идея выбраться из дома оказалась не такой уж плохой, когда сонный хозяин кафе принёс им чай и пироги со сладкой начинкой. - Ну хорошо, - смилостивился он, сделав первый глоток из чашки и снисходительно взглянув на раскрасневшуюся от мороза девушку. – Я слушаю. У тебя были причины вытащить меня на улицу, и мне хотелось бы, наконец, о них узнать. Она медлила. Водила пальцем по краю стола, вдыхала упоительный аромат сдобы и смотрела в окно, за которым всё равно ничего не могла разглядеть. - Скоро Рождество, - произнесла Гермиона тихо. В её голосе удивительным образом сочетались радость и светлая грусть. - Я помню, - кивнул Гарри. – И Джинни всё ещё надеется, что ты навестишь нас в Сочельник. Мне, честно говоря, кажется, что беременность моей жены проходит как-то ненормально. Билл убеждал меня, что Флер становилась дико раздражительной и лишь чудом никого не покалечила, пока носила под сердцем дочь, и я готовился к чему-то подобному, но… Она счастлива. Готовит кучу еды, поёт жуткие магловские песни и целыми днями улыбается. Меня это немного пугает, и я был бы признателен тебе, если бы ты погостила у нас какое-то время, а лучше… - Помнишь, как Хагрид приносил в Большой зал целую связку пушистых ёлок? – едва ли девушка вообще слышала всё, что он ей только что сказал. Гарри нахмурился и взглянул на подругу более пристально. Словно надеялся отыскать в её внешнем облике следы каких-то перемен. - Помню, - осторожно ответил он. - Учителя надевали парадные мантии, домовики готовили сладости, и снег искрился за окнами, словно пригоршни бриллиантов. Будто кто-то рассыпал драгоценности по всему школьному двору. И в такие моменты казалось, что все беды и несчастья никогда не смогут дотянуться до нас. Мы были окружены волшебством праздника, и радовались ему, радовались всем сердцем, внушая самим себе, что отныне с нами будет случаться только что-то хорошее. А потом волшебство рассеивалось. - Гермиона, к чему ты ведёшь? - Я всё время думаю о прошлом. Оно тянет меня за собой на дно бездонного чёрного омута, лишая сил и воли. Я вспоминаю школу, но вместе с радостными моментами, которые нам доводилось там пережить, вспоминаются и другие. Она вдруг схватила его за руку, подалась вперёд и заговорила почти шёпотом, будто опасаясь, что их могут подслушать. - Мне снятся кошмары. Каждую ночь. Мне снится Фред, Дамблдор, Римус, Тонкс, и другие… Все они. Кого мы не успели спасти. Они словно стоят за моей спиной и смотрят на меня с немым укором. Нет, нет, молчи. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ни моей, ни твоей вины в том нет, но они мертвы, Гарри. Малыш Тедди никогда не увидит родителей. Дамблдор больше не пройдёт по коридорам школы, а Уизли не вернут погибшего сына. И это… Всё это медленно сводит меня с ума последние три года. Поэтому я хочу перестать жить прошлым. - Почему это звучит так, словно ты сообщишь мне сейчас нечто, что явно не придётся мне по душе? – Гарри одёрнул руку, которую она до сих пор крепко сжимала, и внимательно посмотрел на подругу. - Избавиться от прошлого можно разными способами. Я перепробовала множество из них. Знаешь, в какой-то момент мне даже хотелось стереть самой себе память, но потом я поняла, что это было бы проявлением трусости. Поэтому я решила уехать. Волшебник всё ещё молчал, не сводя с неё глаз, и, тяжело вздохнув, она решила продолжить. - На ум почему-то всегда приходил Париж. Мои родители познакомились в Париже. Там же сыграли свадьбу. Туда они возили меня почти каждый год во время каникул. Я была так счастлива там. Держала их обоих за руки, видела, с какой нежностью они смотрят друг на друга и мечтала, что однажды, точно так же, как они, буду гулять здесь с будущим мужем. Не знаю, поможет ли мне переезд, но… вдруг другая обстановка сделает своё дело? - Значит, - Гарри выдохнул, - Рон поедет с тобой? - Рон… Вообще-то, мы с ним… Она замолчала и отвела взгляд. Говорить о Роне не хотелось. В последнюю их встречу, буквально пару недель назад, он заявил, что свадьбу лучше всего перенести. Или, что ещё лучше, - отменить совсем. На вопрос «почему» отвечать не пожелал. Молча забрал из её квартиры свои вещи и ушёл. - Это должно было когда-нибудь случиться, - в конце концов, произнёс Гарри. Удивлённым он не выглядел. – Нельзя было во всём мире найти двух настолько неподходящих друг другу людей, как вы. И всё-таки, я до последнего надеялся, что всё сложится иначе. - В детстве я часто развлекалась тем, что собирала картинки из пазлов. Когда берёшь разные кусочки цветного картона и пытаешься их между собой соединить. Они были похожи между собой, и порой случалось так, что я объединяла пазлы, которые на самом деле друг другу совершенно не подходили. Из-за этого картинка не могла быть закончена. С людьми, Гарри, как с пазлами. Сколько не примеряй друг к другу разные кусочки, если им не суждено быть единым целым, ничего из этой затеи путного не выйдет. Жаль, что мне потребовалась почти вся жизнь, чтобы понять эту простую истину. Гарри молчал, обдумывая её слова. Ему и хотелось, чтобы лучшие друзья забыли старые обиды и всё-таки поженились, и одновременно с этим нет. Едва ли дружба, которая связывала этих двоих годами, выдержит разрыв. Вряд ли Гермиона сможет теперь войти в дом Уизли и почувствовать себя там так, словно это и её дом тоже. Больше не будет уютных вечеров в «Норе» или на площади Гриммо со сливочным пивом, воспоминаниями и планами на будущее. Но кто знает, может теперь каждый из них найдёт себе того, с кем ему на самом деле будет хорошо и спокойно? Больше всего на свете он желал для своих друзей счастья, даже если их счастье заключалось теперь не в них самих, а в ком-то совершенно другом. - Когда ты уезжаешь? – немного мягче спросил Гарри, заметив, что улыбка исчезла с губ девушки. - Через пару недель, - тихо ответила она. - Трансгрессируешь? - Самолётом. - Гермиона? - М? - Я хотел бы проводить тебя. Надеюсь, что ты оповестишь меня перед отлётом. - Значит, ты на меня не сердишься? - Сержусь, - улыбнулся он и сам взял её за руку. – Конечно же, я на тебя сержусь. Но ещё больше чем сержусь, я желаю тебе счастья. Она широко улыбнулась в ответ впервые за долгое время. Улыбнулась открыто и тепло, как когда-то давным-давно, когда он впервые назвал её своим другом. - Гермиона? – вновь позвал её Гарри. – Хочу спросить ещё кое о чём. - Да, конечно. - В том, что ты сейчас делаешь, в переменах в твоей жизни как-то замешан Малфой? Я пойму, если ты не станешь отвечать, но… Девушка крепко сжала его пальцы, опустила взгляд и произнесла едва слышно: - Да. - Я так и знал.