Save me

…Мои нервы к весне превратятся в свинцовый жгут. Улыбаясь, я выйду из длительной зимней комы, И на тёплом бульваре, спиной прислонившись к дому, Допишу эти строчки и счастливо их сожгу. Владимир Листомиров, «Неправильное письмо»

Казалось, что и остров, и безобразную башню с треугольным сечением, тщетно пытающуюся дотянуться до хмурого неба, исторгло из своих чёрных глубин само море. Оно шумело, пенилось, бурлило, раз за разом наступая на острые прибрежные камни, словно хотело уничтожить страшное сооружение, но всякий раз, так ничего и не добившись, терпело поражение и отступало ни с чем. Драко стоял на берегу, крепко сжимая дрожащими пальцами волшебную палочку, и, запрокинув голову назад, смотрел в чёрные провалы окон-бойниц, за которыми не мог ничего разглядеть. «Всё нормально, - повторял он про себя, - всё хорошо. Я теперь не твой пленник. Я пришёл сюда добровольно. Тебе не запугать меня. Не удержать. Больше нет. Я выйду отсюда, когда пожелаю этого, и никто не сможет мне помешать. И ты… ты тоже не сможешь». Вот только самовнушение здесь не помогало. Дементоры, эти жуткие стражи заключенных тюрьмы Азкабан, давно свой пост оставили и навредить больше никому не могли, но Драко всё равно казалось, что стоит ему приблизиться к башне вплотную, как они непременно появятся. Слишком хорошо он помнил тянущиеся к нему отовсюду безобразные руки мертвецов, покрытые струпьями. Слишком свежи были в памяти ощущения, которые рождало в душе их присутствие. Их омерзительное прикосновение. Холод. Леденящий и поглощающий без остатка. Пробирающий до костей. Сковывающий движения и сдавливающий горло. От него не укрыться. Не разжечь огонь и не согреться в жарком пламени. Безысходность. Будто солнце исчезло с небес, и мир поглотила беспросветная тьма. Уродливая, удушающая, склизкая. Отчаяние накрывает с головой, и радость исчезает из сознания, словно её никогда не существовало в твоей жизни. Ужас. Как в очередном кошмарном сне перед глазами постоянно мелькают лица родителей, приговорённых к заключению; гриффиндорская студентка, пострадавшая от проклятого ожерелья; и, наконец, старый профессор, исчезающий за окном Башни астрономии. И ещё трупы. Трупы в коридорах школы. Трупы на каменных лестницах, на улице. Десятки мёртвых тел. Отнятых жизней. Отнятых по его вине. Потому что это он впустил в школу Пожирателей, которые быстро прибрали её к рукам. Это из-за него Хогвартс лишился защитника и едва не превратился в груду руин. В кучу дымящихся и окровавленных обломков. И пусть вина его была лишь косвенной, легче не становилось. Он хотел спасти свою семью, но в результате сделал только хуже. В этом была вся его суть. Уничтожать то, что он любил. Разрушать свою жизнь и жизни других людей. Благими намерениями Драко Малфоя была вымощена дорога в Азкабан. - Пропуск есть? – вывел его из размышлений чей-то грубый голос. Драко поднял голову и увидел перед собой волшебника, который, судя по надписи на его мантии, выполнял обязанности начальника тюрьмы. Бывший слизеринец даже и не заметил, как приблизился к главному входу в крепость, где его уже ждали. Это был высокий широкоплечий мужчина, занимающий собой почти весь дверной проём. Гладко выбритое лицо покрывали безобразные шрамы, полученные то ли в битве с какими-то чудовищами, то ли от страшных проклятий. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели недобро и недоверчиво, будто владелец их каждую минуту ожидал какой-нибудь подлости от незваного посетителя. «Мракоборец», - безошибочно определил Драко. За то время, пока длилось следствие против него, он не раз встречал волшебников, похожих на этого. Суровых, сердитых и мнительных. - Подписано лично министром, - ответил Драко, протянув лист пергамента начальнику. – Моё имя Драко Малфой. И я пришёл, чтобы навестить заключённых, содержащихся в камерах под номером двести пятнадцать и двести тридцать семь. - Сдайте свою волшебную палочку, - тщательно изучив пропуск, произнёс надзиратель. Драко подчинился без особого энтузиазма. Не очень его прельщала перспектива входить в башню безоружным. Даже несмотря на то, что опасности для визитёров там не было никакой. - Второй этаж, - приняв его волшебную палочку и спрятав её в специальный футляр, сообщил волшебник. – Камера двести пятнадцать – по коридору налево. Камера двести тридцать семь – направо. Если заблудитесь или захотите связаться с кем-то из дежурных стражников, просто позовите на помощь. К вам тут же придёт кто-нибудь из охраны. - Непременно, - холодно ответил Драко. – Я могу идти? - Возьмите фонарь и идите. - Фонарь? Внутри темно? – искренне удивился он. Даже во время его не очень продолжительного заключения в Азкабане в коридорах башни горели факелы. - Нашим заключённым не нужен свет. Они сами выбрали не ту сторону в войне с Тёмным Лордом. Кто мы такие, чтобы пытаться переубедить их? Никакого света, - впервые с начала разговора тюремщик улыбнулся. – Во мраке им привычнее. - Они ведь могут совсем лишиться зрения, - пробормотал Драко, - если годами будут сидеть во тьме. - Мы позволяем им выходить на прогулку раз в день, - усмехнулся волшебник. – Подводим их к окнам в коридорах, показываем солнце и ясное небо. Драко с сомнением взглянул на серые тучи, которым не было видно ни конца ни края, но от комментариев благоразумно воздержался. - Думаете, это жестоко? – спросил начальник тюрьмы, проследив его взгляд. - Думаю, что вы вряд ли можете быть хуже дементоров, - ответил Драко, сняв с массивного крюка, ввинченного прямо в кирпичную стену, масляный фонарь. – Думаю и о том, что вряд ли можете быть лучше. Сказав это, он прошёл мимо начальника тюрьмы и, сделав глубокий вдох, решительно зашагал в указанном направлении. - Не мы заточили их здесь, - бросил ему вдогонку тюремщик. – Это был их выбор. Драко не снизошёл до ответа. *** В коридорах крепости царил полумрак. Где-то в углу капала вода, скреблись крысы. Из небольших окон-бойниц лился тусклый серый свет, но толку от него было очень мало. Чёрные стены, покрытые паутиной и сажей, с жадностью губки впитывали в себя редкие солнечные лучи, совершенно не отражая их от своей поверхности. Стены дышали мраком, вытягивали из заключённых здесь волшебников жизненные силы. Дементоры Азкабану были не нужны. Азкабан и сам неплохо справлялся с их обязанностями. Драко понятия не имел, кто из его родителей содержится в камере под номером двести пятнадцать, но первой решил навестить именно её. Она находилась почти сразу за поворотом налево. Медная табличка с выгравированными на ней цифрами тускло блестела в свете масляного фонаря, который принёс с собой волшебник. Прямо под ней располагалось крошечное окно, закрытое железной пластиной. Судя по всему, свет в камеру должен был попадать именно через это отверстие, но тюремщики посчитали, что заключённые подобной чести не достойны. Чертыхнувшись, он решительно отодвинул металлическую пластину в сторону и, подавшись вперёд, негромко позвал: - Мама? Папа? Ответа не последовало. - Мама? Папа? – громче проговорил Драко. – Это я. Мне позволили увидеться с вами и… - Убирайся, - проскрипел в ответ голос по ту сторону тяжёлой двери. – Прекрати меня мучить. Кажется, говорил отец, но Драко не взялся бы утверждать это наверняка. Обычно спокойный, нарочито растягивающий слова голос Люциуса Малфоя теперь напоминал скрип несмазанной телеги. - Вы, безусловно, можете войти к ним в камеру, - сообщил ему этим утром Кингсли Бруствер. – Сейчас Азкабан уже не тот, каким был раньше. Охранных заклятий стало больше, и они не позволят заключённым покинуть стены тюрьмы без разрешения Министерства. У нас нет проблем с безопасностью. Я только надеюсь, что вы не станете пытаться это проверить, мистер Малфой. В противном случае, на этаже, где мы держим ваших родителей, найдётся пустая камера и для вас. - Вы бы дорого отдали, чтобы вновь упрятать меня туда, не так ли, Министр? – холодно поинтересовался Драко. - Не льстите себе, - покачал головой Кингсли, даже не оторвав взгляда от пергамента, который он исписал почти полностью. – Вы может и носите эту метку, - он лениво указал пальцем на левую руку Драко, - но настоящим Пожирателем стать так и не смогли, следовательно, ваше заключение под стражу ровным счётом ничего не изменит. И вы слишком цените комфорт, чтобы променять блестящий особняк на камеру в Азкабане. Я предупредил вас лишь на тот случай, если вам вдруг захочется каким-то образом вызволить своих родителей из заточения. - Я уже смирился с их приговором, - ответил он, стараясь придать голосу равнодушия. - Вы вполне можете передумать, мистер Малфой, когда увидите родных через несколько часов, - министр, наконец, отложил в сторону перо и взглянул на Драко. Трудно сказать, чего было в этом взгляде больше: презрения или сочувствия, и если презрение бывший слизеринец мог ещё худо-бедно объяснить, то с сочувствием всё было несколько сложнее. - Вы хотите сказать, что с моими родителями… - Они живы, - ответил Кингсли. – Но Азкабан меняет людей. И далеко не всегда – в лучшую сторону. Вы всё увидите сами. Вот ваш пропуск. Дверь закрывается с другой стороны. Надеюсь, мы друг друга поняли. Слова министра до сих пор эхом звучали у него в ушах, а, потому, отпирая засов и распахивая тяжёлую железную дверь в камеру, где последние три года находился отец, Драко испытывал волнение, граничащее с паникой. Что предстанет перед его глазами? Предательское воображение уже рисовало ему картины, одна хуже другой, но ни одна из них в конечном итоге не смогла даже близко сравниться с тем, что обнаружил Драко, когда вошёл вовнутрь. Тьма перед его тусклым фонарём расступалась медленно и будто бы даже неохотно. Словно боясь обжечься, она трусливо пятилась в самый дальний угол камеры, где сидел прямо на грязном каменном полу совершенно незнакомый ему мужчина. Длинные белоснежные волосы, настоящая гордость Люциуса Малфоя, сейчас были укорочены почти вдвое. Не отрезаны ножницами, как сообразил Драко, а вырваны клочьями. Их покрывал такой толстый слой пыли и грязи, что они совершенно утратили свой изначальный оттенок и казались почти чёрными. Мужчина был одет в длинную сорочку, изорванную и изношенную до такой степени, что ткань почти не прикрывала исхудавшее тело и делала своего владельца похожим на приведение. Льдисто-серые глаза казались безжизненными и потухшими. Мужчина пытался закрыть лицо руками, щурясь от тусклого света масляного фонаря, но вместе с тем отчаянно боролся с неприятными ощущениями и старался рассмотреть незваного гостя. На впалых щеках, покрытых густой серебристой бородой, виднелись длинные зарубцевавшиеся порезы. Словно бы он пытался расцарапать собственное лицо в приступе гнева или паники. - Папа? – севшим вдруг голосом неуверенно позвал Драко. Неужели этот старик – действительно его отец? Может, Министр всё-таки ошибся? Они не виделись три года. Человек не может измениться до такой степени за столь короткий срок. Или может? В конце концов, дементоры оставили Азкабан чуть больше года назад. Похоже, они успели выпить из узника достаточно жизненных сил, прежде чем исчезли с острова навсегда. - Д-драко? – проскрежетал старец в углу, и сомнения волшебника улетучились. Никакой ошибки не было. Драко прошёл вглубь камеры и, водрузив фонарь на крошечную скамью, приблизился к своему отцу, глаза которого всё ещё не привыкли к свету. - Папа, это я, - мягко проговорил волшебник, присев перед ним на корточки. Он не представлял, что делать дальше. Обнять отца? Сказать, что рад его видеть? Обсудить погоду и последние новости? Что вообще полагается говорить в таких случаях? И как побороть это непонятно откуда возникшее смущение? - Ты, - после минутной паузы подтвердил отец. – Конечно, это ты. Он не встал, даже не попытался это сделать. Просто протянул руку с длинными костлявыми пальцами и неуверенно коснулся ею плеча своего сына. Глаза, покрасневшие от раздражения, вызванного неожиданным источником света, расширились от удивления. Словно Люциус не ожидал, что сможет по-настоящему коснуться его. - Настоящий, - хрипло пробормотал он. – Ты настоящий. - Да, папа, я настоящий. И я здесь, чтобы… Я просто хотел увидеть вас с мамой. И сказать вам… - Ты настоящий, - вновь повторил отец, и Драко умолк на полуслове. – Ты сделал то, что тебе было велено, Драко? - Прости, я не понимаю, о чём ты говоришь, - смотреть на отца становилось всё сложнее. К горлу вдруг подступил ком, и волшебнику захотелось провалиться сквозь землю. - Тёмный Лорд, - понизив голос до доверительного шёпота, пробормотал Люциус, - он велел тебе убить Дамблдора. Ты сделал это? Ты ведь пришёл спасти меня из этого страшного места, правда? Значит, ты сумел? Тёмный Лорд победил? Ответь мне, Драко. - Тёмный Лорд мёртв, отец. - Не лги мне. Тёмный Лорд бессмертен. Где твоя мать? Она сегодня не играла на фортепиано в гостиной, сказала, что у неё разболелась голова, но я знаю, что она тоже солгала мне. Она ушла. К Дамблдору. На сторону Ордена. Она предала меня. Вы оба меня предали. Люциус закрыл лицо руками, плечи его начали вздрагивать, и Драко услышал приглушённые рыдания. К такому бывший слизеринец оказался совсем не готов. Он ожидал увидеть отца истощённым и измождённым, ожидал даже найти в камере его останки, ожидал чего угодно, кроме этого. Похоже, три года в тюремной камере Азкабана не просто сломали Люциуса Малфоя, но и напрочь лишили его рассудка. Дементоры превосходно справились со своей задачей: выкачали из его отца всю радость, оставив в качестве прощального подарка только страшные воспоминания и тайные страхи. - Отец, - Драко предпринял ещё одну попытку и крепко сжал его плечо. – Отец, посмотри на меня! Люциус, помедлив, повиновался. Убрав от лица грязные ладони, он нерешительно повернул голову и взглянул на своего сына. По покрытым пылью щекам катились градом крупные прозрачные слезинки. Тонкие губы дрожали. Отец напоминал капризного ребёнка, наказанного родителями за шалость, а не взрослого мужчину, осуждённого на долгие десять лет за идеалы, которые он сам себе придумал. - Папа, - вновь проговорил Драко, стерев большими пальцами слёзы с холодных щёк Люциуса. – Папа, ты слышишь меня? – спросил он, почти не надеясь на успех. – Папа, это я, Драко. Я твой сын. Я пришёл к тебе, чтобы сказать, что… - он набрал в грудь побольше воздуха, - что я прощаю тебя. Прощаю тебя за то, что ты сделал со мной. С мамой. С собой. Прощаю тебя за то, что ты втянул нас во всё это. Прощаю тебя за то, что ты оказался не самым лучшим в мире отцом. И прошу прощения за то, что не смог оправдать твоих ожиданий. Я решил пойти по другой дороге. Выбрал свой собственный путь. Папа… Ты понимаешь меня? Люциус целую вечность смотрел ему в глаза. Слёзы по-прежнему катились по его щекам и терялись в густой серебристой бороде, но руки, исцарапанные и дрожащие, накрыли пальцы Драко и несильно сжали их. На краткий миг волшебнику почудилось, что он сумел достучаться до сознания отца, но это оказалось ошибкой. - Скажи своей матери, что я не приду к ужину, - пробормотал Люциус. – Сегодня мы отправляемся в Министерство за Пророчеством для Тёмного Лорда. Скажи ей, что скоро всё изменится. - Всё уже изменилось, - вздохнул Драко, отстранившись. – Только ты об этом уже никогда не узнаешь. На негнущихся ногах он, не говоря больше ни слова, покинул камеру отца, прихватив с собой фонарь. Его надежды на разговор по душам умерли за тяжёлой железной дверью вместе с остатками разума Люциуса Малфоя. И, возвращая на место засов, задвигая металлическую пластинку, через которую в камеру попадали крупицы света, Драко пытался понять, какие чувства вызвало в нём помешательство отца. Жалость? Сожаление? Отвращение, быть может? Он решительно направился в сторону, где, по словам тюремщика, находилась камера матери, с горечью осознавая один пренеприятный факт: безумие отца, то, во что он превратился, сидя в Азкабане, никак не задело Драко. Он не испытывал торжества мести, наблюдая за Люциусом. Не испытывал сочувствия. Не испытывал даже элементарной радости от встречи с человеком, который когда-то был для него образцом для подражания. Ему было всё равно. Может, этот бородатый обезумевший старик и носил гордое имя Люциуса Малфоя, но на самом деле не являлся им. Больше нет. Люциус Малфой умер в тот же день, когда погиб его повелитель. И ничто уже не могло изменить этого факта. *** Конец мая выдался жарким и суетливым. Получив от Гарри сову с известием о том, что Джинни со дня на день родит, Гермиона решила устроить себе небольшой отпуск и съездить на несколько недель в Лондон, чтобы разделить с лучшими друзьями счастливейшие моменты их жизни. «Я просто места себе не нахожу, - говорилось в письме, которое покоилось теперь возле раскрытого чемодана. Укладывая аккуратными стопками вещи и купленные для малыша и друзей подарки, Гермиона украдкой поглядывала на письмо и улыбалась. – Она удивительно спокойна, только напевает магловские песни всё время и утешает меня. Моя беременная жена утешает меня и просит не волноваться почём зря. Можешь в это поверить? Я был бы признателен тебе, если бы ты приехала сразу, как только сможешь. Ребёнок родится совсем скоро, и я не представляю, что со всем этим делать. Спрашивал совета у Рона, но, по-моему, у него в этом вопросе опыта ещё меньше, чем у меня. Он сказал, что самое главное, - это привыкнуть к крику. Дети действительно ужасно кричат, да? Рону виднее, у него в семье полно братьев и даже младшая сестра имеется. Она, к слову, передаёт тебе привет и просит не обращать внимания на всю ту чушь, которую я пишу, но ей не понять, что я сейчас чувствую». - О, определённо, - Гермиона возвела глаза к потолку и продолжила упаковывать гардероб. – Никакого сочувствия к нервозу будущего папаши. Надо будет отчитать Джинни за это при первой же встрече. Как думаешь, Глотик, получится из нашего Гарри хороший отец? Рыжий кот, которому был адресован вопрос, приоткрыл один глаз, мяукнул в ответ нечто невразумительное и вновь притворился меховой подушкой, развалившейся на подоконнике. - Вот и я думаю, что он зря переживает, - согласно кивнула Гермиона. Сказать по правде, последние несколько дней она и сама довольно сильно нервничала. Не по поводу скорого пополнения в семействе Поттеров, а… немного по другим причинам. С того дня, как незваный гость из Лондона вторгся в её кабинет и потребовал помощи в решении своих проблем, прошло уже две недели, и не было ещё ни часа, чтобы девушка не вспомнила об этом его внезапном визите. Не то чтобы с тех пор она зациклилась на его проблемах, но всё же не могла не признать: Малфою удалось поразить её до глубины души так, как до него не удавалось ещё никому. Всё, начиная от его неожиданного вторжения в её офис и заканчивая недвусмысленным намёком на какое-то подобие симпатии, которой он вдруг проникся к девушке, тревожило её и не позволяло выбросить из головы проклятого слизеринца. Она вновь и вновь возвращалась мыслями к тому, что увидела в Омуте Памяти, к тому, каким растерянным и одновременно несчастным выглядел волшебник, просивший у неё помощи, и не могла не признать, что её отношение к нему коренным образом изменилось. Изменилось лишь после того, как она узнала его с другой стороны. После того, как он позволил ей узнать его с другой стороны. «Как часто, - размышляла порой Гермиона, засиживаясь допоздна в своём кабинете, - мы берёмся судить людей, которых совершенно не знаем. А ведь, если как следует пораскинуть мозгами, можно хотя бы на минуту задуматься о том, почему человек поступил так, а не иначе. Потому что за каждым поступком, который мы совершаем в настоящем, стоит причина, которая кроется в нашем прошлом. Но у нас совсем нет времени или желания поразмыслить об этом. Мы рубим с плеча, отвечаем агрессией на агрессию, порождая новую порцию вражды и ненависти. Мы думаем только о себе любимых, не заботясь о чувствах других людей, в результате чего чувства перестают что-то значить. Ничего больше не имеет значения, кроме уязвлённого самолюбия. Но что если нашим обидчикам любовь требуется ничуть не меньше, чем нам? Что если хоть раз попробовать ответить на зло добром? Может, порочный круг разорвётся?» Ей вдруг вспомнился тёплый летний вечер на шестом курсе, когда она тайком от своих друзей пробралась в больничное крыло, чтобы навестить своего заклятого врага. - Вам нездоровится, мисс Грейнджер? – устало спросила появившаяся из-за высокой белой ширмы мадам Помфри, когда девушка негромко притворила за собой дверь. - Нет, - быстро ответила Гермиона, - то есть да. - Простите, у меня выдался тяжёлый день, не могли бы вы выражаться чуточку яснее, чтобы я могла понять вас? – попросила школьная медсестра. - Да, конечно, - виновато пробормотала Гермиона. – Мне хотелось бы попросить у вас какое-нибудь успокоительное. Знаете, я в последнее время очень плохо сплю и сильно нервничаю из-за контрольных. Ну, вы понимаете, да? - Безусловно, - вздохнула мадам Помфри. – Вы не первая, кто обратился ко мне с подобной проблемой, мисс Грейнджер. Подождите несколько минут, я только схожу за зельем. Она скрылась за дверью, а Гермиона, плохо понимая, что и зачем делает, приблизилась к ширме, за которой стояла единственная занятая в больничном крыле кровать. Он был без сознания. Или, скорее всего, спал. Грудь его мерно вздымалась и опускалась, тело было расслаблено. Лицо спокойное, губы слегка приоткрыты и не кривятся в привычной злой усмешке. Обычный юноша. Ничем не отличающийся от сверстников. Едва ли способный совершить что-то ужасное. На руках и шее виднелись неглубокие порезы, оставленные, судя по всему, заклятьем Гарри, но Гермиона не сомневалась, что к утру они исчезнут окончательно. Даже думать не хотелось о том, что было бы, не появись в том злосчастном туалете профессор Снейп. В этот момент она так разозлилась на лучшего друга за то, что он поступил опрометчиво и безответственно, что не сразу заметила, как слизеринец пошевелился и открыл глаза. Стоило, наверное, убежать отсюда, но было уже поздно: Малфой успел её заметить. - Грейнджер? Мне снится кошмар, или это взаправду? - Ты не спишь, - холодно сообщила девушка. Она действительно прониклась к нему сочувствием? Вот же идиотка. - Тогда чего ты сюда притащилась? Пришла добить меня? – хрипло поинтересовался он, не без труда скрыв удивление, вызванное присутствием в палате Гермионы. – Поттеру помочь захотела? Ну, давай. Смотри, я безоружен. - Для смертельно раненого ты подозрительно разговорчив, - фыркнула Гермиона. - Если бы не профессор Снейп… - Я лишь хотела сказать, что Гарри не собирался… Он не знал, что делает. - Так ты его… как там у вас, маглов, говорят? Адвокат? Адвокат дьявола, да? - Это не правда. - Вот ваше зелье, мисс Грейнджер, вы… - мадам Помфри появилась совершенно некстати. Или наоборот – кстати, это с какой стороны посмотреть. Увидев очнувшегося Малфоя, она тут же вручила Гермионе склянку с зельем и поспешно приблизилась к кровати своего пациента. - Как вы себя чувствуете, мистер Малфой? – встревоженно поинтересовалась она. – Я обработала ваши раны бадьяном, но, боюсь, какое-то время они всё-таки будут болеть. - Мадам Помфри, - умирающим голосом проговорил слизеринец, - не могли бы вы попросить мисс Грейнджер уйти? Глядя на неё, я вновь вспоминаю, через что мне пришлось пройти по вине её приятеля, и мои раны начинают болеть особенно сильно. - Мисс Грейнджер, - обернулась к ней медсестра. – Вам уже пора. - Да, конечно, - кивнула девушка, уже пожалевшая о своём решении справиться о здоровье этого хама. – Но не могли бы вы дать мистеру Малфою побольше сонного зелья? - Зачем это? - Видите ли, мадам Помфри, - глядя в глаза слизеринцу, ответила Гермиона, - когда Малфой спит, он похож на порядочного человека. И не скажешь даже, что в бодрствующем состоянии это редкостный засранец. - Мисс Грейнджер! – с укором воскликнула мадам Помфри. – Немедленно покиньте больничное крыло и не смейте впредь так грязно выражаться в моём присутствии! - Извините, - ответила Гермиона. – Больше не буду. Теперь эти воспоминания вызывали лишь улыбку, но девушка вдруг поймала себя на мысли, что уже тогда, на шестом курсе, прекратила относиться к Малфою как к врагу. Им нередко приходилось оказываться друг с другом наедине. Они частенько сталкивались, невольно открываясь друг другу больше, чем когда-либо. Он по-прежнему частенько раздражал её и доводил до белого каления, но не потому, что вёл себя по-свински, а скорее потому, что всеми силами пытался продемонстрировать ей, какое он чудовище. Играл в какую-то понятную одному ему игру, совершенно не объяснив девушке правил. То подпускал её к себе ближе, чем кого-либо из своих друзей, то наоборот – демонстрировал свою к ней неприязнь. Но как бы то ни было, чёртов слизеринец действительно оказался прав. Шестой курс и в самом деле многое изменил между ними, и нужно было быть полной идиоткой, чтобы не придать этому значения. Годом позже, когда она, Гарри и Рон попали в плен к егерям и очутились в поместье Малфоев, именно Драко, знавший всех троих лучше, чем остальные собравшиеся в просторном зале особняка волшебники, отказался признаваться родным, что узнал давних недругов. Вообще-то, Гермиона старалась не вспоминать о том, через что ей довелось пройти по вине Беллатрисы Лестрейндж, но теперь, воскрешая в памяти ужасные мгновения и адскую боль от жестоких пыток безумной ведьмы, она вновь и вновь видела перед мысленным взором лицо своего старого врага. Он смотрел на неё без прежней неприязни. В его взгляде, когда тётушка Белла вырезала на руке Гермионы мерзкое слово, не было торжества или удовлетворения. Там был страх и что-то ещё, не поддающееся объяснению. Она лежала на полу, истекающая кровью из глубоких порезов на руке, измождённая пытками Беллатрисы, и пока сознание её медленно, но верно угасало, там вертелась одна-единственная мысль, вытеснившая все остальные: почему он не сказал им? Почему?.. «Да потому, - думала теперь про себя Гермиона, - что он не желал мне и моим друзьям смерти. Никогда не желал. Ему хотелось доказать, что он ничуть не хуже, а то и лучше нас. Ему хотелось самоутвердиться и покрасоваться, но не убивать. А это значит, что у Драко Малфоя действительно есть сердце. И оно вовсе не такое уж и чёрное, как мы всегда думали. Почему мне потребовалось столько лет, чтобы окончательно убедиться в этом?» Укладывая в чемодан последнюю стопку чистых блузок, она твёрдо решила, что во время своего визита в Лондон непременно навестит старинный особняк, в котором проживал Малфой. Письма письмами, но есть слова, которые должны быть сказаны друг другу лично. Даже если эти слова – всего лишь благодарность. Обычная, человеческая благодарность. *** Она выглядела не намного лучше отца. Бледная, исхудавшая, слабая. От былой красоты почти ничего не осталось. Но это было не важно. Не имело никакого значения. Потому что едва он вошёл в её мрачную пыльную камеру, она бросилась ему на шею и заключила в объятия. Она плакала. Горько и одновременно с этим радостно. Она гладила его волосы, бормотала какие-то бессвязные фразы, и неустанно повторяла: «Мой мальчик. Мой дорогой мальчик. Я так боялась, что никогда больше не увижу тебя». Так странно было видеть её здесь. Она, леди до мозга костей, была в этой камере совершенно не к месту. И сердце его обливалось кровью, когда он думал о том, что должен будет оставить её тут на долгие годы заключения в кромешной удушающей тьме. Министр оказался прав: чертовски трудно было удержаться от того, чтобы не наплевать на все правила и запреты, и забрать её отсюда. Но, словно угадав его мысли, она отстранилась и, взяв сына за плечи, едва заметно покачала головой. - Не наделай глупостей, Драко. Я не переживу, если тебя посадят в соседнюю камеру. Ты не представляешь, как это больно – смотреть на твоего отца в те редкие минуты, когда нам дозволено выйти наружу. Видеть его, но не иметь возможности даже дотронуться. Даже парой фраз обменяться. Драко, помедлив, кивнул. Это действительно убило бы её. Он не хотел её потерять. Ни за что на свете. - Отец, - хрипло пробормотал он, - лишился рассудка. - Я знаю, - ответила Нарцисса, взяв его лицо в свои ладони, - знаю. Но это неважно. Главное, что он жив. Однажды мы выберемся отсюда, и покажем его лучшим лекарям. Правда ведь? Драко не хотел говорить ей о том, что Люциус едва ли доживёт до своего освобождения, но мама выглядела такой несчастной, что он не осмелился возразить ей. - Конечно, - прижав её к себе, сказал он. – Конечно. Они говорили час, или даже больше часа. Говорили о том, как сложилась его жизнь после их ареста, как пережила эти три года мать. Говорили обо всём на свете и не могли наговориться. Несколько раз дежурный на втором этаже волшебник вежливо приоткрывал дверь в камеру и напоминал им о том, что время их подходит к концу, но ни Драко, ни Нарцисса не обращали на него внимания. Она слушала рассказ сына, ни на минуту не выпуская его пальцы из своих прохладных рук, и в глазах её блестели слёзы. - Когда вокруг меня сгустилась тьма, - пробормотала она, едва Драко умолк, - когда я ощутила присутствие дементоров, только мысли о тебе помогли мне не сойти с ума. Каждый день, каждую минуту они заставляли меня переживать самые жуткие моменты из моей прошлой жизни, но не могли навредить мне. Ты стал для меня щитом. Своего рода Патронусом, который помог мне выжить, когда мне сильнее, чем прежде начинало казаться, что ничего кроме этой ужасной тьмы не существует. И, несмотря на то, что я так давно не видела тебя, не слышала твой голос, ни держала тебя за руку, я ни секунды не прекращала помнить о тебе. - Как и я о тебе, мама, - едва слышно ответил он, опустив взгляд. - И оттого мне вдвойне обидно, что ты решил что-то утаить от меня. Твои достижения в области алхимии, твои пожертвования фонду, твои успешно сданные экзамены по ЖАБА – не могут не радовать. Но почему у меня такое чувство, будто ты сообщаешь мне обо всём, кроме того, что важно для тебя на самом деле? Что-то произошло, не так ли? Имел ли смысл лгать ей? Драко пришёл сюда не для того, чтобы хвастаться ничего не значащими статьями в журналах с его колдографиями на обложках. Но где же найти сил и смелости, чтобы признаться матери в самом сокровенном? И хватит ли у него мужества выдержать потом её укоризненный взгляд? Однако Нарцисса сама избавила его от сомнений. - Как её зовут? – тихо проговорила она, коснувшись ладонью его щеки. - Её? – переспросил Драко, нервно сглотнув. - Девушку, из-за которой ты так изменился. Может, для тебя перемены и незаметны, но мне они слишком отчётливо видны. Ты сообщаешь мне о своих успехах с таким видом, будто тебя самого они ни капли не радуют. Что-то или кто-то всецело занимает твои мысли, и мне хочется понять, в чём дело. Я знаю её? Она чистокровная или полукровка? - Всё не так, - хрипло ответил волшебник. – Не так. Она не чистокровная. И не полукровка. Но да, мама, ты её знаешь. И между нами нет ничего такого. Совсем ничего, правда. Просто она помогла мне. Открыла мне глаза. Нарцисса внимательно слушала его, но по лицу её трудно было понять, что она думает об этой таинственной особе. Драко же не мог найти в себе смелости заглянуть ей в глаза, а потому продолжал говорить, рассматривая паука в углу камеры. Он чувствовал, что если не скажет этого сейчас, то едва ли сможет решиться сказать вообще когда-нибудь. - Я понял, что меня больше не интересует чистота крови. Меня не интересуют связи в Министерстве, благодаря которым наша семья всегда пользовалась особыми привилегиями. Меня не интересует золото. Я не хочу идти по стопам отца. Я не хочу, чтобы люди шептались у меня за спиной и показывали пальцем. «Смотрите, это он, Малфой-младший. Лишь чудом избежавший Азкабана». Я не хочу, чтобы моё имя связывали с Пожирателями смерти. И если бы я только мог, я с превеликим удовольствием избавился бы от этого, - он подвернул рукав рубашки и показал матери свою метку. Нарцисса с минуту смотрела на него. Потом спрятала уродливую отметину на его руке под тканью рубашки, обхватила лицо сына обеими ладонями и легонько прижалась губами к его лбу. - Ты теперь не сможешь мной гордиться, - очень тихо произнёс он. - Почему же? – спросила мама. – Думаешь, я стану любить тебя меньше, узнав, что ты решил пойти по жизни своей собственной дорогой? Думаешь, отец отказался бы от тебя, если бы узнал об этом? - Если честно, именно так я и думал. - Ты своими глазами видел, к чему привели нас с Люциусом его мечты об идеальном мире. Я никогда не поощряла эти безумные идеи, но никогда и не возражала ему. И вот где мы теперь оказались. Я совсем не хочу такой же участи и для тебя. Он, наконец, нашёл в себе силы заглянуть в глаза матери. Она едва заметно улыбалась ему, и Драко вдруг почувствовал, как камень, месяцами сдавливающий его горло, рассыпался горсткой пыли. Исчез, будто его никогда и не было. Драко прижал женщину к себе и зарылся руками в её поседевшие волосы. - Если я скажу тебе, что девушку, которая так повлияла на меня, зовут Гермиона Грейнджер, ты не передумаешь? Не перестанешь меня любить? – пробормотал он. Нарцисса напряглась всего на несколько мгновений, но когда она заговорила, в её голосе не было льда и неприязни. - Пожалуй, мне понадобится немного времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Хотя, если уж на то пошло, всё, что есть у меня в моём теперешнем положении – это время. Думаю, я смогу смириться с тем, что мой сын влюбился в… лучшую подружку Поттера. - Я не влюбился в неё, - запротестовал Драко. – Просто она помогла мне разобраться во всём этом. Нарцисса отстранилась. Погладила его щёки большими пальцами и грустно улыбнулась. - Ну, разумеется, - кивнула она. – Именно так я и подумала.