Save me

А если там, под сердцем – лёд, То почему так больно жжёт? Не потому ли, что у льда Сестра – кипящая вода, Которой полон небосвод? Зима приходит за теплом, В горячих пальцах – снежный ком И никаким неверным снам Не замести дороги нам В ночь под невидимым крылом. Ничего не останется от нас, Нам останемся, может быть, только мы. И крылатое бьётся пламя между нами, Как любовь во время зимы.

Мельница, "Любовь во время зимы"

- Знаете, мистер Малфой, на улице сегодня теплее обычного. И это в конце октября! Птиц в городе, конечно, почти не видно и не слышно, но зато по скамьям и залитым солнечным светом тротуарам греются пушистые коты и собаки. Листья красиво кружатся в воздухе, подхваченные лёгким ветерком, и неспешно падают на землю, выстилая её пёстрым ковром. Небо похоже на только что распустившуюся незабудку и даже глазам больно смотреть на эту бесконечную бескрайнюю синеву. Я знаю, вы почти не можете это видеть, но можете чувствовать. Уверена, что всё ещё можете. Она сидела у изголовья его постели и смотрела в распахнутое настежь окно, где стоял тёплый солнечный осенний день. Все шторы в палате были раздвинуты, и в столбиках лившегося из окон света были видны танцующие пылинки. Шёл девятый день её пребывания здесь. Еще в Париже ей довелось познакомиться с пожилым профессором, который, подобно ей самой увлекался не только волшебной медициной, но и магловской психологией, и порой применял в своей врачебной практике необычную методику. Профессор любил действовать, как он сам говорил: «A contrario», то есть от противного. Его методика очень полюбилась Гермионе, и ей показалось весьма уместным применить её здесь. Поэтому палата пребывавшего долгое время в кромешной тьме бывшего заключенного тонула в солнечном свете. По той же причине она старалась постоянно говорить с ним, чтобы он больше не чувствовал себя одиноким, как это было в тюремной камере. И, разумеется, говорить только о хорошем, приятном, светлом, чтобы помочь ему избавиться от тьмы, которая прочно поселилась в его душе. Замысел Гермионы был в том, чтобы избавить Малфоя — старшего от терзавших его воспоминаний, которые, как была убеждена девушка, сделали мужчину своим узником. Он словно был окружен коконом из страшных образов, из которого не мог выбраться. И девушке казалось, что если она попробует разрушить эту ментальную клетку, ему станет лучше. Хотя бы на какое-то время. Этим она и занималась здесь всё это время, отпаивая его успокаивающими настойками, произнося заклинания, призванные расслабить человека и прояснить его рассудок, болтая о всякой ерунде и наконец стараясь избавить мужчину от воспоминаний, которые его мучили. На столе возле кровати поблёскивая боками, покрытыми символами и неизвестными письменами, стоял Омут памяти. В серебристой газообразной субстанции над ним кружились крошечные вихри, на дне мелькали тёмные силуэты отнятых у Малфоя — старшего воспоминаний. Извлекать мысли без ведома их владельца было трудно и почти бесполезно. Для того, чтобы добиться желаемого эффекта, девушке приходилось буквально «настраиваться» на мужчину, как на радиоволну в магловском приёмнике. Она прижимала ладони к его вискам, становясь своего рода эмпатом, и пыталась разобраться в голове своего пациента, отдавая этому занятию почти все свои силы. После таких процедур Гермиона чувствовала себя выжатым лимоном и порой проваливалась в сон прямо в палате, подложив под голову руки или талмуды, которые неизменно возила с собой. Такой её и застал Драко однажды вечером. Он отсутствовал в городе почти две недели и понятия не имел о том, что матери пришло в голову пригласить девушку в качестве целителя для её безнадёжно больного мужа. Драко вошёл в палату медленно и словно бы даже нехотя, пытаясь всеми силами оттянуть момент встречи с отцом, но замер посреди комнаты, увидев девушку. Она полусидела на полу, прислонившись головой к кровати и, похоже, дремала. Отец тоже спал, и бывшему слизеринцу почудилось, будто лицо его впервые за долгое время расслабилось. Словно кошмары оставили мужчину на какое-то время. - Это ты, Белла? - пробормотала Гермиона, не открывая глаз. Видимо, она даже сквозь дрему услышала шаги и приняла его за дежурную ведьму. - Не совсем, - тихо ответил Драко. Надо отдать ей должное, она не вскочила, словно ужаленная и не выбежала из палаты, едва узнала его. Разве что привстала и попыталась пригладить растрепавшиеся волосы, хотя получилось не очень удачно. - У меня два вопроса, - произнёс Драко, отмечая про себя её болезненную бледность, круги под глазами и усталость, которая, казалось, давила на плечи девушки. - Первый, - он прошел в палату, на ходу развязывая длинный изумрудно зелёный шарф. - Какого черта, Грейнджер? Хотя… - шарф так и остался перекинутым через его шею, - пожалуй, других вопросов у меня нет. Он присел на свободный стул, закинув ногу на ногу, и внимательно посмотрел на девушку. - Твоя мать написала мне. Попросила помочь в лечении твоего отца. Если твой вопрос подразумевал под собой причину моего пребывания здесь, - слова давались ей с трудом, потому что сил даже держать глаза открытыми почти не было. - Всё страньше и страньше, - пробормотал Драко. - Я еще поговорю с ней об этом. Ну а ты-то? Вот так всё бросила и примчалась спасать очередного Малфоя? Или по мне соскучилась? Знаешь, после того, что… Грейнджер? Мерлин, - последние слова он почти прорычал, потому что в этот момент девушка потеряла сознание. *** Она всё падала и падала куда-то в пустоту, словно Алиса, провалившаяся в кроличью нору, и никак не могла остановиться. Вокруг было темно, но Гермионе чудилось, будто она ощущает на себе чей-то пристальный взгляд. Или это сама тьма смотрела на неё? Порой ей слышались голоса. Нечёткие, словно кто-то едва приоткрыл дверь в шумную комнату и тут же снова запер её. - Переутомление, мистер… - Ей нужна по… - Мы всё… Потом всё затихало, и падение продолжалось. В другой раз Гермиона слышала ещё более странные обрывки разговора. - Вернись, - говорил смутно знакомый голос. Откуда она могла его знать? Он странно беспокоил её, тревожил, но одновременно с этим приятно волновал. - Ты нужна мне, - вновь проговорил голос, а после всё снова стихло. Голоса больше не прорывались сквозь обнимающую её тишину, но падение прекратилось, едва девушка ощутила прохладное прикосновение чьей-то ладони к своему лбу. Кто-то легко дотронулся до неё, убрал прилипшие к лицу волосы и подарил её горячей коже спасительную прохладу. Дышать сразу стало проще. Мир перестал стремительно вращаться, бездна, утягивавшая её на дно, отступила. Когда ей удалось, наконец, открыть глаза, яркий свет ослепил девушку, и веки снова пришлось сомкнуть. Однако её попытка не осталась незамеченной. Щёк и шеи коснулись чьи-то руки, тёплые и приятные на ощупь. Повеяло ароматом цветов и персиков, и перед мысленным взором Гермионы появилось знакомое лицо в обрамление длинных рыжих волос. - Джинни, - хриплым после длительного забвения голосом проговорила она. - Это действительно ты, или я ещё сплю? - Действительно я, - в голосе подруги ощущалась улыбка. - А вот тебя я, признаюсь, едва узнала. Кожа да кости, круги под глазами, разве можно доводить себя до такого состояния, Гермиона? Почему, заботясь о других, ты пренебрегаешь собой? Джинни говорила мягко, но в её интонации сквозило плохо скрываемое осуждение и недовольство. Гермиона не ответила. Мысли никак не хотели собираться в кучу, в теле ощущалась чудовищная слабость, но вместе с тем на задворках сознания её совершенно точно что-то беспокоило. Или кто-то? Сказать наверняка было трудно. - Что… - она прочистила горло, - что я здесь делаю? И где… это здесь? Гермиона не смотрела на подругу, так как всё ещё боялась открыть глаза, но отчётливо услышала её вздох. Судя по шороху ткани, Джинни удобнее устроилась на стуле и расправила складки своего платья, похоже, нервничая. - Три дня назад мы с Гарри получили сову из больницы. Письмо пришло от Малфоя-младшего и, признаюсь, я поначалу хотела его выбросить, даже не читая, но Гарри мне помешал. Сказал, что если сам Малфой решил написать нам, значит случилось что-то по-настоящему важное. Так мы узнали о том, что ты потеряла сознание, занимаясь лечением его разлюбезного папаши, и у тебя началось что-то вроде лихорадки. Разумеется, мы тотчас же отправились сюда, и, разумеется, нас сразу пропустили, хотя пояснили, что ты не пришла в себя и лучше тебя не тревожить. И тогда я осталась здесь, в палате, с тобой, а Гарри пошёл выяснять у владельца этого… заведения… В общем, я не знаю, о чём они говорили, но Гарри после этого разговора выглядел, мягко скажем, не добрым. Малфоя я встретила только раз, и он показался мне еще более бледным, чем обычно. Хотелось бы надеяться, что всё же совесть замучила. Хотя, я сомневаюсь, что она у него есть. - Джинни, - мягко, но твёрдо перебила девушку Гермиона, - пожалуйста, хватит. Он тут не причём. Я приехала добровольно. Он даже не знал о моём визите. Сил говорить почти не было, но слушать возмущения подруги не хотелось. - Меня пригласила его мать. Люциус… он умирает. И ей казалось, что я смогу ему помочь. Он… - Гермиона… - Нет, не нужно. Я знаю, что ты хочешь сказать, но это было полностью моё решение. Мне действительно хотелось... - Гермиона, Люциус умер этой ночью. Что? Нет. Как же так? Ей только начало казаться, что у неё всё получится. Неужели её методика не оправдала себя? Ощущение было таким, будто её окунули в ледяную воду и не дают вдохнуть свежего воздуха. В груди стало тесно и жарко, и отчего-то защипало в уголках глаз. - Мне жаль, - продолжила Джинни совершенно будничным тоном, - но всё было напрасно. *** Небо, затянутое свинцовыми тучами с самого утра, давило на плечи. Казалось, оно вот-вот рухнет на землю, и миру придёт конец. Шёл не дождь даже — противная мелкая морось, но находиться на улице в такую погоду было крайне неприятно. Находиться в такую погоду здесь было неприятно вдвойне, но выбора ему не оставили. Драко стоял рядом с матерью, вынужденный выслушивать бесконечный поток лживых и лицемерных слов, и вглядывался в лицо человека, который когда-то был для него всем, а теперь лежал в дубовом лакированном гробу в окружении белоснежных нарциссов, аромат которых он так любил при жизни. Мать не плакала, и только он один знал, чего ей это стоило. Она держалась за его руку, сжимая в кулаки затянутые черной кожей ладони, и внимательно слушала прощальные речи «друзей семьи», некоторых членов министерства, которые позволили себе явиться на прощание с бывшим узником тюрьмы Азкабан, несмотря на явное неодобрение их коллег, и прочих важных шишек, которые порой заглядывали на званые обеды и ужины в поместье Малфоев в былые времена. Прийти сюда всех этих людей вынудила банальная формальность. Если у семьи Малфой и были друзья, часть их осталась в Азкабане, а другая часть сгинула во время последней магической войны. Впрочем, Драко было откровенно наплевать на всех собравшихся здесь волшебников. Он не верил ни единому их слову, и это абсолютно не волновало его. Все его мысли сейчас занимало другое: попытка понять, что он чувствует и чувствует ли что-нибудь вообще, прощаясь с отцом, которого уже никогда не вернуть. Перед глазами мелькали образы из давнего прошлого и ночь, когда Люциуса не стало. Это была третья ночь, которую Драко провёл в своей больнице, третья ночь, что Грейнджер провела там в качестве пациента. Порой он заходил справляться о её здоровье, порой просил целителей покинуть палату, чтобы побыть с ней наедине, порой запирался в своём кабинете и долго пил огневиски, почти не ощущая его вкуса и даже не пьянея. Мать всё это время не отходила от отца, и тем вечером она послала за Драко дежурную ведьму, потому что впервые за последние несколько месяцев Люциус посмотрел на неё вполне осознанным взглядом. - Он… - пробормотал Драко, опустившись на колени рядом с Нарциссой, которая крепко держала мужа за руку. - Пришёл в себя? Нарцисса не ответила, но Драко и сам всё понял. Его отец медленно переводил взгляд с жены на сына и молчал. Шевелиться он почти не мог, но его длинные пальцы едва заметно поглаживали руку женщины. - Ты нас слышишь? - почему-то хриплым голосом спросил Драко, ощутивший в горле ком. Веки отца сомкнулись на какое-то время. Видимо, это означало «да». - Всё будет хорошо, - Драко знал, что Нарцисса сама не верит своим словам, но не спорил с ней. На какое-то короткое мгновение ему захотелось представить, что так и будет. Картина была по-настоящему привлекательной: в доме светло и пахнет цветами. Отец курит трубку и читает свежую газету, мать распоряжается насчет ужина, и шелест её платья, когда она ходит по дому, приятно ласкает слух. Потом она садится за своё фортепиано и играет, играет, играет, наполняя комнаты особняка звуками осени, весны, жизнью и теплом. И не было в их жизни войны. И не знали они Волан-де-Морта. И всё было хорошо. Видение растаяло, уступив место реальности. Нарцисса сидела на больничной койке, склонившись над мужем и, похоже, пыталась расслышать, что он говорил ей. Драко не слышал его голоса, но видел, как медленно шевелятся его губы. Люциус сказал всего одно слово, на большее у него не хватило сил. «Прости». Будто это могло что-то изменить. Драко почти ненавидел его в тот момент, одновременно с этим жадно прислушиваясь, надеясь, что отец скажет что-то ещё. Но он не сказал. Не мог. Вновь закрыл глаза, повернув голову к окну, за которым ярко мерцали звёзды. Через несколько минут его дыхание стало медленным и размеренным, ещё через час замедлилось сердцебиение, а около полуночи остановилось вовсе. Это был последний раз, когда Драко видел свою мать плачущей. Больше с той ночи она не проронила ни слезинки. - Нам всем будет ужасно не хватать нашего друга Люциуса, который всю свою жизнь был меценатом и совершил немало добрых… Драко смотрел на отца и понимал, что всё ещё ничего не чувствует. Боль от утраты так и не наступила. Внутри было пусто, словно пропасть разверзлась. Ни горечи, ни тоски, ни сожаления — ничего. Поэтому когда настал его черёд произносить речь, Драко не нашёл в себе силы посмотреть ни на мать, ни на собравшихся на кладбище «друзей семьи», он молча обошёл гроб на негнущихся ногах, встал у изголовья, и принялся монотонно озвучивать заученные заранее фразы, мечтая только об одном — уйти отсюда как можно скорее. Взгляд его блуждал между надгробий и деревьев, которые тянули длинные ветви к могилам и словно слёзы роняли на землю пожелтевшие листья. Даже природа могла скорбеть, а он — нет. В какой-то момент его внимание привлекла одинокая женская фигура, которая стояла под дальним клёном и не пыталась подойти ближе. Даже издалека он узнал её. Зачем она пришла? Слова как-то разом забылись, Драко запнулся и, опустив голову, вернулся к матери. Конечно, никто не смог его осудить: все решили, что волшебник горько переживает утрату отца. Только Нарцисса поняла, что что-то не так. - Здесь Грейнджер, - тихо произнёс он, когда женщина вопросительно посмотрела на него. - Это я её позвала, - помолчав, ответила Нарцисса. - Она… немало сделала, чтобы Люциус… Впрочем, я рада, что она не подошла к нам. Он был для неё лишь пациентом. Девчонка не смогла бы сказать о нём ничего по-настоящему хорошего. А лицемерия здесь сегодня было предостаточно. Нет, - она удержала его, видимо, почувствовав, что сын хочет обернуться. - Не сейчас. Не здесь. Сделай хотя бы вид, что смерть отца расстроила тебя. - Мама. - Я не сужу тебя. Я не понимаю, но не сужу. Однако он заслужил немного твоего внимания. Он любил тебя, Драко. Больше всего на свете. - Разве? - горько усмехнулся Драко. - Я знаю, о чём говорю. Драко всё же повиновался. Когда всё закончилось, Грейнджер на кладбище уже не было. *** Она пришла к нему сама. Через несколько дней после похорон. Постучала, когда за окном уже стемнело, и, получив в ответ лаконичное «да», вошла, в кабинет, прикрыв за собой дверь. На ней был тёмный плащ и сапожки, видимо, девушка собиралась покинуть больницу. Сегодня она выглядела уже почти здоровой. Кожа не казалась мертвенно-бледной, на щеках алел едва заметный румянец. - Подумала, что уйти, не попрощавшись, - моветон, - девушка прошла в центр комнаты и замерла, видимо, не представляя, что делать и говорить дальше. - Правда? Мне показалось, что для тебя это в порядке вещей. Драко отвёл взгляд, сделав вид, что увлечен бумагами на своём столе. Неловкое молчание длилось вечность, а может даже дольше вечности. Гермиона не выдержала первой. - Мои соболезнования насчет твоего отца. Не знаю, почему я решила, что смогу помочь ему. Но я правда старалась. И сделала всё, что смогла. Нарцисса… твоя мать, сказала мне, что перед смертью он ненадолго пришёл в себя, но я сомневаюсь, что в этом моя заслуга. Иногда такое случается… Не всегда понятно почему. Болезнь отступает, и кажется, что кризис миновал, но… Прости, что говорю об этом. Она опустила взгляд. - Я уезжаю сегодня. Надеюсь, ты сможешь… - Молчи, - наконец, произнёс он, впервые за последние несколько дней ощутив внутри волну ярости, злости и чего-то еще. - Молчи, Грейнджер. И без твоих слов мне тошно. Драко встал, рывком отодвинув стул, который врезался в стену и перевернулся с громким треском, после чего в два шага сократив расстояние между собой и девушкой, он схватил её за плечи и несильно встряхнул. - Уезжай. Уезжай! Сейчас. Сию минуту. Я не хочу больше видеть тебя. Никогда. Слышишь? Он был похож на безумного в этот момент. Широко распахнутые глаза, приоткрытые губы. Ей бы испугаться. Но она совсем его не боялась. И даже более того — понимала его чувства. - Чего ты молчишь? - прорычал он. - Ну. Давай. Оттолкни меня. Ударь заклятьем. Уйди, хлопнув дверью, в конце концов. Почему ты всё ещё здесь, Грейнджер? - Потому что тебе больно, - тихо ответила девушка. – Как бы ты ни пытался отрицать это, но ты любил своего отца. - Думаешь, что самая умная? - он сузил глаза и крепче сжал её плечи. - Думаешь, покопалась в моей голове и знаешь меня лучше, чем я знаю себя? Ни хрена ты не знаешь, Грейнджер. Мне не бывает больно. Мне абсолютно всё равно. Он сам оттолкнул её и, отвернувшись, подошел к столу, налил себе огневиски в стакан и залпом осушил его. - Ты всё ещё здесь? - Драко потянулся за новой порцией, но её руки схватили бутылку раньше и буквально выдернули у него из под носа. - Хватит, мы еще в прошлый раз выяснили, что это не выход. Драко обернулся. - Отдай, - его тон стал угрожающим. - Иначе ты пожалеешь. Клянусь тебе. - Нет, - девушка открыла окно и вылила содержимое бутылки на улицу. - Пора бы тебе уяснить, что я тебя не боюсь. И что ты ничего мне не сделаешь. А знаешь, почему? Потому что ты не чудовище. Я говорила это раньше. И могу повторить еще сотню раз. Его взгляд стал злым. Он приблизился к девушке, выхватил пустую бутылку у неё из рук и швырнул её в стену. Звон стекла на мгновение оглушил Гермиону, но она даже глазом не моргнула. - Я бы убил тебя сейчас, - пробормотал Драко, схватив её за шею. - Я бы придушил тебя с превеликим удовольствием. Мерлин, ты не представляешь, как сильно мне хочется сделать это с тобой. Мисс всезнайка, для которой люди — открытые книги, а книги ценнее людей. Ты, - прорычал он ей на ухо, подавшись вперёд, - не сможешь сделать больно мне. А вот я тебе — охотно. - Неужели? - она не пыталась отстраниться. - А ведь еще совсем недавно ты сидел у моей больничной койки и говорил, как сильно я нужна тебе. Драко отпрянул. Её слова обожгли его, словно пощечина. - Думал, я не узнаю? Твоё прикосновение вытянуло меня из бездны, в которую я падала. А твои слова вдохнули в меня жизнь. Не знаю, как и почему это произошло, действительно не знаю. Но факт остаётся фактом. Она отстранилась, мягко высвободившись из его хватки, но не ушла. Прошлась по кабинету, изучая его обстановку, задержала взгляд на наградах и благодарностях в серебряных рамах, которые висели на стене за его креслом, коснулась пальцами полированной столешницы и, в конце концов, обернулась. Он следил за её движениями с жадностью голодного зверя, при этом не двигался сам. Ждал. - Иногда я спрашиваю себя: в какой момент я вдруг позволила тебе ворваться в мою жизнь подобно урагану, сметающему всё на своём пути? Может, виной тому жалость? Мне захотелось утешить тебя, когда твой мир рушился, хоронил тебя под своими обломками? Или попытка что-то доказать тебе? Смотри, мальчик-который-меня-презирал, я чего-то стою! Или комплекс… бога? Я решила, будто могу влиять на чьи-то жизни, могу давать советы, могу судить, могу помогать или нет… Не знаю. Правда не знаю. Какой бы ни была эта игра, я проиграла в любом случае. Моих знаний и способностей оказалось недостаточно для того, чтобы спасти твоего отца. Моих чувств к тебе оказалось недостаточно, чтобы броситься в твои объятия после ночи, что мы провели вместе. Моей смелости оказалось слишком мало, чтобы признаться себе, что чувства действительно есть. Единственное, чего у меня вдоволь — это гордость и самолюбие. А может гордыня и самовлюбленность, я не знаю. Уехать сейчас — значит пойти против себя. Я не хочу расставаться с тобой. Это, к сожалению, тоже правда. Горькая и суровая, - она отвела взгляд и тяжело вздохнула. - Остаться здесь — значит позволить себе… нам… И лишиться дружбы с Гарри и Джинни, которые никогда этого не поймут. Жизнь была гораздо проще, когда ты ненавидел меня, Малфой. Драко устало прислонился к стене и потёр переносицу. - Не поверишь, Грейнджер, - произнёс он тихо, - но моя жизнь тоже была гораздо проще, когда я ненавидел тебя. - Я утверждала, что ты болен. Но я тоже больна, возможно, даже в большей степени. После войны… я видела сны, кошмары… Каждую ночь. Мне казалось, что часть меня, возможно, большая часть, умерла там, вместе с остальными жертвами. Я пыталась придать своей жизни смысл. Сначала приют. Потом психотерапия. Но ирония судьбы в том, что живой я начала себя чувствовать только рядом с тобой. Ты был одним из самых плохих воспоминаний из моей прошлой жизни, жизни, которую я бы хотела стереть из памяти. И только рядом с тобой я ощущала, что действительно живу. И я презираю себя за это. Мне хочется уйти, не видеться с тобой какое-то время, чтобы потом встретиться снова и испытать это. - Как точно ты сейчас описала мои собственные мысли, - произнёс Драко, когда она замолчала. - Соглашусь с тем, что отношения… - он попробовал это слово на вкус, словно новое блюдо, - не для нас. Наше окружение не готово принять это. А мы, будучи вместе, убьём друг друга быстрее, чем привыкнем к новому статусу. И всё же… - он оттолкнулся от стены, на которую опирался, и медленно подошел к девушке. - И всё же… - эхом отозвалась она, когда его ладони проникли под плащ и сомкнулись на её талии под его плотной тканью. - Мне нужны эти моменты. Мне нужна ты. Может, скажем, раз в месяц? Ты будешь приезжать ко мне, а я буду делать с тобой… что-то вроде этого? - ладонь заскользила вверх по спине, пальцы нащупали молнию платья и медленно потянули за неё. Он смотрел на девушку сверху вниз в свете последней зажженной свечи и ждал. Сам не знал толком, чего именно. Реакции на свои действия? Ответа на вопрос? Ответного жеста? Ждал, что она оттолкнёт его? Грейнджер действительно заставила его ждать. Не долго. Не отводя взгляда, она потянулась к пуговицам на его рубашке и расстегнула верхнюю. В её глазах был яростный вызов. И что-то ещё, что затягивало его в водоворот эмоций, которые он жаждал снова испытать. За первой пуговицей последовала другая, третья. Пока она раздевала его, он изучал её тело под тканью платья, наслаждаясь каждым изгибом, ощущая удовольствие, даже удовлетворение от своего исследования. Это было нужно ему. Ей. Обоим. Драко подтолкнул её к своему столу, смахнув с него стопку бумаг, книг. С глухим стуком упала на пушистый ковёр чернильница, расплескав по длинному ворсу своё содержимое. Туда же, на пол, слетел плащ, платье, рубашка. Девушке пришлось опереться ладонями на столешницу, чтобы удержать равновесие, но Драко приподнял её, усадил на стол и приблизился вплотную, раздвинув её ноги. - Посмотри на меня, - приказал он. Гермиона не стала сопротивляться. Их взгляды встретились, скрестились, словно шпаги дуэлянтов. Малфой приложил ладонь к её щеке и легко, едва ощутимо погладил мягкую кожу. - Что между нами? - тихо спросила девушка, накрыв его руку своей. - Ненависть? Борьба? Вызов? Влечение? Что? Малфой молчал. Пальцами второй руки он поочерёдно вынимал из причёски девушки шпильки. Некоторые из них беззвучно падали на ковёр, другие со звоном рассыпались по столу, высвобождая из своего плена мягкие пряди. В школе его ужасно раздражала эта буйная грива, но сейчас ему хотелось прикасаться к её волосам. Запутывать в них пальцы. Оттягивать, причиняя ей боль. В конце концов, растрёпанная, одетая только в нижнее бельё и сидящая на столе в его кабинете она выглядела чертовски привлекательно. Хотя, возможно, даже не осознавала этого. Не понимала своей красоты и власти над ним. - Ненависть, - повторил он после паузы. - И борьба. И вызов. И влечение. Всё сразу. - Разве это нормально — испытывать к одному человеку столько странных противоречивых чувств? - Кто тебе сказал, что мы нормальные? Последняя свеча погасла. Кабинет заполнила тьма. *** Снежинки кружились в воздухе, красивые, сверкающие в лучах январского солнца, невесомые, словно волшебная пыль, оседали на волосы и ресницы и неизбежно таяли, оставляя после себя прохладную влагу. Лондон неохотно поменял жёлто-красное одеяние на белоснежное и теперь ещё больше напоминал старую фотографию. Рождество закончилось, вместе с ним из города ушёл дух праздника и волнующая, почти волшебная атмосфера. С дверей исчезли зелёные венки, с витрин магазинов и окон домов пропали разноцветные гирлянды, а ёлки, ещё пару недель назад украшающие собой гостиные и просторные холлы, годились теперь разве что для топки печей. И всё же. Ей здесь нравилось. Лондон напоминал о доме, о родителях, которые всё ещё жили там, о друзьях и прошлом, приятном прошлом, к которому порой нравилось мысленно возвращаться. А ещё здесь жил он. Всё ещё красивый, гордый и, если это слово вообще тут уместно, - родной. Это нельзя было назвать отношениями. Не было у них никаких отношений. Редкие встречи раз в два или три месяца где-нибудь на нейтральной территории, ночи, проведённые в объятиях друг друга в стенах дорогой гостиницы, и расставание до следующего раза. Один, два, три года подряд. - Знаешь, - сказал ей однажды Гарри, - я никогда не смогу понять того, что между вами происходит, а принять это не смогу вовсе, но то, что ты делаешь – это чистой воды мазохизм. Если тебя… и его… вас тянет друг к другу, почему бы не упростить друг другу жизнь? Он может переехать к тебе, или ты к нему – и всё, конец расставаниям и мучениям. Ты ведь мучаешь его, но хуже всего – ты мучаешься сама. Чего ты боишься? Осуждения? Она улыбнулась грустной вымученной улыбкой и тяжело вздохнула. Гарри уже решил, что подруга не ответит ему, но минут через пять девушка всё-таки произнесла: - Поначалу осуждение было одной из главных причин. Это правда. Потом стало всё равно. Мне уже не семнадцать, мнение общества мало меня заботит. Да и его, думается, тоже. Дело в другом. В эмоциях. В ощущениях. Мы… живём обычной жизнью обычных волшебников, вращаемся в своих кругах и носим маски… нормальных людей. Я преуспевающий психиатр, а он – искусный алхимик и меценат, и его имя, как и моё нередко украшает обложки журналов и первые полосы газет. Мы будто соревнуемся друг с другом, кто из нас добьётся большего. Это… азарт, борьба, соревнование. И мучение. Нет ничего слаще тех минут, что мы проводим вместе. И нет ничего больнее, чем расставаться на очередные месяц или два. Но это… делает нас живыми, Гарри. После всех событий, через которые мы прошли, что-то перегорело в нас обоих. Умерло. И эти… нелепые состязания, расставания и мимолётные встречи – всё, что помогает нам снова чувствовать. Гарри молчал, обдумывая слова подруги, но в конечном итоге сдался и кивнул. - Я понимаю, о чём ты говоришь. Если бы не Джинни и Джеймс, наверное, я и сам… пытался бы почувствовать себя живым после всего этого. Порой мне казалось, что единственный способ снова что-то ощутить — это развесить в кабинете фотографии всех, кого я потерял, и часами смотреть на них. Но почему мне кажется, что ты лжёшь мне? Ей было больно. Всякий раз надевая на разгорячённое тело бельё и одежду, она старалась не оборачиваться, чтобы не видеть его. Поначалу он притворялся спящим, чтобы дать девушке возможность спокойно собраться и уйти, не опасаясь быть застигнутой врасплох. Потом ему это надоело. Теперь, едва она поднималась с постели, Драко подкладывал руки под голову и молча следил за каждым её шагом, не произнося ни слова и в то же время обжигая внимательным взглядом, в котором трудно было прочесть какие-либо эмоции. - До встречи? - говорила Гермиона, уже стоя в дверях и всё ещё не находя в себе смелости посмотреть на слизеринца. - Как скажешь, - всякий раз неизменно говорил он, и девушка поспешно уходила, оставляя своё сердце за дверями гостиницы. Сегодняшнюю встречу она ждала с опасением. Прогуливаясь по заснеженной еловой аллее и вдыхая морозный запах хвои, девушка думала о том, что никогда, пожалуй, за всю свою жизнь, она не волновалась о чем-то так сильно, как теперь. Этот разговор стоило провести несколько лет назад, когда всё только начиналось между ними, но Гермиона медлила. Медлить дольше она уже не могла. Он появился бесшумно, девушка не услышала ни хлопка трансгрессии, ни скрипа снега под подошвами высоких кожаных ботинок. Просто в какой-то момент ощутила покалывание во всём теле и жар в области затылка и поняла, что он здесь прежде, чем увидела его. Малфой с объятиями не спешил — они вообще редко обнимали друг друга при встрече. Стоял посреди аллеи, невозмутимый, спокойный, как сытый удав, и просто смотрел. Руки были спрятаны в карманы, на волосах, одежде и ресницах блестели снежинки, в глазах был привычный лёд, но взгляд его обжигал крепче пламени, толкая в безумный водоворот, заставляя сердце пропускать удары, а дыхание — сбиваться. - Здравствуй, - проговорила девушка, стараясь придать голосу безразличия. - Здравствуй, - эхом повторил он. Слова не шли, а сказать было нужно много. Малфой тоже молчал, видимо, предоставив ей полную свободу действий. В конце концов, Гермиона не выдержала. - Драко, я… - она запнулась и опустила взгляд. Это оказалось сложнее, чем девушка рисовала в своём воображении. Проговаривая про себя этот монолог последние несколько дней, она чувствовала, что делает всё правильно, но теперь слова вдруг забылись, и от решительности не осталось и следа. Девушка отыскала взглядом скамейку и присела на неё, точно зная, что Малфой последует её примеру. Пару мгновений спустя, он действительно устроился справа от неё, спрятав руки в карманы и взглянув на свою спутницу. - Мне казалось, что гриффиндорцы ничего не боятся, - нарушил молчание он, кажется, целую вечность спустя. Гермиона улыбнулась, но улыбка получилась какой-то вымученной. - Мне тоже так казалось, - сказала она. – Но вот я сижу перед тобой и мне действительно страшно. Страшно озвучить всё то, что я должна была сказать тебе очень давно. Малфой усмехнулся. Отвёл взгляд, посмотрел на покрытые снегом еловые ветви, на цепочки человеческих и звериных следов на снегу, на резвившуюся в конце аллеи малышню, и вновь заговорил. - Давай я избавлю тебя от твоих мучений и скажу, что знаю, зачем мы встретились сегодня. - Знаешь? – Гермиона всё же нашла в себе силы посмотреть на него. - Знаю. Хочешь, расскажу, в чём твоя беда? Девушка не была уверена, что готова это услышать, но Драко всё равно заговорил, так и не дождавшись её согласия. - На протяжении всего нашего знакомства ты постоянно так или иначе пыталась внушить мне, что я должен поступать так, как хочу этого сам. А не так, как хотели бы от меня того мои родители. Ты убедила меня в том, что я один вправе решать, как мне жить и что делать. Единственный человек, на которого я с самого детства стремился быть похожим, мёртв, и мне больше не нужно оправдывать чьи-либо ожидания. И я поверил тебе, Грейнджер. Мерлин, я действительно поверил тебе. Разве мог я предположить, что ты окажешься такой лицемеркой? Ты не хочешь появляться со мной на людях, а если это всё-таки происходит, и нас вдруг кто-то узнаёт, делаешь вид, будто понятия не имеешь, как оказалась там вместе со мной. Мнение окружающих настолько важно для тебя, что ты боишься хотя бы на одно крошечное мгновение расслабиться и получить от жизни удовольствие. Помнишь, нашу прошлую встречу в Париже? Гермиона отвела взгляд. Она понимала, куда он клонит. - Вижу, что помнишь. Я сказал тебе, что готов попробовать найти слова, чтобы объяснить всё своей матери, но ты назвала моё предложение большой глупостью. Не спорю – поначалу меня тоже устраивало такое положение вещей: встречи раз в месяц, никаких обязательств, никаких неоправданных ожиданий и надежд. - А сейчас не устраивает? - Видимо, не устраивает, раз я говорю тебе об этом. - Тогда чего ты хочешь? – она разозлилась, потому что знала, что он прав. – Жениться на мне, быть может? Завести детей, жить под одной крышей с твоей матерью, которая ненавидит само упоминание слова «грязнокровка»? А по выходным приглашать в гости Поттеров, которые едва ли когда-либо ещё перешагнут порог твоего дома? Я тоже устала, Драко. Это тяжело и… - она сделала глубокий вдох, - и больно, да. Мы были нужны друг другу, чтобы прийти в себя после того, что нам довелось пережить, и мы действительно повлияли друг на друга благотворно, как мне кажется. Но дальше наши дороги расходятся. У каждого свой путь. Тебя ждёт светлое будущее. Тебя ждёт брак с чистокровной волшебницей, дети, похожие на тебя, как две капли, достижения в области алхимии и, быть может, медицины. Я вижу это так ясно, словно всё происходит прямо сейчас. Но я не вижу в твоём будущем себя. Ей показалось, что он вздрогнул, когда она коснулась его руки, но всё же протянул ладонь и снял с неё перчатку. Гермиона взяла его руку в свою, несильно сжала и прижалась губами к тыльной её стороне. - Когда-то, давным-давно, - пробормотала она, и Драко увидел, как её глаза наполняются слезами, - профессор Трелони пыталась научить меня гаданию. Она говорила, что если уж я не могу видеть будущее в чаинках и кофейной гуще, то хиромантия точно должна быть мне доступна, потому что в некотором роде – это тоже наука. Смотри, - Гермиона перевернула его руку ладонью вверх и провела по ней пальцем, - это линия твоей жизни. Она очень длинная. Девушка подняла на него взгляд и неожиданно улыбнулась, хотя слезинки скользили по её щекам и подбородку. - На твоём жизненном пути тебе предстоит пройти немало испытаний, и большую их часть ты уже прошёл. На твоём жизненном пути тебе встретится немало людей, но лишь единицы останутся в ней навсегда. Среди них нет меня, Драко. Наши дорожки тесно сплелись, но не соединились. - Грейнджер… - Так будет лучше. Нам обоим так будет лучше. Правда. Она ещё раз прижалась губами к его ладони, после чего исчезла, словно на этой заснеженной аллее среди елей и сосен её никогда не было.