Монстр в твоей голове

- Расслабь горло.       Послушно приоткрываю рот шире, чтобы его горячий член скользнул глубже. Грязно, пошло и мне это нравится! Впервые, пожалуй.       Я уже говорила о том, что оральный секс для меня – изрядная пошлость; со стороны девушка выглядит рабыней и подстилкой, а так не должно быть, даже если она обычная проститутка. Минет невозможно сделать не грязно и со стороны смотрится либо: а) принуждение, б) кадр из дешевого порно. И как бы девушке не нравился процесс, как бы не был любим мужчина, которому она позволяет засунуть в свою глотку хозяйство, все равно происходящее будет таким, как я сказала выше. Поэтому у меня нет внятного оправдания, почему я делаю его сейчас Никите. Я же не какая-нибудь дешевка, которая готова на все что угодно на заднем сидении машины… Черт! Единственный довод – я хочу сделать ему приятно, он единственный мужчина, который вызывает у меня не только тяжесть в животе лишь от накатывающего оргазма, но и просто потому, что он есть, он такой.       Его рука лежит на моем затылке, чуть нажимая, помогая выбрать верный темп. Никита дышит тяжело, с придыханием. Я стараюсь не смотреть на него, но иногда краем глаза замечаю, как расслабленно его лицо, как дрожат веки и пересохли приоткрытые губы. Ускоряю темп, стараясь как можно реже задевать зубами твердую плоть. Горячая жидкость на моем языке, его пальцы сильно сжимают мои волосы, сладкий рык с приоткрытых губ и он кончает, обмякая всем телом.       Чувствую себя голой, голой душой, потому что мой единственный принцип – полетел к чертям. Поднявшись и сумев наконец заполнить легкие воздухом до отказа, я отодвинулась на противоположную от Никиты сторону сиденья, поджала под себя ноги и уставилась в окно. Мимо, скрипя шинами, пролетали редкие машины, фонарь освещал пустую улицу, а Никита, застегнув джинсы и найдя в бардачке платок, без всяких вопросов вытирал мои влажные губы. - Отвезти тебя домой? – нарушил тишину Никита. - Нет… Нет, только не домой, - мысль о том, чтобы остаток ночи провести в своей квартире, одной, животным страхом сковала внутренности. Я повернула голову к Никите. Вздрогнула.       Он сидел вплотную, его лицо находилось в каких-то миллиметрах от моего лица. Такой красивый, необыкновенно красивый, но естественный, настоящий.       Осторожно протянув к его лицу руки, я медленно, но уверенно дотронулась до его губ – на мое действие Никита призывно приоткрыл их.       Я слегка коснулась его губ своими. Теперь они были не такими холодными, стали более чувственными и мягкими. Его щетина приятно колола мои щеки и подбородок. Внутри все содрогалось от такой близости. Он притянул меня за талию ближе к себе, усадил на колени. Ситуация вновь выходила из-под контроля, границы стирались. Мысли в моей голове боролись друг с другом, но здравый смысл все же победил.       Я плавно закончила поцелуй и выпуталась из рук Никиты. - Поехали в отель, - я задержала руку на его плече. – Пожалуйста, давай вернемся туда, откуда все началось.       Утвердительно кивнув, Никита перелез на переднее сиденье и завел мотор. Двигатель загудел, и машина медленно поехала по пустой дороге. В динамиках тихо играла какая-то романтичная песня, мелодия без слов, она отдавалась ноющей болью где-то в груди, напоминала о предстоящей разлуке, столкновении с серостью одиночества. Я обняла себя руками и вновь уставилась в окно. Казалось, Никита специально старался ехать как можно медленнее, останавливаясь на каждом светофоре, хотя улица по-прежнему оставалась пустой, он барабанил пальцами по рулю и кусал губы; должно быть, непривычно не ощущать на них металла. - Хочешь перекусить? – негромко поинтересовался он. – Я видел недалеко от отеля ресторанчик с китайской кухней.       Поджав губы, я нервно вздернула плечами. - Хорошо.       Нажав на тормоз, Никита припарковался у входа в ресторан. Из окна, на противоположной стороне улицы, я увидела Ритц, с которого все и началось, все изменилось. Никита открыл дверцу машины, но я, быстро вскочив, остановила его: - Давай не будем рисковать, - я поправила меховую накидку. – Езжай к отелю, встретимся в номере. Что тебе взять?       Мгновение он изучал меня глазами, словно взвешивая ценность совета. - Буду то же что и ты, - наконец сказал он, разблокировав заднюю дверь.       Я послушно вышла, стараясь прошмыгнуть тенью до входа в ресторан. Паранойя паранойей, но не хотелось портить жизни ни себе, ни ему: я знала, на что способны некоторые фанаты, а с учетом того, что продолжение истории не следует, будет глупо слушать истерики и угрозы впустую, да и усложнять ему жизнь мне тоже не хотелось, слухи, обсуждения, перемывание костей и осуждения. Оно того не стоит.       Заказав две стандартных порции риса с курицей, я пошла к отелю. Происходящее напоминало нелепое до истерического смеха дежавю: снова номер, снова неизвестность. Сейчас пройти мимо охраны было проще, чем тогда. В номере меня уже ждали.       Никита переоделся в футболку и свободные спортивные брюки серого цвета. - Спасибо, - он принял из моих рук стаканчик и устроился на полу, у изголовья кровати. Жестом пригласил сесть рядом.       Я улыбнулась, присев. Как старые друзья или влюбленные мы сидели плотно друг к другу и молча ели. Молчание не было неловким, неуютным, оно, напротив, успокаивало. Когда мы почти доели, я решилась спросить о том, что тревожило меня на протяжении этих двух дней: - Так все же… почему ты… вы вызвали меня? Зачем? Неужели вы… ты…       Никита дернул уголком губ, отложил пустой стаканчик и, повернувшись ко мне, заговорил тихим голосом: - Я слишком серьезно верю в судьбу, Стефани. Я не вижу смысла в постоянных поисках девушки, в безразборчивом пользовании ими, надеясь отыскать ту, что зацепит, ту самую, - Никита усмехнулся, - как, например, делает мой брат. Я всегда ждал, когда она сама появится в моей жизни, когда придет время, и пусть я уже не так надеюсь на это и вполне неплохо чувствую себя в одиночестве – привык, наверное, – я продолжаю ждать. Разумеется, я пытался строить отношения, когда появлялась хоть какая-то искра, но все тщетно. Наверное, я уже должен был отчаяться, потому что мое недоверие все губит. Да и вообще, причин много, у расставания с каждой из них своя, но главная моя проблема в том, что даже когда я не был связан контрактом, я отчетливо помнил слова Дениса: никто не должен узнать. Ну, а так как долгие отношения я построить не в состоянии, а отношения на недельку-две меня не устраивают – не люблю привязывать и привязываться в пустую – девушка на одну ночь – весьма неплохое решение. – он замолчал и, вытащив из кармана сигареты и зажигалку, закурил. - Вау, - только смогла выдавить я. – Откровенно. - Я давно хотел высказаться, - он пожал плечами. – А тебе, как мне кажется, я могу доверять. Даже не смотря на, - он указал рукой с зажжённой между пальцами сигаретой на мою грудь, где под платьем пряталась татуировка, - на это. - Никит, - я склонила голову на бок, избегая его пристального взгляда. – Ты не понимаешь… Я действительно не из тех, кто.… Это не такая любовь. – я замолчала, не зная как продолжить. – Возможно, я даже использовала тебя. Ну, знаешь, чтобы как-то отвлечься от проблем, боли и трудностей, находила утешения в твоих песнях. - Для этого они и были написаны, - перебил меня Киоссе, сделав последнюю затяжку и потушив окурок о ковер, оставив при этом большой серый след. – Спасать, помогать, вдохновлять. - О, тогда я, наконец, могу перестать чувствовать себя эгоистичной сучкой, - усмехнувшись, ответила я. Напряжение от тяжелых откровений спало, как камень с плеч. Я вспомнила для чего здесь, для чего он позвал меня, поэтому меньше всего мне хотелось сейчас осознать, что мне комфортно с ним просто разговаривать и находиться рядом, это бы уничтожило меня, привязало еще сильнее, поэтому я решила перейти к действиям.       Решительно поднявшись, я встала напротив Никиты и, наклонившись, поцеловала его. В его рту все еще чувствовался острый соус. Никита притянул меня к себе, и я села на его колени, прижавшись всем телом. Шумное дыхание сопровождалось страстными поцелуями и резкими движениями: его пальцы скользили по моим ногам, цепляя чулки, я чувствовала, как рвалась ткань. Крепко прижималась к нему, выгибаясь и крепко сжимая сильные плечи. Время замерло, оставив меня наедине с ним. Переместившись на постель, я снова принялась делать то, что умела делать лучше всего – доставлять удовольствие, а если это удовольствие еще и хочется доставить, то, соответственно, старалась я вдвойне. Губы, руки, плавность и резкость сливались, как и наши тела. Ни единого слова, но казалось, он слышит мои мысли, потому что делает только то, что мне приятно, а я, судя по его прерывистому дыханию, делала только то, что приятно ему. Эта ночь отличалась от предыдущей лишь тем, что сейчас мы не торопились, растягивали удовольствие на оставшиеся нам часы; кончали и начинали снова, практически не делая передышек, когда тело содрогалось от пережитого удовольствия. Мои ноги ныли, запястья покраснели, потому что он очень крепко сжимал их, тело болело от синяков, кожу щипало от легких царапинок. В последний раз мы кончили одновременно.       Всему приходит конец. И мой разум все-таки отошел от дымки удовольствия, включился, напомнив, что я должна уйти. Я всегда ухожу первая, так заведено. Коснувшись губ Никиты в завершающем поцелуе, я в последний раз взглянула на его наполовину скрытое фиалкового цвета простыней тело. Каждая клеточка тела Никиты, очерченные пальцами и губами за эти часы ни один раз, мышцы, слегка загорелая кожа, вены на сильных руках. Потребовалось немало усилий оторвать взгляд от всего этого. Я надела белье и уже хотела встать с постели, как Никита остановил меня, чуть подавшись вперед: - Останься на ночь, - его пальцы крепко сжимали мое запястье, Никита смотрел слегка исподлобья, умолял уверенным взглядом. – Останься… со мной. - Никит, - я покачала головой и замолчала, поджав губы. - Я хочу хоть раз заснуть с девушкой, которая мне одновременно и не безразлична, и в которой я уверен, уверен в том, что она не использует меня ради своих целей, - он говорил тихо, голос звучал на одной спокойной волне. Я дрогнула, когда ладонь его второй руки коснулась моей щеки, большой палец задержался на подбородке. Никита подался вперед, желая прикоснуться губами к моим губам, но я отпрянула от него, вырвав руку. - Хорошо, - я встала с кровати и отвернулась. Выпрямив спину, я глубоко дышала, смотря на темное небо, мерцающее за широким окном номера. Глаза наполнились слезами; время, прошу, остановись. – Хорошо, я останусь, - на удивление мой голос ровный, как и осанка. Только губы искусаны в кровь и запястья продолжаю заламывать. – Не будем разыгрывать драму. Ты все еще мой клиент, - я медленно кивнула, незаметно запрокинув голову, чтобы непрошеные слезинки исчезли в белках глаз, и повернулась к Никите. Я улыбалась так широко, что заболели скулы. - Мне раздеться? – Я указала на белье. - Нет, - мягко отозвался Никита, откинув простынь. Его глаза сияли.       Я послушно легла рядом, отвернувшись от него к все тому же окну, позволила обнять себя за талию и, притянув к груди, положить подбородок мне на плечо. На моих губах все еще оставалась улыбка, вернее уже жалкое подобие на нее, гримаса. Меня пугал спектр чувств, бушующий внутри: опустошение, отчаянье, боль, но одновременно такая радость, счастье. Я вдыхала запах его кожи более жадно, чем кислород; он был нужен мне как кислород. Последние девять лет. И то, что произошло, ничего не изменит. Я по-прежнему буду дышать им. Только теперь я буду знать – он на самом деле замечательный, я не обманулась, не разбила свои иллюзии. Он действительно человек, которого стоит полюбить. Через полчаса Никита заснул. Уткнувшись носом во впадинку за моим ухом, он едва слышно сопел, обдувая мою кожу теплым дыханием. Я осторожно выпуталась из его рук, села на постель, поджав под себя ноги, и положила на них ладони. К счастью, Никита спит достаточно крепко: он не проснулся, лишь перевернулся на спину, раскинув руки на подушке. Я сидела напротив него и смотрела, смотрела, пока глаза снова не заволокла пелена слез, а желание остаться до утра не стало таким огромным, что затмило бы трезвость разума. Конечности налились свинцом, они протестовали, протестовало сердце, но я понимала – будет только хуже. Если это, конечно, возможно. И никто не виноват, тем более не виноват Никита. Это жизнь. Я – это я, а он – это он. Наши жизни – параллельные прямые, странно как они вообще пересеклись, аксиома вовсе не аксиома, оказывается. Я осторожно встала с кровати, в темноте отыскала платье, чулки, накидку. Быстро оделась, с сожалением отметив, что любимые чулки разорваны последствиями страсти, бушующей в наших венах пару часов назад. Засунув их в корзину для мусора, я обулась и закрыла за собой дверь. Даже и не думала обернуться – это бы точно заставило меня остаться – да и не надышишься перед смертью, неминуемой смертью.       Я была не из тех, кто рвался в первые ряды его жизни и тянул к нему руки, я не собиралась кричать ему о любви и требовать ответных чувств. Мне это не нужно, мои чувства слишком интимны, им место лишь в моем сердце, поэтому я твердо уверена, что смогу отпустить его. Я смогу забыть эту встречу или оставить ее в памяти согревающим воспоминанием. Я буду по-прежнему наблюдать со стороны, стоя где-то в уголке его насыщенной жизни, и шептать за него молитвы. Как бы сейчас не было тяжело, со временем будет так, я уверенна в этом. Он – луч солнца, он не может причинять страданий, нет. Только спасает, как и его музыка, его песни, голос.       Из большого зеркала на стене лифта на меня отсутствующим взглядом смотрела черноволосая девочка, на вид ей не больше шестнадцати, в паспорте ровно девятнадцать, а боли на ее сердце – на все сорок лет жизни хватит, если не больше. Она сжимала дрожащими пальцами свои запястья, скупо улыбалась. Какое счастье, что эту разбитую, слабую, беспомощную перед шутницей-судьбой девочку мне пришлось видеть в отражении всего пару минут, пока лифт не доехал до первого этажа.       Выйдя на улицу, я сняла туфли и медленно пошла вдоль мостовой, ступая голыми пятками по сырому шершавому асфальту. Меня провожали огни города, редкие машины, холодный ночной ветер и воспоминания, осевшие невидимыми отпечатками его пальцев на каждом сантиметре тела.       Спи сладко, милый. Завтра будет новый день. *** Конечно, До этой осени Я знала б счастливую быль… Потом меня бы вы бросили, Как выпитую бутыль… Поэтому было не надо… Ни встреч… ни вообще продолжать… Анна Снегина (Есенин) ***       А вам разве известно, что внутри карих глаз? На дне этих темных, темных зрачков. Самолет разрежет не только воздух, но и иллюзию близости; напополам, параллельно, на два лоскутка души. Оставил один ее воспоминаниям, оставил ее одну. Привязаться за мгновение, а знаете, мания ностальгии намного хуже, чем мания преследования. Ему до сих пор ощущается горечь ее сладкого языка на уставшем от перелетов нёбе, голубом небе за стеклом. И он уставший, ложно стойкий. Зацепила призванная не цеплять. Ничто не выдаст киноленту воспоминаний, не выйдет ни в один прокат. Но друзья разве спросят? Старше, и знает лучше. Поэтому Артем и стирает из записной книжки своего друга Никиты ее номер, пока тот отошел на пару минут. Он не приедет больше к тебе, потому что и ты, и он, и даже город – все станет другим, сотрет со своих асфальтированных улиц отпечатки ваших силуэтов, затрет поцелуи и прикосновения пальцев. Так будет лучше. Прощай, Стефани. Нажать «окей», согласиться на чужие больные воспоминаниями сны.

Продолжение следует...