Спрячь и никому не показывай.

      Вечеринки у Намджуна всегда отличались редким однообразием. Много людей, много наркотиков, много громкой музыки, очень много выпивки. Правда, тусовки не всегда кончались одинаково и никогда — скучно. Намджун вообще был неплохим парнем, особенно если бы меньше толкал химию и изменял обоим своим парням, которые, конечно же, оба думали, что они у Кима одни разъединственные. Об этом вообще мало кто знал, а если и знали, то не рискнули бы подставлять Намджуна — с Кимом ссориться себе дороже, эту истину все знали крепко и придерживались ей. Юнги же был ему другом в той степени, в которой мог спокойно высказать Намджуну в лицо, что тот дегенерат и скотина последняя, и не получить за это что-нибудь неприятное, например, кулаком в лицо или пулю в колено. Намджун уважал и любил своего лучшего друга, но и тоже спокойно высказывал в ответ на такие выпады, что Мин — хамло и дурак, посылающий нахер не только все удовольствия жизни, но и собственного соулмейта. Поэтому они дружно и негласно решили, что лезть в личные жизни друг друга — некрасиво и неэтично.       На тусовке, куда Юнги и Чонгук должны были пойти, чтобы немного расслабиться и сбросить напряжение, которое вот уже пару дней словно висит в воздухе между ними, было всё, как и на других предыдущих. Только, кажется, народу чуть меньше, но всё незнакомые, одинаково пьяные лица. — Юнги! Свет моих очей, почему так поздно? — радостный возглас Хосока Мин услышал даже через бьющий по ушам бит какого-то клубного трека. — Пробки, — буркнул Юнги, уклоняясь от объятий друга, тот не обиделся. Чонгук насмешливо фыркнул на ответ своего парня. Людей было меньше обычного, но всё ещё много, поэтому Мин неосознанно начал искать ладонь рядом стоящего Гука. И нашёл её. — Где у вас тут можно найти самое дешевое пойло в безобразно больших количествах? Сегодня я намерен нажраться и совершить что-нибудь крайне неприличное. — Везде и всюду, — широко улыбнулся Хоби, приветственно обнимая Чонгука, — Рад, что вы наконец решили отдохнуть как нормальные люди, а не как пенсионеры вечером перед телевизором. Чонгука-а, как поживает мой любимый тонсен? Как дела в школе? — Хён, я на третьем курсе универа, а ты уже слишком нахлебался, — усмехнулся Чон, пытаясь удержать ускользающую ладонь Юнги. Тот не позволил. — Пойду найду Джуна, — Коротко бросил Мин, затем строго посмотрел на Гука — Много не пей. И ничего у этого коня не бери, ради бога. Откачивать потом некому будет. — Хён! Но маленькая фигурка Юнги уже растворилась в толпе извивающихся под музыку тел.

***

— Чимин-щи!       Рыжеволосый, невысокий парень даже подпрыгнул от такого внезапного возгласа, чуть не подавившись твинки. Обернувшись и встретившись глазами с позвавшим его, Пак немедленно расплылся в очаровательной улыбке. — Привет, Гук-а, — Чимин крепко обнял подошедшего друга, похлопывая того по спине — Давно тебя не было видно в тусовке. Где пропадал? Дела заели, заботы достали, сессия дала под зад, злобный карлик замучил? Прошла любовь, цветы завяли и скисла водочка в стакане~ — Йа, перестань, — улыбнулся Чон, присаживаясь рядом с Паком на кухонный стол и принимая протянутую твинки, — Всё и правда было не так… просто в последнее время. — Он опять делает вид, что вы просто два ебущихся сожителя? — недовольно спрашивает Пак, уминая вкусняшку за обе щеки и пытливо глядя на друга. Чонгук молчит, и Пак понимает, что прав. И отчего-то вкус во рту сменяется с сладкого на горький, глотать становится трудно. — Он тот, кто может дарить и отбирать у меня улыбку в промежутке в десять секунд, — немного помолчав, говорит Гук немного севшим голосом, и Чимин видит в этих словах ничем неприкрытую боль — Порой мне кажется, что…ну, что он меня не любит, Чим. Даже не пытается. А потом будто чувствует мои сомнения и посмотрит на меня, и я вижу что-то. Что-то теплое. Мне хочется думать, что это нежность. А потом отворачивается — и мне вдруг становится страшно. Какой-то иррациональный страх, будто он никогда на меня больше не взглянет так ласково. И так вновь до того момента, как его глаза распахнутся мне навстречу. — Меня это тревожит, Гук. Почему он так себя ведет? — Не знаю, Чим. Но… мне трудно жить от момента до момента, в постоянном страхе, — поморщившись, словно от зубной боли, Чонгук припал губами к бутылке пива. — Эта злобная карла и правда не знает, как должны относится друг к другу соулмейты, — покачал головой Пак, недовольно нахмурившись. Мин Юнги и правда раздражал его больше, чем кто-либо ещё. Его поведение, его обращение с Чонгуком, его чистой воды похуизм. Чимин не хочет допускать такого блядского отношения к своему лучшему другу, но однажды Чонгук попросил его не вмешиваться в эти отношения, так что Пак его слушается и просто пытается поддерживать и выслушивать время от времени. Пытается хоть немного избавить от… от молчаливого гнёта безразличного Мин Юнги. — Что ты думаешь об этом, Чим? Может ли человек… отказаться от своего соулмейта? Давай, ты же медик. — Всего лишь медбрат, — неопределенно пожал плечами Пак, взглянул на друга, — Но я никогда не слышал о подобном между связанными. Ты знаешь, соулмейты стали встречаться в наше время всё реже и реже. Взгляни на всех нас, На Намджуна с Хоби, на Джина, на меня. Вы с Юнги единственные, кто связан, Гук. Вам крупно повезло, и если этот акселерат этого не понимает, то я сам однажды вправлю ему мозги. — Спасибо, Чим Чим, — благодарно улыбнулся ему Чон, — Кстати, Хосок выглядит лучше. Мне жаль, что я не навещал его почти месяц. Он…завязал? — Он пытается, — Пак сдавленно улыбнулся, но Чонгук видел, как тяжело эта улыбка ему далась, словно он измучен и вынужден вспоминать что-то крайне неприятное — Я слежу за ним, пытаюсь, по крайней мере. Ты же знаешь, быть парнем Джуна — быть всегда поблизости от этой сраной наркоты. Он пытается держаться, Гук, я вижу. Но не знаю, как долго он сможет. Чимин замолчал и Чон мог видеть, как крепко он сжал кулаки. До белых костяшек. — Я так сильно хотел бы помочь ему ещё больше, чем могу, Гук, — проговорил Пак, — Я бы смог его вылечить, но у меня больше совсем не осталось надежды. Мне кажется, что я не… я не смогу без него, Гук-и. Намджун станет его концом. — Ох, Чим, — Чонгук, придвинувшись чуть ближе, обнял лучшего друга, успокаивающе поглаживая по спине, — Только ты и можешь ему помочь, слышишь? Ты не должен оставлять его. И однажды он обязательно всё поймет, Чим, обязательно. Всё будет хорошо. Пак благодарно уткнулся другу в плечо и они просидели так ещё пару минут. В тот момент, когда Гук отстранился, они оба услышали шаркающие шаги по направлению к кухне. — Йаа, ты похож на уродливую панду, кто тебя учил так пользоваться подводкой? — весело говорит Пак, глядя на вошедшего на кухню Юнги. Следом вошел Джин, который, подойдя к холодильнику, достал из него четыре холодные бутылки пива. Мин же лишь молча показал рыжему средний палец и, подойдя к сидящему на столе Гуку, остановился между его раздвинутых ног, чуть коснулся губами щеки своего парня. Чимин насмешливо фыркнул. — Юнги-щи, напомни-ка мне, какое у тебя хобби, помимо того, чтобы выебываться? — Слать тебя нахуй. — 1:1 Джин картинно закатил глаза, демонстрируя, что как же он заебался выслушивать эти взаимные подъебы двух кадров, затем протянул Паку бутылку холодного пива, забирая в ответ пачку с твинки. — Намджун хотел предложить нам прокатиться на его тачке к морю, — сказал Джин, обращаясь скорее к Чимину, так как Чонгук увлек Мина в поцелуй и они были сейчас немного заняты. — Кому «нам»? — спросил Пак, искоса наблюдая за Юнги и Гуком, которые никак не могли оторваться друг от друга, соприкасаясь губами в легких, коротких поцелуях. — Ну, кому, кому… Мне, тебе, Хобсу, вот этим двум голубкам голубым, — Ким кивнул головой на Юнги и Гука, — Ещё Тэхён подъедет с минуты на минуту. Всемером прокатимся. При упоминании последнего имени, Юнги вдруг вздрогнул и невольно отстранился от Чонгука. Тот немного недоуменно взглянул на Мина. Тэхён. Ким Тэхён, чтоб его. Блять. — Ну ок, я согласен. Почти как в старые добрые времена, — протянул Пак, отхлебывая пива, — Знаешь, когда ещё всё было проще. — Точно, — согласно кивнул Ким, затем посмотрел на Чонгука — А вы как, с нами? — Оке… — Я пас, — слишком резко ответил Мин, отстраняясь от Чонгука. Недоуменные взгляды были направлены на него. Да, слишком резко. Плевать. Юнги хотел было развернуться и уйти, но знакомый до боли голос будто резал по живому, под кожу проникая. И остался он там ещё с прошлого раза. Этим самым голосом Юнги мысленно читал последнюю смс от его обладателя. И с тех пор не вздохнуть. — Пасы не принимаются, Мин Юнги. Поздно пасовать.       Ким Тэхён. Похоже, Создатель и правда хочет поиздеваться над Юнги. Хотел бы Мин лично встретиться с этим шутником. Уж ему бы нашлось, что сказать. — Тэ, — Пак приветственно помахал ручкой, а Джин, будто на раздаче, кинул вошедшему Киму бутылку пива. Тот благодарно кивнул и улыбнулся старающемуся не смотреть на него Юнги. — Привет, Тэ, — Чонгук пожал протянутую ему руку, другой обнимая Мина, который лишь коротко кивнул вошедшему и далее предпочитал игнорировать его. — Ты знаешь его? — шепотом спросил Юнги, наклонившись ближе к Гуку. — Мы вместе ходим на лекции, — ответил ему Чон, успокаивающе поглаживая парня по руке, и мысленно удивляясь тому, что Юнги так напряжен, — Ну, мы вообще-то давно знакомы, но никогда близко не общались. Недавно ещё я возился с его мотоциклом на работе, ну, ты знаешь. — Понятно, — Мин нервно прикусил губу, из-под челки наблюдая за Тэхёном, который ни о чём разговаривал с Паком и Джином. Как-то незаметно на кухне оказались Намджун, Хосок и Югём, закадычный друг Чонгука. У них сразу завязалась оживленная беседа. На небольшой кухне вдруг стало куда меньше места. И Юнги не мог понять, от этого ли ему вдруг стало тяжело дышать, или оттого, что он всё чаще ловит на себе пристальный взгляд глаз цвета горячего шоколада. — Татушка бабочка? — неожиданно рассмеялся Пак, — Ты набухался? — Нет, бабочки — это классно, — возразил ему Хосок, продолжая демонстрировать маленькую голубую бабочку чуть выше тазобедренной косточки. — Они отстой, — вынес свой вердикт Югём. Хрупкое маленькое создание, выбитое на коже Чон Хосока, казалось вот-вот и правда вспорхнет и улетит прочь из этой душной комнаты, воздух в которой был отравлен алкоголем с нотками скрываемой боли.       Юнги смотрел на эту бабочку, и в нём проснулась зависть. Почему у этих людей всегда есть выбор, почему они могут решать, какому дерьму появиться на их коже? Бабочки, цветочки, чужие имена, пони-страпони или что там ещё… Они могут задаться какой-то идиотской идеей в этом и потом объяснять, какой же скрытый посыл есть в той или иной безвкусной картинке на их коже. И всё же эти картинки останутся бессмысленными, не несущими какой-либо важности, без значения и особенности. Пустое уродство или пустая красота, мерзкая претенциозность.       Но то, что Юнги носит на своей коже — ещё большее уродство. Безобразное клеймо, выжженное на его коже без его воли. Принуждение. Словно у раба в древности. Никакой красоты, никакой романтики в этом клейме нет. Как бы ему, Юнги, сейчас хотелось сейчас заменить свою метку на простую бессмысленную голубую кроху-бабочку. Чтобы у него спрашивали, набухался ли он. Чтобы утверждали, что это самое идиотское решение в его жизни. Что бабочки-отстой. А Юнги бы и не возражал. Это и правда было бы самое идиотское его решение. Его. Решение. — Бабочки — это классика, — поддержал друга Джин, стараясь угомонить распалившегося и рвущегося что-то кому-то доказать Хосока. — Она красивая, — Мягко произнес Тэхён, глядя почему-то на Юнги. И Мину вдруг показалось странным, что никто в этой комнате не замечает, как часто Ким бросает на него свои взгляды. Но в этот раз и Мин своего не отводит. Смотрит прямо. И Тэхён ему улыбается. — Ночь только начинается, а мне уже надоело здесь, — недовольно морщится Намджун, закуривая прямо на кухне, — Мы едем, или как? — Погнали, — Чимин легко спрыгивает со стола и хватает под руки Чонгука и Хосока. Последний едва не падает, поэтому парням приходится поддерживать его с двух сторон, чтобы вывести из комнаты. Следом уходит Джин, прихватив с собой сумку, забитую, судя по красноречивому звяканью, незабвенным алкоголем. — Присмотришь здесь за всем? — подмигнул Югёму Джун, хлопая того по плечу, — Идём, Ги. Не отставай, Тэ, ты — самый трезвый среди нас, так что будешь сегодня за рулем. — Эй, Джун, — окликнул уходящего Югём, — Что делать, если кто-нибудь переборщит с… — Как всегда, малыш, как всегда. Нам не нужны проблемы, ты же знаешь.       После этих слов, Юнги заметил, как изменилось лицо Тэхёна. Словно окаменело, лишь мрачная тень накрыла его. Всего несколько мгновений, но он мог видеть весь спектр презрения, пренебрежения, некой жалости, словно вместо Джуна это сказал какой-то некий маленький, мерзкий паучок, которого Тэ если и хочет раздавить, но не может. То ли из той же жалости, то ли из-за брезгливости. И это малейшее изменение в привычно плутоватом, расслабленном выражении лица Ким Тэхёна очень удивило Юнги. И тут глаза Кима распахнулись навстречу изучающему взгляду Мина. — Идём отсюда.       Его голос. Даже его голос изменился. Изменился в той особенности, в которой Юнги не посмел отказать. Да и не особо хотел, если уж совсем честно. Они вышли из квартиры не дожидаясь Джуна, который сказал, что должен уладить кое-что перед уходом.       Правда, Юнги знал, что скорее всего, «уладить кое-что» должен был Югём, который сейчас наверняка отсасывает Джуну на этой самой кухне, на которой они все были несколько минут назад. Включая и Хосока, который влюблен в Ким Намджуна, бессовестного засранца и циничной скотины.       Спускаясь по лестнице к выходу из подъезда, Мин как-то упустил тот момент, что они с Тэхёном идут рука об руку. И заставить себя высвободить руку из чужой Юнги не мог. Не хотел. «Ты держишь за руку не того, кого должен бы, Мин блять Юнги. Почему?» «Потому что могу.»       Только на пролете второго этажа Юнги нашёл в себе силы высвободить руку из чужой хватки. На что получил довольный смешок со стороны Тэхёна. — Я тебе нравлюсь, Юнги. — Не нравишься, — голос не подвёл, даже сам Мин готов был поверить в свои слова. Но…       Но сильное тело вдруг впечатало его в ближайшую дверь, и лицо мужчины вдруг оказалось сейчас так непозволительно близко, что Юнги почувствовал себя последним дерьмом. Потому что к нему пришел возбуждающий мандраж. Опасное желание оказаться ближе к этому засранцу подогревала вероятность быть застуканным. — Я тебе нравлюсь. Мин Юнги, — горячее дыхание на пылающей коже, на губах. Юнги смотрел в эти огромные карие глаза, и вдруг почувствовал приятное тянущее чувство внизу живота. — Не нравишься, — Азарт. Искра. Юнги захотел рискнуть, испытать этого мужчину. Хотел увидеть, что он сделает дальше. Отрицание стало такой очевидной ложью, как игра. Это возбуждало. Обоих. Длинные пальцы коснулись шеи Мина, горячая ладонь легла на затылок. Ким прижался лбом ко лбу Мина, заглядывая глубоко в глаза, словно гипнотизируя. Для Юнги сейчас потенциальная измена — не преступление. Преступление — разорвать этот контакт глаз, отвести взгляд, нарушить нечто будоражащее между ними. Взгляд — словно оголенный провод, слишком уж высокое напряжение. Нарушить — убьет обоих. Но ведь они и так сгорают. — Знаешь, как бы всё было, если бы ты был моим? Губы Юнги безвольно распахнулись, ловя чужой вздох. — Сначала я бы узнал вкус твоих губ. Ким медленно провел носом по щеке Юнги. С удовольствием заметил, как на секунду сбилось чужое дыхание. — Потом я бы сосчитал все линии на твоей коже. Смуглая рука скользнула по шее Юнги снизу вверх, легла на щеку. Большим пальцем он провел по нижней губе, слегка надавив на неё. Наклонился ближе, совсем близко. Юнги прикрыл глаза. «Взгляд чёрных глаз. Столько в нём боли и разочарования. Обиды. Немой укор. И океан, бескрайний океан боли. Такой взгляд у человека, пережившего самое страшное предательство, которое мог совершить только самый близкий человек. В этих чёрных глазах нет слёз. Только пустота. Ужасающая, всепоглощающая пустота. И тебе не забыть этот взгляд, Юнги. Ни за что не забыть.» — Отъебись от меня. Юнги выбегает из подъезда, и с разбега влетает в родные объятья. Его трясет. — Я уже хотел идти за тобой, хён, — улыбается Чонгук, крепче обнимая Юнги. Решив, что ему холодно, набрасывает на своего парня куртку. Мин благодарно кивает, нарочно отводя взгляд от того, кто спокойно выходит из подъезда вслед за ним.

***

      Их встречали огни ночного города и прохладный ветер, вскруживший их пьяные головы. Они приветствовали ночь, оглашая относительно безлюдные улицы выкриками и воплями. Возбуждение, азарт, упоение и алкоголь сейчас были их бурлящей кровью что течет по венам. Юные, упивающиеся своей молодостью и горячностью, они могли быть безумными, это было их правом на эту ночь. Где-то вдалеке противно прозвучала полицейская сирена, и началась гонка. Ким Тэхён всегда великолепно управлялся с рулем, поэтому для него было нетрудно уйти от преследования. Пыл погони бил в крови адреналином, парни не испытывали страха, не стеснялись в выкрикиваемых выражениях и непристойных жестах. Вечно пьяные, вечно молодые. Вечно юные. Вечные.

***

      Море. Чонгуку всегда нравилось море. Бескрайнее, безмятежное, безопасное — лишь на первый взгляд, но оно дарило успокоение во всем. Чонгук любил море.       Можно было подумать о чём-то важном, отпуская мрачные переживания. Или просто наблюдать за накатывающими волнами. Казалось, что серая как дождь реальность отодвигается куда-то в сторону, и перед ним сейчас лишь безграничная, чистая морская пустошь. Спокойствие этого места он не мог передать словами, но знал, что если и есть место, где его душа может быть счастлива и безмятежна — это рядом с морем.       Юнги тоже любил море.       Белые берега. А за ними — бескрайняя, вечно движущаяся гладь моря, в молчаливой глубине которой можно было бы спрятать все секреты и грехи целого мира. Покой. Море примет всё — твои слёзы, твою исповедь, твои сожаления. Подарит спокойствие и мир. Из моря вышла жизнь — это сущая истина, ведь только море остается неизменным. Дарующим тишину и безмятежность душе. Если и есть в этом мире место, где Юнги сможет обрести покой и мир — это рядом с морем.       Предрассветная пора — его любимая пора. Он сидел на берегу и вдыхал чистый морской воздух, чуть подрагивая от прохлады. Отсутствующий взгляд чёрных глаз был устремлен куда-то вдаль. Его душа была спокойна. Он знал, что это ненадолго, поэтому наслаждался этими моментами. Моментами, пока он жив. — А я думал, куда ты подевался. Парень обернулся на голос, и нежно улыбнулся приближающемуся к нему Мин Юнги. — Не хотел тебя будить, хён.       Тот, мягко опустившись рядом, тут же прижался к своему парню, как можно ближе. Положил голову на плечо Гука. Тот ласково поцеловал его в растрепанную макушку. Оба молчали. И молчание их было настолько гармонично, что прерывать его было абсолютно лишним. Юнги так спокойно и хорошо. Пожалуй, Чонгук — единственный, с кем было бы так уютно помолчать. Не хотелось думать ни о чём. Просто вдыхать чистый воздух и нежно касаться смуглой кожи чужой руки. Словно время замерло — они одно целое. Даже дыхание синхронно, будто одно на двоих.       Всего каких-то несколько часов назад душа Мина билась птицей в грудной клетке, словно в предсмертной агонии кричала, задыхаясь. Ему было больно даже физически. Где-то в левой стороне груди он чувствовал давление, словно кто-то сжимал его сердце в огромном кулаке.       Всего каких-то несколько часов назад Чонгук думал, что слишком перебрал с алкоголем и надеялся, что эта боль больше не связана ни с чем другим. Дожидаясь Джуна, Юнги и Тэхёна, Чонгук пожаловался Чимину на некую боль в груди, словно что-то колет изнутри. Эта боль словно хочет пустить ему кровь. Пак взволнованно покосился на друга, поинтересовавшись, не брал ли он каких-нибудь подозрительных таблеток у кого-нибудь, и заявил, что пить сегодня Чон больше не будет. Затем на несколько мгновений его сковала такая сильная боль в груди и спине, Чимин готов был даже поклясться, что слышал треск не то рвущихся сухожилий, не то костей. Чон едва не вскрикнул, и согнулся пополам, чем испугал всех. Он чувствовал, как его метка буквально горит невыносимо, словно при ожоге. Джин даже предложил позвонить в скорую, но Чонгук отказался, сказав, что уже отпустило. Некая тревога поселилась в нём и он уже хотел было пойти и подняться за своим соулмейтом, с которым могло тоже что-то случиться, но Юнги сам буквально вылетел из подъезда. Раскрасневшийся, он трясся не то от холода, не то от…чего? Это было неважно, Чонгук пообещал себе, что этой ночью не отпустит руку любимого ни на минуту. Тот был не против.       Они приехали на пляж около двух часов назад и, утомленные, но довольные собственной бесшабашностью, решили просто отдохнуть и добить остатки содержимого сумки Джина. Чонгук же, не решившись побеспокоить уснувшего Юнги, захотел встретить рассвет в одиночестве. Глядя на умиротворенное сном лицо любимого, он понимал, как же сильно влюблён. Влюблен в этот нежный изгиб губ. Влюблен в эту линию подбородка, в эти руки, так трогательно обнимающие его самого. Чонгук так сильно влюблён в Юнги. Это не исправить, не переписать, не изменить. Чонгук влюблен. И Юнги станет его концом, как стал началом. — Тут хорошо, — тихо, словно шелест листвы на ветру, прозвучал сонный голос Юнги. — Мне рядом с тобой всегда хорошо, хён, — Мин даже не глядя на лицо Гука, мог видеть улыбку на его губах. И поэтому подарил ему свою, — Знаешь, Юнги, сегодня произошло нечто странное. Мне показалось, что я…кровоточу. Я ждал тебя и вдруг почувствовал нечто настолько ужасное. Тоскливое. Тревожное. Это чувство делало мне больно. Оно заставляло меня кровоточить, но бескровно… То есть… Это сложно объяснить… — Будто нечто жизненно важное, словно кровь, покидает твоё тело, — неожиданно для себя самого продолжил за него Юнги, — Ты чувствуешь, будто должен остановить это, но силы покидают твоё тело, и приходит боль. Она колет. И ты чувствуешь, что… -…что умираешь, — Надломлено, словно приговор, данный не спасенному пациенту его врачом. Чонгук понимает, что они разделяют не только счастье, но и боль у них одна на двоих. И вдруг у Чонгука больше совсем не остается надежды на их будущее. Он не сможет жить без Юнги. Но то, что они испытали сегодня, не просто так. Грядет что-то ужасное. И Чонгук боится. Крепче обнимает Юнги и делится с ним своим теплом. Пока может. — Что же с нами происходит? — всё ещё шепотом, Юнги спрашивает, но не ждёт ответа. Его нет. Есть лишь страх. И горечь. — Ты станешь моим концом, — Юнги слышит, как Чонгук говорит это, и закрывает глаза. Он виноват. Но больше не может остановиться, он должен разорвать эти путы. Мин понимает, что всё кончено. А голос Гука становился всё тише, — Я хочу оставить тебя в этом мгновении. Ты не исчезнешь из него, ты останешься. Я не отдаю тебя из своего сердца. Я заключаю тебя здесь, на этом пляже, у этого моря, со мной, на рассвете, — Чон так крепко, так отчаянно сжимает его руку в своей — Не отдаю тебя.       Первый свет восходящего солнца нашёл своё отражение в безмятежных на первый взгляд морских волнах, в песчинках на белых берегах и в маленьких капельках, крупицами срывающихся с ресниц и оставляющих влажный след на щеках Мин Юнги. ----------------------------------------------       Чонгук понимает.       Он всегда понимает Юнги. Знает о нём почти всё. Какое кофе он любит, какая поза для сна для него удобней всего, что ему понравилось бы, что нет. Что он чувствует в разных ситуациях, и какие эмоции он сдерживает и почему. Знает его любимую музыку и даже те странные песни, которые тот стесняется слушать при нём. Знает даже о чём он может думать иногда. Чувствует будто. Юнги никогда не говорит, а Чонгук знает. Понимает. Любит.       Юнги грубый, но настолько во всем притягательный, что Чон терпит и мирится с… с тем, что его, кажется, не любят. Возможно ли это у соулмейтов? Парень правда не знает ответ, но знает то, что Юнги не чувствует не хочет чувствовать то, что называют любовью, к нему, к Чонгуку. Это обидно настолько, что хочется плакать, но Чон мирится. Живет с этим болезненным безразличием. Довольствуется тем, что ему остается. Юнги, кажется, его не любит. «Но что с того? Я создаю эту любовь, для нас двоих»       Время шло и Чон понимал что Юнги на грани, и всё что оставалось несказанным между ними скоро будет сказано, и, возможно, это их убьет — разлучит. Поэтому парень готовил себя к тому, что вскоре должно произойти. Меньшее чего он хочет и никогда не допустит — это чтобы Юнги было больно, некомфортно рядом с ним; Чон никогда не будет принуждать Мина к любви. Поэтому, если Мин Юнги скажет, что хочет уйти — Чонгук отпустит его, хоть и знает — после него ничего не останется, пустота. И когда дверь захлопнется, словно вынесенный приговор, Чонгук ляжет на кровать и умрёт. Так просто. Потому что имя, некогда расцветшее на его коже красивой росписью, завянет и исчезнет навсегда. Как и его душа. А затем остановится и сердце. Луна может жить без Солнца, Солнце без Луны — нет.       В раннем детстве малыш Чонгук рос под присмотром нянь, так как родители месяцами пропадали в командировках. Мальчик чувствовал такое тяжелое одиночество, которое не должен испытывать маленький ребенок. Играя во дворе, он ударялся и сам дул на свои ранки, думая о матери, которая лишила его своей заботы даже в таких мелочах. Маленький Чон с обидой и некой завистью смотрел на других дворовых детишек, чьи матери всегда утешающе обнимали своих малышей после неудачного падения или удара качельки. Они дули им на ранки, пытались отвлечь словами и смехом от боли. А Чонгуку хотелось от этой боли плакать сильнее.       Однажды он бежал и упал, разбив себе коленку. И снова сам стал дуть на неё, глотая слёзы. Но тут он увидел, что кто-то подошёл и опустился рядом. Маленький мальчик в жёлтой кофточке и джинсовом комбинезончике смотрел на Чонгука обеспокоенным взглядом. А у Чона перехватило дыхание в тот момент, когда кожей почувствовал успокаивающее, прохладное дыхание. Мальчик, который никогда даже не играл с ним, подошёл и начал дуть на его рану. Подарил ему, Чонгуку, своё дыхание. И Чон навсегда запомнил, какими красивыми тогда были глубокие карие глаза Юнги. В тот день Чонгук перестал чувствовать это разъедающее чувство одиночества и обрел новое, настолько приятное и дарующее ощущение истинного счастья. А спустя годы оно приумножилось, ведь на его коже расцвело долгожданное имя соулмейта. В его жизни, к его орбите отныне закреплена Луна, дарующая ему своё дыхание.       Но маленький Чонгук не мог тогда представить, что тот, кто подарил ему своё дыхание, может однажды его и отнять.