Спрячь и никому не показывай.

Пятница. 02:26 — Мог бы позвать меня в мотель. Там, всё-таки, поприличней. Тэхён усмехнулся. Мин Юнги всегда оставался собой, в любой ситуации. Даже сейчас, когда по всему его виду можно было сказать, что он немного растерян. — И неприличного здесь только твои шутки, Юнги, — Ким галантно подал Мину руку и тот наконец забрался наверх, — Ну, и ещё твои глаза. — Мои глаза? — Да. Они до неприличия красивы. — Фу, — Насмешливо фыркнул Мин, глядя на Тэхёна, — Тебя будто в розовый сироп макнули и сахаром сверху посыпали. — Это называется — романтичный, — улыбнулся в ответ Ким, беря Юнги за руку и подводя его почти к самому краю крыши.       Ночь была теплой, дышать становится свободней, как только оказываешься здесь. Весь город — как на ладони, сотни тысяч огней ночного города теплым золотом отражаются в глазах. Блики, блики. Ночной город не славится тишиной, но это не раздражает. Заполнить тишину сейчас просто необходимо, ведь между ними — стена, пусть и с трещиной. И им необходимо разрушить её, чтобы настигнуть друг друга, сбежать от связующих цепей. Разобрать медленно, по кирпичику? Или уничтожить в секунду, ударом тарана? Не знают. Но сейчас, сидя на этой крыше, этой ночью, они попробуют сделать первый шаг к разрушению. — Откуда это? — Тэхён взглядом указывает на синяки на руках Мина, но тот лишь недовольно морщится и распускает задранные до локтей рукава вниз, кутает в них руки. — Тебя что-то тревожит. Расскажешь? — Откуда ты знаешь, что всё получится? — Юнги закуривает, игнорируя вопрос и неодобрительный взгляд Кима, — Моё клеймо — не пустышка, от неё не избавиться только по щелчку пальцев. Тут даже сраная фея-крёстная не помощник. — Эта правда, не пустышка, — Тэхён нежно переплел их пальцы, посмотрел прямо в глаза, — И сделать это будет очень непросто. Очень больно. У тебя должно хватить духу на это лечение. Знаешь, как от зависимости. — Как у Хосока, — невольно вырвалось у Мина. Он с содроганием вспоминал о срывах друга, о его вечной борьбе с зависимостью. Но неужели Юнги болен тем же? Соулмейт — сорт наркотика? «Бредово. Но вдруг…правда?» — Как у Хосока, — подтвердил Ким, — Только вот тебе не дали возможности с выбором яда. Поставили перед фактом — твоё, бери. Никакого возврата. Привязанность сроком в вечность. Единственное лечение — переболеть. Терпеть боль. Словно ломка. Вдали от него. — Кровь — не водица, но… Ему тоже будет больно, — Мин вспомнил недавний разговор с Чонгуком, на пляже. Его ужасное описание того, что он почувствовал, когда Тэхён… почти поцеловал Юнги. Когда Мин искренне хотел ответить на этот поцелуй. Чон не заслуживал ещё большей боли, чем которую собирался ему причинить Юнги. Или которую Чонгук сам недавно причинил Мину. — Он не будет испытывать её постоянно, — чуть поморщившись, объяснил Тэ. Очевидно, любое упоминание Чонгука его раздражало, — Но только подумай, ты и ему подаришь возможность выбирать того, кого любить. С кем делить постель. Может, связать жизнь, только уже не меткой, а подписью на бумаге. И Юнги думает, что Ким прав. Чертовски прав. Возможно ли, что Чонгук настолько уверен в этом якобы предназначении, что запутался в их принужденных к друг другу душах. Это не любовь. Всё не так просто. Чёрт, да Чонгук больше их всех вместе взятых заслуживает право выбора. Право на счастье. — Ты прав, Тэ. Ты прав. Ким нежно улыбнулся ему. Трепетно провел пальцами по бледной щеке, поймал чужой взгляд лисьих глаз, что так сильно запал ему глубоко в сердце. В самую душу. — Ты хочешь заменить его мне. Фраза Юнги — словно удар хлыстом. Жестоко. — Я хочу стать твоим сердцем, не принуждением, — Искренне, Тэхён очень хочет, чтобы Мин поверил ему. Чтобы доверился, — Это болезнь. Потому что даже сейчас, когда я смотрю в твои глаза — я вижу Чонгука. — Тогда слушай внимательно, — Мин вдруг оказался так близко, что его дыхание было на губах Тэхёна, и тот признаётся себе, что чертовски скучал по этому ощущению, а чёрные лисьи глаза — невероятной красоты глаза — смотрят пристально, словно затягивая в свою чёрную бездну, в которой, Ким готов поклясться, живут все демоны ада, — Ты должен быть очень уверен в том, что правильно поступаешь, потому что Чонгук не только в моих глазах, он — в каждой клетке моего тела. В каждой молекуле. Он — моя жизнь, моя кровь. — Я вытравлю его оттуда, — Его Обещание. Его Клятва, — Своим взглядом вытравлю из твоих глаз. Своим голосом. Своим присутствием. Своим запахом, — Ладонь Тэхёна легла на бедро Юнги, вторая — на затылок. Мин чувствовал жар, словно там, где его касаются, разгорается маленький пожар. Чужие губы продолжают шептать — Я буду в твоих мыслях. Сам стану твоей кровью. Моё имя будет у тебя на губах. Я стану его концом. И всем миром — для тебя.       Юнги, словно заколдованный этими словами, поддался вперёд, касаясь губ Тэхёна. Чужой горячий язык проник в его рот, подавляя, возбуждая. Тэхёну безумно нравился этот привкус сигарет. Он хотел бы распробовать вкус Мин Юнги полностью. Вновь и вновь. Настоящий, всепоглощающий пожар, уничтожающий всё на своём пути — вот настоящий Ким Тэхён. Его ладони проникли под свободную футболку Мина, пальцы цепко сжали бока. «Он такой маленький, такой худой, — невольно думал Тэхён, страстно целуя парня, — Хрупкий. Я не отдам его. Спалю всё вокруг и сам сгорю заживо, но он перестанет быть просто мечтой.» — Узнаю вкус твоих губ…       Сердце Юнги пропустило удар. Приятная тяжесть внизу живота томила, но Мин слушал лишь горячий шепот. Он помнил. — Сосчитаю линии на твоей коже…       Юнги сгорает. От стыда, от непонятного желания, от всего происходящего, от непонятно откуда взявшейся ненависти к себе. — Остановись, Тэ. Перестань.       Тэхён всё понял. Он отстранился, заглянул в пылающее лицо Юнги, залюбовался немного растрепанными волосами, покрасневшими, опухшими губами, блестящими глазами, трогательно алеющими щеками. — Не думай, что я не заметил, Юнги, — Теплые карие глаза Тэхёна опасно блеснули — Если он сделал тебе больно — я убью его. Юнги молчит. Отворачивается. «Чёрные глаза. В них не было ничего человеческого. Только жуткая, бесконечная тьма. И боль». — Мне пора… Нужно идти домой. — Мне проводить тебя? Юнги поднялся и отрицательно качнув головой, вдруг почувствовал…что-то неладное. Будто тревога, предчувствие. Холодное покалывание в руке стало ощутимым. Юнги понял, что ему стоит поспешить домой. — Когда ты поговоришь с ним? — спросил Ким вслед уходящему Юнги. — Скоро.

***

      Быстрым шагом направляясь домой, Мин Юнги вдруг остановился. Замер. Непонимающим, растерянным взглядом глядя перед собой, Юнги не мог чётко сфокусировать взгляд на чем-либо. С непонятной тревогой и удивлением, он понял что… плачет. Слезы одна за другой срывались с ресниц, не прекращались. Он почувствовал себя таким беззащитным. Одиноким. Брошенным. Всё его существо скулило, тихонько плакало, так жалобно, словно маленький брошенный ребенок. Юнги помнил этот плач. Когда-то очень давно так плакал маленький мальчик, которому никто не дул на ранку, когда он ударился. Такой одинокий. Мин чувствовал это и был готов развалиться на части. Никогда прежде ещё он не испытывал такой опустошенности. «Я не могу дышать.» — чужие мысли отразились эхом в его голове.       Телефон завибрировал в кармане, и Юнги смог разглядеть сквозь мутную пелену слёз короткое сообщение от Чимина. Всего два слова и адрес. Внутри него всё похолодело. Юнги бросился к обочине дороги, ловя такси. Всего два слова. Большего не нужно. «Хосок сорвался.» -------------------------------------------------------------------- Пятница. 01:56       Смс от Хосока пришла поздно ночью, когда Чимин уже почти совсем закончил свой эскиз. Отложив в сторону карандаш, Пак устало потер воспаленные глаза и совсем уже собирался просто упасть на кровать и уснуть, как телефон оповестил о новом входящем сообщении. Какое-то мгновение Чимин думал о том, чтобы послать разговорчивого полуночника куда подальше, но любопытство всегда было слабым местом парня, да и кто вообще мог пойти спать, не прочитав входящих сообщений? Текст сообщения был нечитаемым, сплошной набор символов. Бессмысленные отрывки складывались в слова. Страшные просьбы. Извинения. И прощания. Ужасная догадка прокралась в его рыжеволосую голову. Сон как рукой сняло, и Чимин, накинув на себя первое попавшееся худи и натянув кеды, помчался к тому, чья жизнь сейчас могла висеть на волоске. И Пак Чимин готов продать свою душу всем демонам Ада, чтобы спасти несчастную, полную страданий жизнь Чон Хосока.       Взмокнув от длительной пробежки (автобусы уже не ходят, а до квартиры Намджуна путь неблизкий), Пак вихрем взлетел на нужный этаж, и, не пытаясь достучаться, просто рванул дверь на себя. Он знал — Ким Намджун никогда не запирает дверь, эта просто до дурости плохая привычка въелась в него навсегда. — Чимин? Какого чёрта? — Лицо Джуна было бледно до ужаса, на лице и руках краснели свежие царапины, а глаза… Ненависть в Чимине вскипала с каждым вздохом. Глаза Кима были такие пустые, отсутствующие, с немного покрасневшим белком, зрачок же заполнил почти всю радужку глаза, отчего они казались чернее ночи. — Где Хосок?! — Злость в собственном голосе пугала Чимина, но больше он боялся за жизнь родного человека, — Где он, ты, чудовище! Сраный торчок! — Всё в порядке, Чим, он спит в комнате, — довольно спокойно ответил Джун, но Чимин готов поклясться, что слышал растерянность в голосе Кима, — Можешь идти домой, не нужно нервничать. — Ах, не нужно нервничать?! Вот если я сейчас зайду в вашу комнату и увижу, что с ним всё в порядке, то успокоюсь. Я буду такой спо-кой-ный, что даже ты попросишь меня поволноваться! А сейчас — прочь с дороги! — Никуда ты не пойдешь, — Ким оттолкнул направившегося было к спальне Пака к стене, — У нас всё в порядке, и ты, мелкий, не имеешь права соваться к нам посреди ночи. Иди домой, Чим, прошу по хорошему. — Не угрожай мне, Джун, — зло блеснул глазами Чимин, отталкивая от себя Кима, — Клянусь, я вызову полицию, если сейчас ты не отойдешь в сторону. Клянусь, я сдам тебя. И ты отхватишь нехилый такой срок, потому что баловался ты явно не сахарной пудрой с сиропом. С дороги.       Намджун, гневно фыркнув, всё же освободил дорогу, и Пак быстрым шагом направился к спальне, откуда раздавались всхлипы и невнятные бормотания. И, распахнув дверь, не смог сдержать вздоха ужаса. — Я не хотел, Чим… — Джун медленно сполз по стене, в его дрожащем голосе слышались слёзы — Я думал, что хорошо спрятал, но… Я бы никогда, слышишь! Я…я люблю его…       К кровати был намертво привязан полуобнаженный Хосок. Выражение лица — безжизненное, с ужасно пустым взглядом, почти мертвое. Посиневшие губы шевелились в беззвучном шепоте. Рядом с тапочками на полу — пустые ампулы и шприцы, и полупустой пузырек антидепрессантов. Недопитая бутылка алкоголя стояла чуть поодаль. Чон смотрел на Чимина мутными темными глазами. При тусклом свете ночника Пак мог видеть многочисленные синяки, кровоподтеки и засосы, россыпью распустившиеся на очень бледной коже. Мог видеть следы подсохшей спермы на бедрах Чона. Видел и проклял себя за то, что видит. — Ты… насиловал его?! — Розовый туман медленно заволок сознание. Нечеловеческая ярость проснулась в нём. — Я не брал его силой, Чим, — Намджун был почти спокоен, лишь голос его немного дрожал. От страха. — Он позволял мне. Я бы никогда не… А потом он набросился на меня! Кричал, царапался, матерился. Обвинял в том, что я изменяю ему. Я только пытался защитить себя и… — Заткнись. Глаза Пака наполнились слезами. Слепая злость вдруг отпустила его, на смену ей пришла горечь. — Хосок-и, зачем ты это сделал? — Чимин медленно подошел и склонился над едва подававшим признаки жизни другом, — Ты же так долго держался… Зачем, Хоби…? В ответ он лишь получил широкую, ясную, нелепую, по-детски чистую улыбку. Бессмысленную. Из мутных, полуприкрытых глаз капали слезы. — Я звоню в скорую, — нервно шмыгнув носом, заявил Пак, дрожащими пальцами набирая номер в телефоне, — Я не на секунду дольше не позволю ему остаться в этом логове. Ни на секунду. — Не здесь! — взревел Намджун, пытаясь выхватить телефон у Чимина, — Ты сдурел?! Мне конец, если они сюда заявятся. Я сам отвезу вас. Но… — голос Кима вдруг изменился, приобрел стальные нотки, некую опасность, а глаза блеснули нездоровым блеском, какой Чимин неоднократно уже видел у Хосока, — Ты должен запомнить, что обо мне — ни одного сраного слова. Ты — не знаешь откуда он берет. Он — не скажет, где берет. Без ваших показаний они не докопаются. Так будет лучше, да? По-дружески. — Ты такое дерьмо, Ким Намджун, — зло выплевывая слова произнес Чим, развязывая узлы, связывающие Хосока, — Бережешь свою подлую задницу, пока твой парень может сдохнуть от передоза, которым ты, мразь, его обеспечил! — Я просто… Я люблю его, но… — Да охрененная у тебя любовь! — С отчаянным гневом кричал маленький Чимин, и с трудом поднял обессиленное тело Чона, забросив его руку себе на плечо, — Не подходи к нему больше никогда. Я справлюсь сам, за руль тебя сейчас пускать — только с жизнью распрощаться. Давай сюда ключи от машины. Хосок висел на нем безвольной тряпичной куклой, и Пак с ужасом подумал, что едва ли сможет вытащить его из подъезда. «Смогу. Должен справиться. Если я не сделаю этого как можно скорее, то его могут не успеть… не успеть спасти. Я должен справиться. И я справлюсь».       Маленький, не наделенный особой физической силой, Пак Чимин, собрав все силы, спасал своего друга. — Я понесу его, Чим. Позволь. — Не позволю, — твёрдо, не признавая возражений, в некогда нежном голосе звучала сталь, — Ты больше никогда не прикоснешься к Хосоку. Никогда.

***

Пятница 00:59       Чонгук не мог спать той ночью. Он вообще редко мог спать в те ночи, когда они с Юнги ссорились. Но эта… Эта ссора была по-особенному ужасна. Даже не кричали друг на друга, как обычно бывало. Потому что не из-за чего кричать.       Впервые в жизни Чонгук облажался так по-крупному. Впервые в жизни он выпустил нечто темное, что хранилось на самом дне его души, скрытое под тысячью замками. Эта тьма поглотила его всего на считанные минуты, но этого хватило, чтобы причинить боль Юнги.       Чонгук чуть не взял его силой.       Юнги так сильно взбесил его своим нарочным молчанием, своим холодом. Но последней каплей стало то, что Чон заметил, что половина вещей Мина была собрана и уложена в сумку. Он…бросает его? Луна оставляет своё Солнце, покидая её орбиту? Это не укладывалось в голове.       Тогда то Чон и сорвался. Нет, это был уже не он. Какое-то чудовище внутри него, кто-то, кого Чонгук не знал. Он кричал на Мина, требовал немедленных объяснений. Но в ответ получил лишь короткое: «Ты сам знаешь».       Чонгук не бил его по лицу. Ударил в живот. Потом потащил согнувшегося в три погибели Юнги в спальню, мертвой хваткой вцепившись в локоть пытавшегося вырваться парня. Он хотел всего лишь поговорить, но чудовище решило по-другому.       Чонгук вернул себе сознание, когда полуобнаженный парень под ним умолял его остановиться. Юнги почти бился в истерике. Чон никогда не видел его таким испуганным. Он немедленно отпустил его. Юнги вскочил и быстро начал собирать свою разбросанную одежду. Тихо прошипев: «Ненавижу», он сбежал. А Чонгуку казалось, что сейчас он развалится на куски. — Не уходи… — Тишина. В ней слишком много раскаяния. — Не уходи!!! — Отчаянный крик. Но даже он не пробьется сквозь эту невидимую, будто стеклянную, стену.       Чонгук ненавидит себя. Он собственными руками топит своё чудовище. Давит, давит, умерщвляет. А его метка, знак соулмейта, не горит, как бывало раньше. Но чудовищно болит. Болит странно, словно к ней ледяную железяку приморозило. Этот колючий холод проникает под кожу, прокрадывается глубже, пытаясь добраться до сердца. Его трясет. Чонгук не знает, сколько он пролежал в кровати, содрогаясь от невидимого холода. Его бил озноб. «Мне так одиноко. Ты сейчас не здесь, Юнги.»       Когда он подумал, что эти ужасные ощущения начали его отпускать, то грудь в левой её части сдавило с такой силой, что выбило воздух из легких. Словно кто-то с огромной силой швырнул его об стену, — и не вздохнуть. От боли на глазах выступили слезы. Судорожно ловя ртом воздух, Чон с ужасом понял, что не может сделать и вздоха. «Пожалуйста, помоги мне. Почувствуй меня. Спаси меня, Юнги.» Чонгуку страшно. Он чувствует отчаяние. «Я не могу дышать.» — последняя мысль проскользнула в его голове, прежде чем он потерял сознание и погрузился во тьму.