Спрячь и никому не показывай.

— Неважно выглядишь. Заболел?       Юнги неопределенно пожимает плечами. Есть ли смысл отвечать, когда у него всё на лице написано? Джин не настаивает, только двигает тарелку с приготовленной им лазаньей ближе к Мину. Тот недовольно морщится. Есть не хочется совсем. — Не делай такое лицо, а то у меня скоро комплексы начнутся. Не так уж и плохо я готовлю, — недовольно говорит Ким, — Ты должен поесть, слышишь? — Не голоден. — Ага, а я поверю. Ты ночуешь у меня второй день, ничего не рассказываешь, не ешь, ходишь, как приведение. И я знаю, что это наверняка почти никак не связано с Хоби. Моему великому и благословенному терпению пришёл конец — я жду твоих объяснений. Рассказывай. — Не о чем рассказывать, Джин! — впервые, наверное, за всю свою жизнь, Мин Юнги повысил на Сокджина голос, — Не. О. Чем. Всё кончено. — Что это значит? Кончено — это в смысле… — Да в самом прямом смысле! Прямее просто уже некуда… — Ты не можешь этого сделать, Юнги, — Джин ошарашенно смотрел на друга, искреннее непонимание и даже почти суеверный страх звучали в его голосе — Ваша с Чонгуком связь, в некотором смысле, священна! Вы связаны, ваши души связаны. Что за идиотизм проник в твою блондинистую голову? Нет, зря всё-таки ты постоянно высветляешь свои несчастные волосы — это определенно сказалось на твоем мозгу… — Заткнись, умоляю, — отмахнулся от него Мин, — Я больше так не могу, пойми. Не могу так больше, никак. Я пытаюсь найти выход, спастись от этой ебаной метки, которую никогда не просил. Но не получается. Нужно искать какое-то спасение, а я нашёл убежище здесь и не высовываю наружу носа, будто боюсь, что опять попаду в ловушку. Боль может в любой момент вернуться, и тогда я точно задохнусь! Это была уже не грань — это была сама истерика. Мин Юнги трясло, глаза наполнились слезами. Джин тут же оказался рядом, взял его руки в свои, заглядывая в глаза. — Тише, всё хорошо. Расскажи мне, что… — Он пытался изнасиловать меня.       Словно удар по голове. И молчание. Джину хочется думать, что ему просто послышалось. Милый парень с кроличьей улыбкой, вечный для него ребёнок, с озорными глазами, которые с огромной любовью и нежностью всегда смотрят только на Мин Юнги — насильник? Соулмейт Мина, его Солнце — такое чудовище? Это не укладывалось в голове Джина. Ким просто не хотел в это верить. — Слушай, Ги, может ты что-то не так понял или… — Ты издеваешься?! — истерично воскликнул Мин, глядя на Джина, как на последнего предателя, который хочет оправдать преступника, — Что я не мог неправильно понять? Что он из любви бил меня? Ударил — и потащил на кровать! Что из внезапного приступа нежности силой стаскивал тряпки с меня? Я кричал, Джин! Умолял его остановиться! Да ты хоть знаешь, какие страшные у него были тогда глаза! Да мне никогда в жизни не было так страшно! — Тише, тише, Ги, успокойся, — Джин прижал к себе содрогающегося в истерике Юнги, утешающе поглаживая по спине, — Но он отпустил тебя, верно? Не стал делать с тобой…что-то ужасное. Так из-за чего он так взбесился? Что ты сказал ему? Юнги молчал, лишь изредка всхлипывая. Молчал долго. Джин подумал, что не дождется ответа, но Юнги вдруг отстранился от Кима, заглянул ему прямо в глаза. От этого взгляда Сокджину стало не по себе. — Я сказал, что бросаю его, Джин.       Ким не мог до конца понять, правильно ли он расслышал. Что-то за последние полчаса он слишком часто стал сомневаться в собственном слухе. Но беспокоило его далеко не это. Взгляд его стал таким до невозможности ласковым, он взял руки Мина в свои, и с глубоким сочувствием и нежностью в голосе спросил: — Ты ебнулся?       Юнги отрицательно качнул головой. И Джин окончательно убедился в правильности поставленного им диагноза. — Ты не можешь его бросить, Ги! Это невозможно, противоестественно! — Как будто весь мир сговорился и без конца твердит мне одно и то же! Всё это так… несправедливо, Джин! Так несправедливо! Я не хочу, чтобы в моей жизни всё было по чужой указке, даже если это указка всевышнего. Будды, Брахманы, Яхве, Иисуса, Аллаха или кто-там ещё… Им всем было мало посадить меня на цепь, так они ещё и выбили это блядское клеймо на мне! Я не хочу быть рабом, Джин! Но я — раб! И что мне остаётся?! Отныне я по капле выдавливаю раба из себя! Выжигаю, вытравливаю. Становлюсь свободным. — Неужели с Чонгуком тебе было так плохо, Юнги? — Сочувствующий взгляд Джина проникал прямо под кожу Юнги, пробуждая в нём что-то. Сомнения. — Неужели ты так сильно ненавидишь это, что готов отказаться от своей любви? И не отрицай. Я вижу — ты любишь. — Привыкнуть — ещё не значит полюбить, — говорит так равнодушно, буднично — Я не собираюсь давать волю чувствам, если дело касается моей свободы, — Холод во взгляде и голосе Мина мог оттолкнуть любого. Любого, но не Сокджина, — Эта любовь — фальшивка, и все клятвы — просто слова на ветру. Они исчезнут, осыпятся пеплом на землю, когда это проклятье на нашей коже исчезнет. — И как ты собираешься это провернуть, Юнги? Это тебе не тату свести, понимаешь? — Я нашёл кое-кого, кто мне поможет, — Мин улыбнулся, и Джину в очередной раз стало не по себе. Он напрягся. — Ты попал в секту, что ли? — Не будь идиотом, Джин, — зло ответил ему Мин, — Тэхён поможет мне вытеснить эту проклятую занозу в сердце, заменит её собой. Я выбираю его, а не Чонгука. Меня тянет к нему, и это уже те чувства, которых меня пытались лишить. С Тэхёном я чувствую себя живым, понимаешь? Самим собой. — Тэхён?! Ким Тэхён? — Он самый. — О Господи, блять, — Выругался Джин, раздраженно собирая со стола посуду и бросая ту в раковину, — Ты хоть слышишь, о чём говоришь? Это так неправильно. — Это единственное, что правильно. Я уверен. — Ладно, — Ким неожиданно для себя сдался в попытке переубедить Юнги, — Я не буду отговаривать тебя, в конце концов, может ты в чём-то и прав. Но запомни вот что, — твоё слепое упорство приведет тебя к краху. В конце концов, если ты совсем откажешься от Чонгука, то ты навсегда потеряешь человека, который пытался сделать твою жизнь хоть немного лучше. — В моей жизни появилось новое имя, которое, я уверен, сотрёт предыдущее в прах. А теперь закроем тему.       Сокджин скептично хмыкнул. Спорить не хотелось. Но отчего-то хотелось плакать. Как же всё хреново складывается. Жизнь отчего-то пошла по пизде.

***

      Хосок не любит запах больниц. Первое время он преследовал его даже во сне. Резкий, неприятный, из-за него холодный страх накатывал волнами. Белый, белый. Вокруг всегда белый цвет. Казалось, что даже персонал — сплошь прозрачные приведения, сливающиеся с белыми стенами. Скользят себе бесшумно по коридорам, молчаливые. И только одна радость — видеть иногда среди этого белого холодного ада рыжеволосую макушку и по-настоящему живые, хоть и такие грустные, глаза. — Привет, Хосок-и.       Чону нравится Чимин, он всегда такой ласковый и добрый. Хосок боится грубости и злобы в этом мире. Наверное, от неё он и бежит. И в своём вечном побеге всегда оказывается здесь, среди бесшумных приведений и белых стен. В своём личном аду. Но он всегда ждёт, когда его навестит рыжеволосый ангел. — Я принёс тебе завтрак. Зуб даю, ты чертовски проголодался, а?       Чимин улыбается, он тоже в белом, но Пак не похож на призрака. Слишком добрый и светлый какой-то. Слишком живой, чтобы быть умертвием. Хосок возвращает ему улыбку, стараясь, чтобы она тоже выглядела живой и светлой. — Я теперь буду постоянно рядом, пока ты здесь, Хоби, — Чим присаживается на край его кровати, — Прохожу здесь практику, и добился того, чтобы ты был моим пациентом. Здорово, а?       Хосок кивает, берет в руки ложку. Больничная еда ему тоже не нравится. Но Чон доверит Чимину не только свою жизнь, но и если бы у него было нечто большее, он бы доверил и это, без оглядки. Если говорит, что надо кушать — значит, надо.       За ту неделю, что он провёл в наркодиспансере, к нему приходили все его друзья, и сестра. Хосок помнит беспокойство и почти материнскую заботу Джина, который готов носится с ним как курица с яйцом. Помнит Тэхёна и Юнги, которые приходили к нему почти каждый день, почему-то держась за руки. На вопрос Чона «Почему?» Ким отвечал загадочной улыбкой и молчанием, а Юнги отмахивался, мол, потом расскажу, тебе сейчас о себе думать надо. Тэхён был очень взволнован его состоянием, как и Мин, но Чон хорошо знал друга, который был постоянно будто чем-то встревожен и задумчив. Несколько раз заглядывал Чонгук, один, или с Чимином. Поначалу Хоби даже не узнал его, принял за одно из больничных приведений. До ужаса бледный, Чонгук будто осунулся, похудел. Сумрачный взгляд запавших, покрасневших глаз глядел на Хосока, и Чон не мог понять, чего в этом взгляде больше — боли или слабости. Хосок спрашивал про Юнги, но Чонгук молчал, затем спешно собирался и уходил, чуть прихрамывая. Хоби не мог понять, что происходит, но знал, что что-то ужасное.       Не приходил только Намджун. И это делало Хосока таким несчастным, что хотелось выть. Возможно, он звонил, но телефон у Чона отобрали. Он не знал, чего хотел бы больше — увидеть Джуна или не видеть его больше никогда. Эта дилемма не приносила ничего, кроме головной боли. Но и боль души никуда не ушла. — Как ты сегодня себя чувствуешь? — Неплохо, — Чон смотрит на Чимина, который сосредоточенно, словно мартышка, отколупывал корочку апельсина маленькими кусочками. Улыбнулся. — Правда, скучаю по тем временам, когда засыпал, ни о чём не размышляя. — Ох, а такое когда-то бывало? Я вот уже и не припоминаю. Может, в детстве только. — Может. Мне бы хотелось больше узнать о… — О чём? — О Чонгуке и Юнги. Что между ними происходит?       Чимин замер. Отложил недочищенный апельсин в сторону. Хосок заметил, как тяжело Пак вздохнул. — Эх, эти Юнги и Чонгук, вечно с ними всякий пиздец. А происходит у них, мой драгоценный друг, полная и беспросветная жопа. Задница, понимаешь? Зад-ни-ца. — А поконкретней нельзя? Без таких интимных подробностей, как жопы и задницы, но с деталями? Хочется, понимаешь, деталей. И фактов.       И Чимин рассказал ему о том, что сам недавно узнал в разговоре с Чонгуком. И это был не самый приятный разговор в его жизни.

***

— Останешься спать со мной сегодня?       Юнги молчит. Мысленно взвешивает все за и против. И в итоге решается согласиться. Решает продолжать двигаться дальше. — Ты сонный какой-то, — довольно тянет Тэхён, притягивая рядом лежащего на его постели Мина к себе, — Ты спал ночью? — Немножко.       Тэ понимающе хмыкнул, зарылся носом в влажные после душа волосы Мина, вдыхая запах шампуня и самого Юнги.       Прошло две недели с тех пор, как Юнги сбежал из дома и больше не появлялся там. Какое-то время он жил у Джина, но потом Тэхён настоял, чтобы Мин переехал к нему. Юнги согласился, но, выгадав время, когда Чонугк будет на работе, вернулся в их квартиру, чтобы забрать вещи. Тэхён уговорил Мина на переезд, обещая не прикасаться и ни на чём не настаивать. За что Юнги был ему очень благодарен, ведь сейчас больше всего он боялся именно принуждения, от которого он и продолжает бежать. — Я потерялся, Тэ, и всё никак не могу найтись, — Мин закрывает глаза, кладет голову на размеренно вздымающуюся грудь Кима, — Везде окружила какая-то ложь, цепкая, как паутина. Я уже и не знаю, где моё. Где мой дом. — Теперь я — твой дом, — Тэ целует влажную светлую макушку. Мин, благодарно мурлыкнув на это, обнимает его, — Теперь уже ты никуда от меня не денешься. Мы смоем с тебя это проклятие, — Ким делает паузу, перебирая пальцами пряди Юнги, — Но меня кое-что беспокоит. — Ммм… что? — Которую ночь ты уже не спишь, Юнги?       Молчит. Тэхён почти может слышать, как проносятся в голове Мина разные мысли. Но Юнги в конце-концов решает ответить почти честно. — Это всё из-за судорог в ногах, — Мин всё ещё думает, что это звучит очень нелепо, — Я чувствую холод в кончиках пальцев, а потом мои ноги словно немеют. Отвратительное ощущение. — Судороги? — Тэхён удивлен и не очень-то ему верит, — Ты уверен, что дело в этом? — Более чем. Я отбирал одеяло у Джина, он матерился, но это не важно. Спал под тремя, но это ощущение не проходит. Я будто мёрзну постоянно, чувствую судороги. Не смертельно, но крайне неприятно. Но ты прав, сон не приходит не только из-за этого. — Догадываюсь, из-за чего ещё. — Ты знаешь, не догадываешься. — Иди ко мне.       Руки Тэхёна мягко перевернули Юнги на спину, а сам он оказался сверху. Мягкий, сладкий поцелуй. Поцелуи с Тэхёном всегда приносят с собой самые разные ощущения. Но стыд и возбуждение, постепенно просыпающиеся в Юнги, не дают почувствовать уют и трепет момента, которые он всегда ощущал рядом с Чонгуком.        Ладонь Кима медленно переместилась на живот Юнги. Пальцы почти невесомо касались чувствительной кожи, будто нарочно дразнили. Узоры, выводимые ими, будто загорались, но быстро остывали, замораживались. Сердце Мина вдруг пропустило удар. Поцелуй незаметно стал глубже, ещё слаще, горячее. Юнги вдруг решил попакостить и ощутимо укусил нижнюю губу Тэ. Тот, глухо зарычав, на секунду оторвался от полюбившихся губ и укусил Мина в основании шеи. Преувеличенное «ауч» потонуло в новом поцелуе. Тэхён целовал его снова и снова. Смуглая рука незаметно опустилась ниже, и горячая ладонь легла на пах Юнги, поглаживая его член сквозь ткань домашних штанов. Юнги неожиданно даже для себя самого дернулся, отстранился. Всё, «дальше нельзя» — будто надпись большими красными буквами перед глазами проносится, запрещает. Невидимая грань, которую воля Юнги перегрызть не в силах, хотя и очень старается. Мин ненавидит себя, ведь сейчас, когда всё могло бы получится, даже его тело восстает против него. «Да что с тобой, Мин блять Юнги?! — внутренне негодует он — Ведешь себя, как законченный девственник-асексуал, ещё и импотент к тому же. Несправедливо-то как, блять» — Прости я… я ещё, наверно, не готов, — Юнги готов откусить себе язык за эти слова. Реально, как девственник, ей-богу. Стыдоба-то какая, ой. — Я понимаю.       Тэхён не понимает. Но будет терпеливым столько, сколько понадобится. Сделает всё, что нужно.       Ким Тэхён ясно помнит тот момент, когда влюбился в Юнги. Это было почти год назад, 9 марта, в его день рождения. На квартире Намджуна было организовано грандиозное веселье. Выпивка лилась рекой, но Мин категорически запретил на его празднике наркоту, думая о Хосоке, который тогда только недавно был выписан из наркодиспансера. Джун согласился, ведь это день рождения Юнги. Как подарок.       Тэхён, тогда только недавно приехавший из Японии, влился в эту тусовку незаметно, словно само собой. Близко общаясь только с Намджуном и Югёмом, Ким особо не искал близости. Ведь он был растерян. Тогда на его коже расцвело то, чьего появления он боялся всю свою жизнь. Имя соулмейта. Имя его Солнца. Тэхён был страшно подавлен этим. Но его тянуло сюда.       И тогда, ища забвения на этой, как он думал, очередной вечеринке, Тэхён увидел Его. Пьяный, безумно красивый, этот парень танцевал с таким самозабвением, с такой отдачей и страстью, что у Тэхёна перехватило дыхание. Мятные тогда ещё пряди липли к мокрому лбу, а белая, свободная футболка, льнула к взмокнувшему телу, просвечивая. Изящные, такие аккуратные черты лица были прекрасны в своей эстетичности. А потом Тэ услышал его смех. Такой чистый, такой искренний, полный жизни, что лилась через край, наполняя жизнью и самого Тэхёна. Ким влюбился. Окончательно. Сраная любовь с первого взгляда. Ведь их глаза и правда встретились, хоть и на мгновение. Но это мгновение навсегда теперь запечатлено на сердце Тэхёна, высечено на нём, и никогда не забыть, не стереть.       Потом Ким узнал его имя. Мин Юнги. Оно ему понравилось.       Потом узнал, где он учится, где подрабатывает. Узнал, что курит по десять сигарет в день.       Узнал, что у Мин Юнги тоже есть проклятая метка. Что он — чья-то Луна, что прикреплен к чужой орбите. А когда узнал имя того, к чей именно, то рассмеялся. И смеялся очень долго, не переставая. Безумно.       Любовь к Мин Юнги — болезненная, маниакальная, но искренняя. Почти год он был для него просто мечтой, недосягаемой тайной, незримой, неведомой. Мин Юнги всегда был как мечта. Но сейчас Тэхён как никогда близок к своей запретной любви. И он попробует её на вкус. Совсем скоро.       Но сейчас — лишь терпение. Ким знает — совсем скоро Солнце погаснет без своей Луны, упростив жизнь им обоим. Осталось лишь сделать малость, то, чего Чон Чонгук точно не переживёт. — Юнги? — тихонько зовёт уже почти задремавшего на его груди Мина — У меня есть идея. Уверен, тебе станет легче. Нам обоим. — Какая? — Мы уедем ко мне домой. В Японию. На Окинаву. Едем за билетами завтра же.

***

      Чонгук вернулся домой заполночь. Он искал Юнги, бегая по их общим знакомым и друзьям. Заглянув к Джину, он получил неожиданный и очень болезненный ответ: «Не ищи его, Чонгук-и. Ты не найдешь, пока он сам того не захочет. Жди его дома, ладно? И не мучай себя, прошу» — сказал ему Сокджин, и Чонгук послушался. Но, вернувшись домой, он обнаружил, что вещи Юнги пропали. Захотелось волком выть, разрушить всё вокруг, сжечь, уничтожить, и снова бежать, искать, вернуть своё. — Почему… Гнетущая тишина в ответ. Юнги больше здесь нет. Но его запах всё ещё в воздухе. — Почему?! Почему, почему, почему?! — Яростно, будто рёв дикого животного, Чон со всей злостью швырнул стул в окно, разбив его. Стекло осколками осыпалось на пол — Почему твой запах меня так тревожит…? Почему этот запах делает мне больно? — Падает на колени, один из осколков впивается в его ладонь, но эта боль так несущественна, — Без тебя я кровоточу! Без тебя я умираю! Юнги!!!       Кровь тонкими струйками стекала вдоль его ладонь, капала на пол. Чонгук сел, прижавшись спиной к стене. Достал телефон, набрав номер, на который звонил уже сотни раз только за последние сутки. Гудки, гудки… Приятный, до тошноты знакомый женский голос просит оставить сообщение после сигнала. — Юнги… — говорить сложно, но так хочется, чтобы Мин его услышал. Понял. Простил. — Где ты, когда мне так плохо? Когда я чувствую себя ни живым, ни мертвым? Когда из моих глаз текут слезы, но я не ощущаю никакой боли. Когда в голове нет ни одной мысли, а только образы из прошлого. Когда я падаю на дно и не могу подняться. Где ты? Где ты, когда ты мне нужен больше, чем что-либо в этом гребаном мире?       Обвинение. Чонгук не хотел обвинять Юнги. Ведь виноват он, и только он. Чонгук сделал Юнги больно, пытался принудить к чему-то ужасному. Чон омерзителен. Он кровоточит, умирает. Сгорает заживо, физически чувствуя жар по всему телу. Утром он мерил температуру, но тогда 39 градусов для него были меньшей проблемой, незначительной. Как и сейчас. — Я лишь хочу сказать… — Слёзы встали комом у него в горле, невероятная слабость навалилась на всё тело, но Чон продолжил говорить, глотая эти слёзы — Мне очень жаль, Юнги. Я облажался, ведь когда ты любишь кого-то, ты защищаешь его от боли, а не становишься её причиной. А я стал. Я не могу без тебя. Я снова и снова кровоточу, твоё отсутствие заставляет меня кровоточить, а моё тело — уничтожать само себя. Мне это неважно, но ведь… я знаю, что тебе тоже больно… Я не хочу такого конца для нас, понимаешь, Юнги? Я так сильно облажался, любимый… Прости меня, прости. Не знаю, услышишь ли ты меня, но… я хочу, чтобы ты знал, что потеряв тебя — я потеряю свою жизнь. Не наказывай меня своим отсутствием. Если ты слушаешь это сообщение, то знай, — я люблю тебя, Юнги. Я буду любить тебя до последнего вздоха... А Юнги слушал. Слушал, не замечая, как быстро скатываются по его лицу слёзы. Слушал, крепко сжимая в руках паспорт и билет в один конец. Слушал, и… медленно умирал внутри. Затем женский голос по громкой связи объявил их посадку. И Мин Юнги, отключив телефон, решает для себя всё.