Спрячь и никому не показывай.

      Июль в Нахе выдался довольно приятным. Изнуряющей, ненавистной для Юнги жары, к его удивлению, не было, но зато с моря дул освежающий, приятный бриз.       Окинава была прекрасна, словно и правда сошедшая с картинок туристических буклетов, всё такие же яркие краски; голубизна неба, синева океана, всё — чистая красота. Всё здесь дышало природной прелестью. И Мин Юнги даже мог на некоторое время позабыть о сером, как дождь, Сеуле и своем прошлом, которое решил оставить надолго позади. Может, навсегда.       Такси, которое они с Тэхёном взяли у аэропорта, почти бесшумно скользило по вечерним, приятно тихим улицам Нахи, направляясь по адресу к дому Ким Тэхёна. Сам Мин ни на йоту не понимал японский язык, зная лишь несколько заезженных, дежурных фраз из аниме, которое постоянно смотрел Чонгук. Поэтому он с восхищением наблюдал за тем, как свободно Ким разговаривал с таксистом на японском и как красиво, по мнению Юнги, у него это получалось.       Ехали они около получаса, и Юнги всё это время молча смотрел в окно, крепко держал Тэ за руку. Разговаривать не хотелось. Ему было немного жутко. В чужой стране, в окружении незнакомцем, в незнакомой обстановке — Мин мог лишь надеяться на человека, которого знает едва ли два месяца. Но пути назад уже не было. Он сам все пути отрезал ещё там, в аэропорту Пусана. — Моя мама, наверняка, уже заждалась нас, — нежный, довольный голос Тэхёна выводит Юнги из раздумий. Он отворачивается от окна, смотрит на Кима. — Твоя мама знает, что ты не один? Думаешь, она примет меня? — Ха, на этот счёт тебе совсем не стоит волноваться, милый, — Ким, улыбнувшись, нежно целует Юнги в висок, обнимает, — Она из тех людей, которые всегда примут любого человека, если он — выбор их ребенка. К тому же, я рассказал ей о тебе, и она уже тебя любит, не сомневайся. С ней невозможно не поладить. — Очень надеюсь.       Такси подъехало к аккуратному, двухэтажному белому особняку. Японский минимализм, ухоженность и трепетное умиротворение чувствовались в этом месте. Юнги здесь нравилось. Но ноющее чувство тревоги никак не могло отпустить. Это — не его дом. Чужое. Всё вокруг — чужое. — Мама!       Навстречу им вышла красивая, немного полноватая, женщина средних лет. Она улыбалась спокойной, добродушной улыбкой. Тэхён первым обнял свою мать. — Я рада видеть вас. Вас обоих, — Мин был приятно удивлен, когда услышал чистый корейский. Женщина посмотрела на него, тепло улыбнулась. — Очень приятно познакомиться с вами. Меня зовут Мин Юнги. — Ким Ёнхи, мне тоже очень приятно наконец увидеть тебя, Юнги. Ну, идём же в дом, сейчас я буду вас как следует поощрять. — Мама имеет в виду ужин, Ги, — в ответ на непонимающий взгляд Мина, пояснил ему Тэхён, немного посмеиваясь, — Она просто чудесно готовит. Тебе понравится.       Юнги кивает и следует за госпожой Ким, крепко держа Тэхёна за руку и успокаивая себя тем, что он ещё просто не привык к новой обстановке. Но нет, легче ему не становилось. Наоборот, с каждым шагом к дому, в нём пробуждалось всё больше тревоги, непонятного страха, тоски. В какое-то мгновение он даже подумал о том, чтобы стряхнуть с себя руку Кима и рвануть обратно к таксисту, может, ещё не уехал, и плевать на то, что он в японском полный ноль — разберётся! Это было лишь мгновение, и Мин Юнги растоптал в себе эту слабость, эту мысль, этого паникующего себя, размозжил ему голову каблуком ботинка и брезгливо отряхнулся.       Они вошли в дом.

***

— Вот, значит, как. С Тэхёном.       Чимин нервно курил, облокотившись на балконную дверь. Чувствовал он себя ужасно, ведь последнее, чего бы Чим хотел — это сообщить другу эту мерзкую новость. Но Чонгук, казалось, уже знал. Чувствовал будто, что сейчас Юнги с кем-то ещё. Странное такое чувство, будто в уже и так неисправно работающем организме поселилось что-то настолько чужеродное, что не дает даже вздоха спокойно сделать. Приходится задыхаться. От предательства.       Чон не смотрит на Чимина. Незачем. Он смотрит на ночной город, на огни, которые кажутся тусклыми. На звёздное небо, которое, определенно, чернее обычного. На здания с горящими квадратиками окон. Но видеть всего всего этого не хочется. Хочется умереть. — Чонгук, — Чимин робко пытается нарушить эту тяжелую тишину, — Почему ты так спокоен? — Я не хамелеон, чтобы менять окраску по чувствам, — голос такой чужой, совсем Чонгуку незнакомый, — Я не ранен этой новостью, Чим. Я стал раной. Во мне уже нет сил, чтобы плакать — слёз не осталось. Не могу я кровоточить — во мне больше и крови нет. Всё ушло. Я — пуст. — Не надо так, пожалуйста, — Чимину страшно от этих слов, будто холодом пробирает, — Он предпочёл оставить тебя в прошлом, но ведь и ты можешь сделать то же самое! Тебе просто нужно…забыть его. Забудь всё, что произошло, и Юнги тоже забудь. — Всей моей жизни не хватит, чтобы его забыть, — Чонгук улыбается так печально, словно вспоминая что-то настолько теплое и приятное, но в то же время приносящее боль, — Разве ты не можешь этого понять? Наши жизни связаны, навек. Я потухаю без своей Луны, Чим. Во мне почти совсем не осталось жизни, потому что рядом его нет. Потому что он отказался. Но я готов отпустить, даже если это будет стоить мне жизни. — Да хрена с два! — Чимин не выдерживает, бросает сигарету, со всем негодованием и злостью смотрит на Чонгука — Этот чёртов эгоист не стоит твоей жизни, Гук! Блять, да он даже мизинца твоего не стоит! Если ты… Если с тобой что-то случится, то я сам из-под земли его достану, клянусь! — Не лезь.       Пак испуганно замолкает. Смотрит на Чонгука. И, кажется, проваливается сквозь землю, прямо в ад падает. Потому что столько тьмы, сгущающейся на дне чужих зрачков, он не видел ещё никогда. Страшный взгляд чёрных глаз проникал под кожу иглами. Холодный, пустой и невообразимо чужой. Всепоглощающий. Лёд и сталь в голосе заставили его вздрогнуть, усомниться в том, с Чонгуком ли он разговаривает.       Но это было лишь несколько секунд, потом ощетинившиеся черты лица Чонгука сгладились, взгляд вновь стал чистым, но таким усталым и печальным. Он будто бы и не понимал, что с ним случилось в эти секунды. Что одной только фразой он до смерти испугал Чимина. Будто бы и не он эту фразу сказал. — Прости, Чим. Я ужасно хочу спать, так что пойду прилягу. Чувствую себя…нехорошо. — Стой-ка, — Пак приблизился к Чонгуку, положил ладонь ему ладонь, и ужаснулся — Да ты же весь горишь!!! — Всего лишь ужасно хочу спать…       Страшная слабость подкосила ноги Чонгука, и он упал. Последнее, что Чон услышал, перед тем, как отключиться — это голос Чимина, который звал кого-то на помощь.

***

Полгода спустя. — Сегодня я задержусь дольше обычного, так что можешь не ждать меня.       Юнги собирался в клуб. Работа бармена— не работа мечты, но хоть что-то. Громкая, беспорядочная музыка всегда немного приглушала внутренние ощущения. Мысли сбивались, и Юнги мог просто существовать, как и все нормальные люди. Без непонятных, изнуряющих чувств. Без мыслей. Без сожалений.       Те полгода, что они прожили вместе в особняке Кима, для Юнги были невероятно тяжёлыми. Эти полгода он словно во тьме бродит. Он похудел, мало ел, и почти совсем не подпускал к себе Тэхёна. Они даже спали в разных комнатах, но, когда всё же засыпали вместе, Юнги всю ночь не смыкал глаз, боялся любого прикосновения к себе. Тэхён хотел с ним секса, Мин — нет. Их отношения стали напряжённей, чем линия электропередач. Юнги видел, что есть в Тэхёне что-то тёмное, что-то, чего не стоит будить. Какое-то чудовище. И избегать эту тьму становилось всё труднее и труднее с каждым днём. — Я тебя услышал, Ги, — Тэхён, скидывая с себя пиджак, улыбнулся матери, и обнял Юнги, невесомо касаясь губами его щеки, — Но я всё же заберу тебя сегодня с работы, хочу устроить тебе небольшой сюрприз. — Умоляю, давай без этого, — недовольно морщится Мин, отстраняясь от Кима, отводит взгляд, — Не нужно никаких сюрпризов, это всё пустое. — Кажется, нам надо поговорить, Юнги. — Давай позже, я опаздываю. — Переживут, — Тэ взглядом просит Мина подняться с ним в комнату, и Юнги, мельком взглянув на госпожу Ким, поднимается наверх. — Мне не нравится, что ты боишься меня, Юнги, — Раздраженно говорит Тэхён, когда они остаются одни, — Не нравится, что ты отступаешь, что отстраняешься. Я — твой, я — здесь. Всегда рядом с тобой. Делаю всё, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Но ты чувствуешь, ища старых друзей, отдаляясь от меня. Можешь дать им надежду видеться с тобой. — Джин бывает здесь не так часто, Тэ, — закатывает глаза Юнги, — Мы видимся не так часто, но он — мой лучший друг. Ты не можешь запретить нам встречаться. — А что случится потом, Юнги? Ты всё дальше отталкиваешь меня, что мне делать прикажешь? Я обижусь. Приревную. Расстраиваюсь, что ты не можешь делиться со мной тем, о чём думаешь, как было раньше. Понимаешь? — Я не хочу говорить об этом, Тэ, — раздраженно бросает Мин, пытаясь покинуть комнату, но сильные руки не дают ему, Ким впечатывает его в стену, заглядывает глубоко в глаза, — Отпусти меня, что ты делаешь?! — Ты заходишь слишком далеко, Юнги, — некогда теплые глаза Тэхёна опасно заблестели, — Мы спим в разных комнатах. Я терпелив, это правда, не у всякого святого есть такой запас терпения, какой есть у меня. Почему ты не думаешь об этом? Не пробовал хотя бы раз задуматься? «Что Ким Тэхён видит во мне, когда я улыбаюсь ему? Я хотя бы раз отдамся ему» — этого ты разве не говорил себе? — Я не хочу, Тэхён! Не могу заставить себя, мне нужно время! — Что во мне не так, Юнги? Что тебя отталкивает? «Ты. Меня всё в тебе отталкивает. Ничего в тебе больше не вызывает во мне желания. Не вызывало никогда, теперь я это понимаю. Ты ни капли не похож на…» — Подожди ещё немного, ладно? — Мин нежно касается губами губ Тэхёна, гладит по щеке. И Ким успокаивается, — Это сердечное дело, но ты никак не можешь этого понять, да? Я чувствую, что совсем скоро моё сердце будет открыто для тебя. Я делаю всё, что могу. Наша с Чонгуком связь ослабевает с каждым днём. Скоро она исчезнет совсем. И тогда мы с тобой сможем насытиться друг другом. — Всей моей жизни не хватит, чтобы насытиться тобой, Ги, — Тэхён оставляет короткие, сладкие поцелуи на губах Мина, — Даже спустя столетия я не смогу тобой насытиться. Готовь себя к тому, что я буду с тобой делать, когда эта чёртова стена, наконец, рухнет. — Я запомню.       Они спустились вниз, и Юнги, оставив прощальный поцелуй на губах Тэхёна и улыбнувшись госпоже Ким, ушёл. — Отпусти его, сынок.       Тэхёна словно шоком ударило. Он непонимающе посмотрел на мать. — Не говори таких вещей, мама. Не надо. — Отпусти. — Мама… — Ты обрекаешь его на мужчину, которого он никогда не полюбит, а себя — на человека, который никогда не полюбит тебя. — У меня больше нет выбора, мама, — грустно улыбается Тэхён, плеснув себе вина в высокий бокал, — Он уже заставил меня жить с бомбой замедленного действия, о которой я раньше не знал ничего. Я всё ещё влюблён, как осёл. Я остался в возрасте пятнадцати лет, когда в животе ещё могут порхать бабочки. И они порхают только тогда, когда его лисьи глаза распахиваются мне навстречу. — Эта любовь погубит тебя, — качает головой госпожа Ким, с грустью глядя на сына. — Возможно, но это работает и в обратную сторону, мама, — говорит Тэхён, сделав глоток из бокала, — Если я отпущу Юнги — я отпущу веревки своей жизни. Без него всё рухнет. Но, несмотря на всю его ложь, во мне уже совсем не осталось надежды на то, что он когда-нибудь меня полюбит. Не отпускаю? Потому что сильно влюбился. Подумал: «Ну и пусть он меня не любит, зато я люблю». До смерти люблю его. Люблю, как больной. Безумно люблю. Я подумал, что я создаю эту любовь. Ну и пусть он не любит. Я не знаю, как буду жить в этой пустоте, если он уйдёт. — Он — не твой возлюбленный, Тэ, — Устало вздыхает Ёнхи, — Он — твоя драгоценность. Но запомни, бриллиант никогда не будет смотреть на человека с таким же восхищением и любовью, как человек смотрит на бриллиант.       Тэхён молчал. Понимая, что его мать совершенно права, Тэхён решил больше не медлить не секунды, и в скором же времени сделать так, чтобы Юнги перестал быть для него просто мечтой. ОН возьмёт его. — Настоящая любовь очерняет.

***

— Не может это больше так продолжаться. Не-мо-жет! — Нужно немедленно что-то делать, иначе всё станет хуже. Намного хуже. Ты видел, во что этот ребёнок превратился? Он же…тает на глазах! — Ага, а кто его до такого состояния довёл?! А? Этот его придурочный парень, твой подопечный, кстати! — Не сваливай на меня вину, Чим! — Ага, скажешь, Юнги не ты науськивал, чтобы он продолжал своей дребеденью страдать? И Чонгуку советовал дома отсиживаться? Досиделся! Мина тоже кто прикрывал? Скажешь, не ты? — Заткнитесь! Оба!       Джин и Чимин дружно захлопнулись, как по команде. Да, у Намджуна были поистине замашки командира, лидерский голос. Чонгук мысленно поаплодировал ему. Пытался даже улыбнуться, но горло снова перехватил удушающий приступ кашля.       Это было необъяснимо, или, как говорил личный лечащий врач Чонгука — беспрецедентно. Организм Чонгука начал подводить его целиком и полностью полгода назад. Всё началось с простой затяжной простуды. Жар не спадал, и парень метался в бреду. Сухой кашель, казалось, разрывал лёгкие. Он сгорал на глазах. Запертый в собственной квартире, без сил, без надежды, и, что самое страшное — без стремления к жизни. Его вытащил с того света Джин, который воспользовался навыками взлома двери, которым его спьяну обучил Намджун. В больнице ему оказали необходимую помощь. Но, как оказалось, это было только начало.       Потом начались ещё более ужасные вещи. Кости Чонгука начали трескаться, словно под давлением. Лопаться сами по себе. Это случилось ночью, кость ноги лопнула, порвала кожу, и всё, что запомнил Чонгук из того кошмара — это адская боль и кровь, которая была повсюду. Боль была такой сильной, что он потерял сознание. В этот раз его спас Чимин, который с недавних пор нередко оставался с ночевкой у друга. Позже Пак признался, что если и можно ощутить Ад на земле, — то Чонгук ощутил его тогда сполна, и совершенно незаслуженно.       Чонгук эти полгода чувствовал себя одной сплошной концентрацией боли. Но если бы только боль была физической, — то Чон бы давно умер от неё. Но нет, боль от тоски по Юнги была сильнее всего этого. И он выживал только этой тоской. Памятью о прошлом.       И вот, спустя почти шесть месяцев, организм Чонгука приступил к стадии окончательного самоуничтожения. Его лечащий врач говорит о неутешительных прогнозах. О возможном отказе внутренних органов. О возможной внутричерепной гипертензии. О нарушении иммунитета. Будто его организм пожирает самого себя, медленно, но верно. «Это совершенно беспрецедентно, — ошарашенно говорил доктор Сон — Невозможно, на грани абсурда. Я имел дело с разными видами реакции организма на нарушение связи между соулмейтами, а они, поверьте, имеют место очень часто, но ваш случай… не представляю, через что вам приходится проходить, господин Чон. И я очень боюсь того, через что ещё придётся пройти.»       Чонгук не боится смерти, он уже подготовил себя к этому. Чимин, сдерживая дрожь в голосе, говорил ему, что он дурак. Но ведь самое страшное уже случилось. Человек, которым он жил, которым дышал — предал его, уехал из страны с другим. Бросил его.       Прошлое раздирает его раны. А Юнги, живя в его сердце, ковыряется в них, как в салате. Нервы по ниточке вытаскивает. — Не позволяй своей болезни управлять твоей жизнью. Иначе ты так и останешься простым больным. Больным и скучным, — так, шутя, говорил ему Хоби.       Серость. Бесконечные серые, как дождь, дни, наполненные лишь болью и тоской, неслись вперёд. Чонгук удивлялся стойкости друзей, которые, всё ещё не опускали руки, не сдавались, продолжали пытаться вернуть его к жизни. Чон не знал, что именно он — тот, кто их объединяет. Тот, кто заставляет их бороться дальше. Бороться за его, Чонгука, жизнь. — Если всё станет хуже, нам придётся ввести вас в искусственную кому. Господин Чон, ваша жизнь сейчас — нечто настолько хрупкое, что вам нужно бросить все усилия для её сохранности. И в первую очередь — найти в себе желание жить.       Чонгук слушал доктора Сона в пол-уха. Жар снова вернулся. Кровь будто вскипала и бурлила в венах. Но Чонгук думал лишь о том, как же он хочет поскорей уснуть, чтобы хотя бы во сне увидеть море, отраженное в карих лисьих глазах удивительной красоты.

***

— Ты и правда очень неблагодарный пациент, Гук, — Ворчит Чимин, подготавливая капельницу для Чонгука. Тот лишь отмахивается, снова прикрывает глаза. Спать не получается. Болеутоляющие уже почти совсем не дают эффекта, поэтому боль возвращается с новой силой. Но Чонгук привык существовать с ней, будто теперь эта боль течет у него по венам вместо крови. — Хён, что-нибудь слышно от Джин-хёна? Он, вроде бы, недавно собирался навестить… — Да блять, Гук! — Раздраженно фыркает Пак, но смотрит по прежнему грустно, жалостливо, — Я же говорил тебе выбросить его из головы, столько раз говорил забыть! Сам себя мыслями о Юнги словно ножом режешь. Попрошу больше не возвращаться к этой теме, окей? Хочешь яблочко? — Убери, — морщится Чон, отворачиваясь от всучиваемой ему Паком очищенной дольки, — Я хочу знать, Чим. Операция через три часа, они сказали, что введут меня в искусственную кому. И я могу из неё не проснуться, если всё станет слишком плохо. — Гуки, я… — Чимин всхлипнул, пытаясь сморгнуть набежавшие слёзы, — Не говори так, понятно? Они выведут тебя из неё, когда все операции будут закончены. Ты поправишься, вот увидишь. — Я хочу рассказать тебе кое-что, Чим, — привычно слабый, потухший голос сейчас звучит твёрдо, — И ты выслушаешь меня, ладно? Я никогда никому не говорил, и очень жалею, что не говорил этих слов и Юнги, но, пожалуйста, выслушай. И потом, когда встретишь его, обязательно передай мой рассказ. Это просьба. Чимин тихо кивнул, присел на край кровати, взял руку Чонгука в свою, легонько сжал. — Когда я в первый раз его встретил, то поблагодарил Бога, что живу на этом свете. Потом, когда он исчез из моих рук, я забыл, как жить. Я не чувствовал вкуса еды, которую ел. Не чувствовал утоления жажды, когда пил воду. Когда он улыбался мне, у меня душа горела от его красоты. Я стал жить им. Эта любовь пришла и поселилась в моём сердце. В тот день, когда я увидел его впервые, когда он подарил мне своё дыхание, я понял, что Юнги навсегда нашёл приют в моём сердце. Этот человек — моя судьба. Я не знаю, что будет после смерти, но знаю одно — я буду ждать его там. Страха больше нет. Моя жизнь зависит от его дыхания, от его продолжения. Он ушёл, и я не найду его даже ценой своей жизни. Единое целое, которое состоит из нас двоих — это душа. И, если я больше никогда не проснусь, то дарю эту душу ему. Целиком и полностью. Передай ему мои слова, Чимин. — Ты сам их ему скажешь, Гук-и, — отвечает ему Пак, глотая тяжёлый ком в горле, — Ты сам скажешь ему о том, как сильно ты его любишь. И о том, какую несущественную роль играет ваша метка на коже в этой любви. Ты проснёшься. Вот увидишь.

***

      Джин был единственным, кто поддерживал связь с Мин Юнги и Тэхёном. Изредка он даже навещал их, приезжая на Окинаву. И, каждый раз, надеясь встретить счастливое, полное любви и жизни лицо друга, жестоко разочаровывался. Даже здесь, в далекой Японии, на прекрасной Окинаве, его встречала всё та же, словно вечная, горечь и тоска. — Мне никогда не нравилась Япония, — Джин сладко потягивается, чуть морщась, и открывает окно. Морской воздух обдает его лицо свежестью — Но Окинава — это жемчужина в свином дерьме. Здесь просто превосходно.       Юнги лишь скептично хмыкает, нервно теребит край кофты. Он не видит жемчужины. Не видит ничего. — Ну, Юнги, ты совсем раскис, — Джин видит лицо друга и понимает, что он опять плакал ночью. Всю ночь. И становится более чем серьёзным, — Что с тобой, Ги? — Как мне справиться с собой, Джин? — Его голос такой слабый, сломленный. — О чём ты? — Джин вглядывается в лицо друга, не может не заметить, как тот быстрым движением смахивает набежавшую слезу — Снова Чонгук? Ги, ты не должен думать о нём, серьёзно. Ты решил порвать с ним. Я, как и прежде, не одобряю твоих бредовых идей, но ты сам отказался от него. Теперь уже поздно все возвращать. Теперь рядом с тобой есть другой мужчина. Забудь о Чонгуке.       Юнги горько усмехнулся. А затем рассмеялся, но не было в этом смехе ничего весёлого. Только бескрайняя боль и тоска. — Словно всё внутри меня сговорилось и говорит мне: «Нельзя, Юнги. Перестань, Юнги. Забудь, Юнги. Держись подальше, Юнги». Думаешь я не понимаю этого?! — Ги… — О, я понимаю, Джин, я сам так решил, сам захотел. Но объяснить сердцу этого не могу — оно просто хочет идти к нему! — Почти срываясь на крик признается Мин, — Оно бьется и бьется, отдаваясь болью, напоминает о нём постоянно!       Джин смотрит на него и чувствует, как несчастен сидящий перед ним человек. Истощённый болью, метаниями. Он смотрит, как срываются одна за другой слёзы из глаз Мин Юнги. И не находит слов. — Ты говоришь «Держись подальше, Юнги», — Мин грустно улыбается, заглядывает в глаза друга, — Что значит «подальше», Джин? Если он всегда здесь… — Юнги кладет ладонь на левую сторону груди. — Как же ты тогда можешь… — Сокджин чувствует, что слова трудно ему даются, будто что-то тяжелое в горле не дает им выходить — Как же ты тогда вообще можешь жить после всего, что вы оба натворили? Как?       Мин молчит, глядя прямо ему в глаза. И Джин всё понимает раньше, чем получает ответ. — Веря, что однажды всё закончится. Что боль уйдет. Что уйдет любовь к нему. Что проснувшись однажды утром, я обнаружу, что совсем не осталось никакой тоски. Что я, окрыленный свободой от цепей, смогу начать жить. Смогу полюбить Тэхёна. — Ты врёшь, Юнги, — Джин качает головой — Неважно, что врёшь мне. Но врёшь самому себе.       Ложь. Сладкая, правильная ложь, которая должна была стать правдой. Юнги закрывает глаза, и решает ответить честно. Впервые за всё пребывание здесь. Улыбка вновь расцветает на его губах, но эта та самая улыбка, из-за которой на бледном, измученном лице появляется жизнь. — Я крепко обнимаю ту мечту, где есть воссоединение с ним. Веря, что однажды всё закончится и мы снова сможем быть вместе. Но невозможность этого травит меня хуже любого яда. Я никогда не смогу отпустить Чонгука. — Стоило ли это того, через что вам сейчас приходится проходить? — Ни одной сраной минуты не стоило.       Джин молча обнимает его. Он понимает, что теряет Юнги. Окончательно и безвозвратно. — Ты словно лёд, Юнги! — Я мёрзну… Постоянно мёрзну, всё время, которое нахожусь здесь. Я хочу уехать, Джин. Но, если уеду, то предам самого себя. Меня ничего не ждёт в моём прошлом, в Сеуле. Я там буду как чужой. — Тебя ждёт твоё Солнце, которое умирает без тебя, Ги, — Джин чувствует, как сжимается его сердце, — Чонгук уже два месяца в больнице. Он и не живёт будто, существует. Ты должен спасти его, Юнги. Спаси. — Здесь очень холодно, — Юнги плотнее кутается в свитер, — Мне постоянно холодно. Я облажался. Не хочу верить, что был не прав. Если признаюсь себе, что совершил ошибку, что пытался сбежать напрасно, то это ужасает ещё больше. Вся эта боль — из-за меня. Я не знаю, что мне делать. Всё надеюсь, что это пройдёт. Что забуду. Но ведь не проходит, а? Никак. — И никогда не пройдет. Солнце не может жить без Луны, а Луна без Солнца — просто холодный камень, — шепчет Джин, чувствуя, насколько холодная у Юнги кожа, — Оскар Уайльд был прав: «Каждый человек однажды убивает то, что он любит». — Что-то… что-то не так…       Юнги встрепенулся, испуганно, потерянно взглянул на Джина. Положил руку на левую сторону груди, тяжело задышал, будто не мог насытиться воздухом. Но каждый вздох в нём отражался болью. — Я не чувствую его, Джин, — Страх. Юнги будто не хочет верить в то, что говорит и чувствует, — Я больше не чувствую его, не могу услышать его мысли! Что с ним происходит сейчас?! Нет. Этого не может быть…       Вскочив на ноги, Мин безумно заметался по комнате, пытаясь нащупать в себе хотя бы частичку Чонгука, которого он ощущал в себе ещё пару минут назад. Нет. Тишина. — Чонгук!!!       Юнги зажмурился, обнял себя, почувствовав ужасный холод, будто пробирающий до костей. — Мне нужно к нему, Джин! Нужно прямо сейчас!