Спрячь и никому не показывай.

      Комната была погружена в полумрак из-за плотно закрытых жалюзи. Чуть подсохшие цветы на тумбочке — некий знак того, что у этого пациента всё ещё есть посетители. Воздух насыщен резким, холодным, больничным ассортиментом запахов, которые всегда вызывают в человеке некий детский страх и беспокойство. Белые стены, белый потолок — всё типично. Всё в этой комнате вызывало бы в нём отрицание, отторжение, но Мин Юнги не хочет замечать недостатков и отсутствие уюта, — он смотрит на Чонгука. Смотрит на него, и чувствует, как оттаивает его сердце, словно вновь возвращенный к жизни весенний цветок после глубокого и мучительного зимнего сна. Подходит, но медленно, осторожно — а вдруг просто сон? Вдруг через мгновение пелена отдернется и он откроет глаза, спиной почувствует чужую горячую кожу, затем последует хриплое ото сна: «Доброе утро, котёнок». Юнги боится этого, поэтому следует быть осторожнее. Тише. Но, подойдя к кровати, Юнги всё же может поверить в то, что это не сон. Верит и не может сдержать слёз, горьких и горячих, срывающихся одна за другой с подрагивающих ресниц. Они встретились. Спустя почти год, он видит Чонгука, искалеченного, измученного, на грани жизни и смерти. Из-за Юнги. — Гуки…?       В ответ — лишь тишина и едва слышно дыхание. Невыносимое зрелище, убивающее. Юнги не думал, что будет так трудно, так больно. Вина будто разрасталась в нём, ломала ребра изнутри, давила органы, разрывала, уничтожала. Мин схватил себя за горло, крепко сжал, лицо его исказилось в беззвучном рыдании. Больно, как же блять больно видеть такого Чонгука. Истерика комом застряла в горле, пальцы Мина сминали кожу на шее, сильнее надавливали, он пытался раздавить этот ком. Но отпустил, понемногу беря себя в руки. Нужно быть сильным, ведь у них уже меньше, чем десять отпущенных минут. — Чонгук… Гуки…       Юнги осторожно сел на неудобный стул рядом с кроватью, тихо коснулся бледной руки Гука, в которую была вставлена игла от капельницы. Нежно, аккуратно сжал родные пальцы. Видеть это — мучительно. Ужасно. — Это я поступил так с тобой, любимый. Зачем я так сделал? Просто я — жалкий эгоист. Вот и всё.       Лицо у Чонгука спокойное, умиротворенное, почти мертвое. Бледное, как свежевыстиранная простынь. Кожа на руках настолько тонкая, что кажется голубоватой из-за виднеющихся под ней переплетений вен. Лицо Юнги исказилось в сдерживаемых рыданиях, он быстрым движением стер застилавшие глаза слёзы, которые уже чувствовал на губах. Солёные и горячие. — Понимаешь, я считал, что…что это правильно? Я считал, что это правильно, просто мир вокруг меня этого не понимает, Гуки. Когда люди говорили о родственных душах, я всегда отказывался верить в это; пока не встретил тебя. Пока не потерял тебя. Мой эгоизм заставлял меня думать, что я достоин сам выбирать, достоин свободы. Но оказалось… Оказалось, что природа куда больше понимает меня, чем я сам. Но не она выбрала меня для тебя, любимый. Я сделал это сам. Ещё тогда, помнишь? Когда я увидел мальчика, который был так одинок, что сам дул на свою ранку, когда упал. Я выбрал сделать так, чтобы этот мальчик больше не испытывал одиночества. Выбрал тебя, Чонгук. И это был мой выбор, не выбор природы.       Юнги положил дрожащую, чуть влажную от слёз руку на лоб Чонгука, чуть поглаживая, зарываясь в мягкие волосы. — Но я был идиотом Чонгук, не понимал этого. Я отдал себя в руки Тэхёна. Отдал наши с тобой жизни в его руки, хотя не имел на это права. Было очень сложно, Гуки. Было очень сложно, я не смог переубедить своё сердце. Я жил в чужом, как будто приснившемся мне доме, где, быть может, однажды я и умер. Умерла какая-то моя часть. Я умирал каждый день, каждое мгновенье до встречи с тобой. Тяжело ходить среди людей и притворяться непогибшим. Я поступил с тобой несправедливо. И теперь мы оба наказаны. Я не выслушивал, не слушал, не пытался понять тебя. Что я за чудовище такое, что заставил пережить тебя такую боль, любимый? Почему? Почему я думал, что смогу разлучить наши души, когда она у нас с тобой одна на двоих?       Юнги всё ещё мог чувствовать малое тепло, живущее в Чонгуке, когда осторожно сжимал его руку, коснулся её губами, когда нежно перебирал темные пряди, легонько касаясь лба. Ресницы Чонгука иногда слегка подрагивали, но дыхание оставалось ровным и тихим, как у спящего, совершенно здорового ребенка. — Я не хочу видеть правду, не хочу слышать истину, — Мин положил свою ладонь на мирно вздымающуюся грудь Гука, едва уловил тихое биение сердца, — Хотя это и ложь, но скажи, что ты здесь, что ты со мной, любимый. Скажи, что никогда не отпустишь меня, что не умрёшь, и больше ничего не говори. Если даже этого никогда не произойдет, если ты ни за что не простишь меня, то меня это не волнует. Ты просто люби меня, этого хватит.       Весь мир сейчас будто замер, остановился в этом мгновении, в воздухе осталась отчаянная просьба Юнги и тишина, ставшая ему ответом. Та же самая тишина, что была ответом Чонгуку, когда тот так же отчаянно умолял в пустой, холодной квартире о возвращении своей Луны, мучаясь от боли, содрогаясь от озноба. Эти параллели. — Этого хватит, Гуки. Хватит, чтобы я жил. Чтобы терпел. Я познал, что это такое — практически ничего не чувствовать или не осознавать, а потом гореть от одиночества и загореться человеком в его отсутствие. Просыпаться пьяным от любви, когда мы гуляем по пляжу в моем сне, и запивать болью этот же день в одиночестве и отвращении к себе. Я так много говорю, Гуки, но так и не сказал самого главного. Прости меня, любимый. Мне жаль, что я проебал наши с тобой жизни, отдал их в руки маньяка. Но я всё исправлю, клянусь. Я буду сильным, верну нам обоим всё, что отнял. Ты только проснись, ладно? Ты только дыши. Этого хватит.       С трудом заставив себя отпустить чужую руку, Юнги поднялся. Ему хотелось провести здесь, рядом с Чоном, хоть всю жизнь, если это потребуется, чтобы он проснулся, но нет. У Юнги было лишь десять минут. — Мы скоро снова встретимся, крольчонок, — Мин нежно поцеловал любимого в лоб, на несколько мгновений зарылся носом в темные волосы, — Я приду к тебе снова, чуть позже, ладно? Скоро всё будет хорошо. Я всё исправлю. До встречи, любимый.       Юнги направился на выход. И, едва открыв дверь палаты, столкнулся с горящими, немного опухшими, будто от недостатка сна, полными беспокойства глазами Пак Чимина.

***

— Какого чёрта?! — стараясь держать себя в руках, прорычал Пак, схватив Юнги за ворот белого халата и впечатывая его в стену в коридоре, — Ты не имеешь права здесь быть, понятно тебе? Ты — убийца, сволочь и последняя скотина! — Знаю. Отпусти, — спокойно проговорил Мин, не предпринимая попыток вырваться. Он глядел на Чимина, и видел в рыжем пареньке искреннее беспокойство за друга, искреннюю ненависть к Юнги. Пак Чимин не мог быть предателем, Юнги уверен в этом почти на все сто процентов. — Что ты тут делаешь? Ты давно уже бросил Чонгука. Ты даже похоронил его. Растоптал его и прошел. А теперь чего ты добиваешься? Ещё и плачешь? Из-за кого ты плачешь, а? Из-за него или из-за себя?.. Что случилось, то случилось, что разбилось, то разбилось… Уходи отсюда. И эта дверь отныне закрыта для тебя. — Ты никогда не сможешь закрыть её для меня, Чим. Никто и никогда не сможет. — Ну всё, хватит, — сильные руки отцепили Чимина от Юнги, и Тэхён, подойдя к Мину, бережно поправил на нём белый халат, взял за руку, — Мы уходим, Ги. Вернёмся сюда завтра. — Скатертью дорожка! — крикнул им вслед Чим, а затем зашёл в палату. — Тебе обязательно ходить со мной? — поморщился Мин, когда они зашли в лифт. — Мы теперь одна семья, котёнок, а семья всё делает вместе. Даже если приходится возвращать к жизни бывшего принца моей принцессы, то я готов. Но тебе придется снова хорошенько попросить меня об этом сегодня. Промотивируй меня. — Как же я тебя ненавижу, — устало прошептал Ги, когда сильное тело вжало его в кабинку лифта, а чужие губы коснулись шеи. — Знаю, — усмехнулся Ким, нажимая кнопку «Стоп».

***

      Все последующие дни Юнги приходил к Чонгуку, разговаривал с ним, но было это под строгим наблюдением настойчивого и по-прежнему недовольного Чимина, который, впрочем, согласился, что Чонгуку может помочь присутствие Юнги. Позже Мин познакомился с доктором Соном, который, впрочем, также не относился с Мину с одобрением и симпатией. «Нужно бы ввести поправку в законах, чтобы подобный вашему поступок, господин Мин, рассматривался как умышленная попытка убийства. Этот случай беспрецедентен, но это не значит, что господин Чон — случайная жертва» — так говорил ему доктор Сон.       Юнги принимал всю ту справедливую ненависть и взгляды, которыми на него смотрели Чимин, доктор Сон, Намджун и Югём. Лишь Джин смотрел на него с неким пониманием, ведь только ему Юнги почти весь этот год рассказывал обо всём; о своих мыслях, переживаниях, о том, как сожалеет. Мин Юнги запутался и насовершал ужасных ошибок, но все мы люди. Сокджин сопереживал Мину, и лишь ему Юнги мог доверять, поэтому в тайне рассказал о предателе, который лишь по одному слову Кима готов расплатиться с таинственным долгом убийством. Джин ужаснулся, не мог поверить в это. Ведь все они — семья, давние друзья, всегда готовые защищать и поддерживать друг друга. Но Мин был непреклонен. Кто-то изменился. — Присматривайся повнимательней, Джин, — говорил ему Мин, когда ему удалось ускользнуть от внимательного следящего за ним Тэхёна, встретившись с Джином в одном из темных углов больницы, — Никому нельзя доверять. Я не думаю, что этой паскудой может быть Чим, но рисковать не буду. Поговори с каждым, но осторожно — можешь спугнуть, и тогда Тэхён обо всём узнает. — А ты, Ги? Что будет с тобой, пока мы не выясним? — с беспокойством в голосе спросил Джин. — Мне достаточно того, что у меня есть шанс вернуть нам Чонгука. Этого хватит, чтобы я терпел, — грустно улыбнулся Мин, — От прежнего Юнги мало что осталось, поэтому я буду ложиться под Тэхёна столько раз, сколько он того захочет, чтобы оставаться в Корее нужное количество времени. — Ты боишься его, Юнги. Ты очень сильно боишься этого зверя. — Страх — моё спасение. Если я перестану бояться, то он убьёт Чонгука. Он — больной, Джин. Маньяк. — Чонгук никогда не простит тебя, Ги, — Джин чувствует горечь во рту, когда говорит эти слова, видит, как тускнеют и так потерявшие надежду на воссоединение с любимым глаза Юнги. — Знаю, Джин. Я знаю.

***

      Конец февраля, и всюду уже чувствуется запах приближающейся весны. И лишь в груди Юнги всё тот же кусок льда, который не может растаять, вымораживая все внутренности и все чувства. Юнги по-прежнему мёрзнет, но немного согревается лишь в те часы, когда находится рядом с Чонгуком.       В тот вечер он сидел рядом с ним, держал его за руку, слушал размеренное дыхание. Смотрел, как изредка вздрагивают ресницы Гука. В тот вечер Тэхён не сопровождал Юнги, ему нужно было срочно уехать по работе, поэтому Мин чувствовал некую свободу. Дверь в палату бесшумно распахнулась и внутрь скользнула худая фигура Хосока, который был похож на приведение, до того был бледен и худ. — Как он сегодня? — спросил Чон, останавливаясь рядом с Мином. — Доктор Сон и Чимин говорят, что его показатели улучшаются, — ответил ему Юнги, — Если так продолжится, то вскоре его выведут из комы. — Ты вовремя появился, Ги, — нервно улыбнулся Чон, быстрым движением проводя рукой по волосам, сел на стул с противоположной стороны кровати Гука, — До твоего появления всё было то хуже, то лучше. Потом кома почти перешла в глубокую стадию, врачи боялись, что потом перейдет в запредельную, они делали всё, чтобы этого не случилось. Но толку не было. Чонгук — наполовину мертвец, а это хуже смерти. — Нет ничего хуже смерти, Хоби, — фыркнул Юнги, глянув на Хосока, — Смерть — это конец всему. А сейчас у него есть шанс спастись. — И что? Ты думаешь, что спасёшь Гуки? — с неким раздражением бросил Чон, — Брось. Ты ебёшься с другим, живёшь с другим, и спасаешь Чонгука только для того, чтобы совесть твоя была чистенькой. Не притворяйся хорошим, Ги, тебе не идёт. Тебе всегда было похуй на Чонгука, что же изменилось? — Закрой свой ебаный рот. — А то что? Бросишь меня? Убьёшь? Давай, это у тебя хорошо получается. — Да что с тобой такое, Хоби?! — на месте буквально подскочил Мин, вглядываясь в запавшие, покрасневшие, отчего-то будто заплывшие глаза Хосока, — Ты снова принимаешь? — Не твоё дело, — фыркнул Чон, дернувшись. Нервным движением протер свои глаза, похожие на холодные безжизненные глаза мертвой рыбы, — Прости, Юнги-я. Просто я что-то… не выспался, кажется. Мы все переживаем за Чонгука, он может скоро проснуться, ты же знаешь. Это немного…волнующе, верно? — Я жду того, чтобы он проснулся. Но тебе не стоит переживать до такой степени, чтобы колоться, Хоби. Почему Чимин позволил тебе превратиться в это? — Иди нахуй, Ги, — огрызнулся Чон, злобно взглянув на Мина, — Я сам решу, что с собой делать, и ни ты, ни Чим не можете вмешиваться. — Где ты берешь наркоту, Хоби? — что-то в голове Юнги щёлкнуло, он с подозрением впился взглядом в Чона, — Намджун бросил это дело почти полгода назад, как мне известно. У тебя новый поставщик? — Джун может пососать мой член, как и ты, Ги, — озлобленно, но в то же время, будто растерянно бросил Хосок, дернувшись в сторону выхода, — Никто больше не упечёт меня в наркодиспансер, в эту дыру вонючую. Если Джун захотел стать законопослушным гражданином, завести жену, детишек и собаку — его блять его право, скатертью дорожка. Но МНЕ никто не будет указывать. Никто! — Хоби… — Никто из вас никогда меня не понимал… Чим только делал вид, что заботится, а сам только и думал о том, что ему на том свете это зачтётся, только о себе и думал, да! А сам втихую только на Чонгука мысленно дрочил. Что, не замечал, как Чиминни на твоего бывшего пялится? Ха! Только Тэ меня всегда понимал, помогал по-настоящему. Он — человек, а вы все — лживые мрази! — Тэхён…?       Хоби побледнел, пулей вылетел из палаты. Нехорошее подозрение закралось в голову Юнги, он побежал вслед за Чоном. Казалось, он выбежал сразу за ним, но того уже и след простыл. Сколько он ни искал — найти не мог. «Неужели… Хоби?»

***

      Всю ночь Юнги не мог спать, думал, размышлял, взвешивал. Чон Хосок, вечное солнышко и добрый друг — предатель, готовый убить Чонгука ради наркоты, которой его, судя по всему, спонсирует Тэхён? Ничего ужаснее и в голову не могло прийти. Сам Ким в ту ночь так и не вернулся домой, поэтому эту ночь Юнги мог провести в долгих раздумьях. Всё же верить не особо хотелось, но теперь Хосок — главный подозреваемый. Но, чтобы пазл всё больше сложился, Мин решил, что завтра, ближе к вечеру, заглянет к Намджуну, поговорит, ведь тот всегда был самым разумным из них, если не считать те прошлые дни, когда употреблял. Но планам Мин Юнги не суждено было сбыться, ведь, как только с утра он пришёл в больницу, его не пустили в палату. Молодая девушка-медсестра объяснила: — Сейчас пациент Чон находится в реабилитационной палате. Вы не можете пока его навестить, господин Мин. — Что?! — холодный пот выступил на лбу, страх больно ударил, будто огромный гвоздь, вбиваемый в грудь, в виски, — Что с Чонгуком, объясните! Он в порядке? — Всё хорошо, не волнуйтесь, — мило улыбнулась девушка, — Сейчас он в реабилитационной палате, недавно прошла операция, и его вывели из состояния комы. Пациент Чон ещё не пришёл в себя, но скоро очнётся. Конечно, есть риск того, что будут негативные последствия, но вам сейчас нужно надеяться на лучшее. Поздравляю, господин Мин, операция прошла успешно.       И весь мир будто замер для него. Чон Чонгук вернулся из мертвых. Вернулся к нему, и Солнце снова зажглось на небе, освещая всё вокруг, даруя жизнь цветам, что потонули во льдах. Долгая ночь для Мин Юнги, наконец, закончилась. Но так ли это?