Спрячь и никому не показывай.

      Кажется, уже наступило утро. Теплые лучи солнца тихо пробились в комнату, и плавно колыхающиеся шторы и прозрачная, легкая тюль не стали в том преградой. Луч мягко скользнул по смуглой коже, обтекая мускулы, рельеф плеча и шеи сладко спящего мужчины, норовя добраться до умиротворенного сном красивого лица. И добрался-таки. Мужчина недовольно, чисто по-кроличьи, поморщился и, не размыкая глаз, повернулся спиной к окну, к солнцу и его лучам, находя успокоение в тени, желая продолжить свой сладкий сон. Но до него дотронулось нечто более ощутимое, более нежное и мягкое, нежели просто свет. Чьи-то мягкие губы легонько коснулись плеча мужчины, затем лопаток, шеи. Ласковая рука чувственно скользнула вдоль обнаженной сильной спины. Он улыбнулся, почувствовав эти руки, эти губы. Но глаз по-прежнему не открыл, наслаждался прикосновениями будто находясь во сне. — Чонгук-а… Давай же, просыпайся. Проснись, любимый, давай, — тихий, едва уловимый шепот был еле слышен, но Чон чувствовал теплое легкое дыхание на щеке. — Я очень устал… Ещё немного посплю, оставь меня, пожалуйста, — слабым, чуть хриплым от долгого сна голосом, ответил Чонгук. Но в ответ лишь услышал отрицательное мычание и тихий смех. — Не оставлю. Не оставлю тебя, маленький, сонный кролик. — Я очень счастлив, — вновь улыбнулся Чонгук, всё ещё цепляясь за сон, но теперь внимательно вслушивался в любимый голос, что так ласково говорит с ним. — А я нет, и не буду счастлив, пока ты проснёшься, — мягкие губы вновь коснулись его щеки, оставляя едва уловимые между шепотом поцелуи, — Погода очень хорошая… Весна. Давай выйдем, любимый? — Ещё немножко… — Нельзя. Давай, пойдем пройдемся. — Пройдись без меня, — усталость вновь навалилась и Чонгук почувствовал, как его утягивает всё глубже в сон. Сладкий, глубокий сон без конца, как раньше. До прихода света и возлюбленного. — Без тебя никуда не пойду и ничего не буду делать. Открой глаза… Давай же, открой. Открой, иначе солнце больше не взойдет. Открой, любимый. Открой, чтобы солнце взошло. Глаза закрыты — впереди лишь тьма и глубокий сон, что так сильно манит, затягивает, словно болото. Глаза закрыты — и он лишь может чувствовать прикосновения и поцелуи Юнги, но дарить пока не получается. Может лишь слышать голос и ощущать взгляд, но дарить взгляд взамен не может. Ведь глаза его закрыты. Хочется распахнуть глаза навстречу черному омуту, хочется самому подарить сладкий, долгий поцелуй, из-за которого они ещё какое-то время пробудут в мягкой постели вместе, но глаз больше не смыкая, а потом возьмутся за руки и пройдутся снаружи, радуясь теплу и пришедшей весне после долгой, холодной зимы. Чонгук открывает глаза.

***

      Чонгук открывает глаза. И первое, что он чувствует — беспорядочность в размытой картинке, что видит перед собой. Слишком размытой, чтобы понять, где он находится и кто сейчас перед ним. Беспорядочность в звуках — он слышит голоса, будто находится под водой, всё глухо и непонятно. Беспорядочность в мыслях и ощущениях. Всё настолько сумбурно, что Чон готов сойти с ума. Боль гулко отдается в висках и затылке, конечности он пока вообще не чувствует, будто их и нет вовсе. Хочется спрашивать, узнать ответы, но язык едва ли может ему подчинятся. Вообще тело будто бы не принадлежит Чонгуку, словно он вселился в какую-то тряпичную куклу.       Серый цвет, белый цвет. Много белого. Чья-то фигура перед ним, лица он разглядеть не может. Этот человек что-то неторопливо говорит ему, о чём-то просит будто. Голос знакомый до боли, отражающейся в сердце. Этот голос… «Открой глаза, любимый…» Чьи-то пальцы осторожно сжимают его собственные, словно из боязни сломать их или повредить иначе. Чонгук знал, чьи это руки, чьи пальцы. Чей голос. Он помнил этот запах. Всей его жизни не хватило бы, чтобы забыть Мин Юнги. И, как выяснилось, не хватило бы и смерти. Попробовал сжать в ответ пальцы Мина. Получилось. Почувствовал, как дрогнула чужая рука.       Чонгук несколько раз моргнул, надеясь больше сфокусировать взгляд на человеке, сидящем перед ним. Картинка всё ещё плыла перед глазами, но теперь он мог разглядеть бледное лицо Юнги, смог заглянуть в чёрные, как самая глубокая, безлунная ночь, глаза. Ему так сильно хотелось что-то сказать, но голос отказывался подчиняться, слова застревали в горле. Поэтому он лишь смотрел, всматривался в знакомые черты лица. Всё чётче и чётче становилось всё вокруг, но взгляд прикован лишь к Мин Юнги, что сидел рядом и сжимал его пальцы в своих. — Он очнулся, доктор. Открыл глаза. — Хорошо, асистолии нет. Дыхание выровнялось. Сердцебиение стабильное, в пределах нормы. Попрошу медсестру ввести 1 миллилитр гидрокарбоната натрия. Прошу, покиньте пока палату, господин Мин, ваша помощь была неоценима. Я приглашу вас попозже. — Н-не…не уходи… — Чонгук не мог поверить, что так сейчас может звучать его голос. «Котёнок и тот громче пищит» — подумалось ему. — Попрошу вас не двигаться, господин Чон. Не переживайте, скоро вы снова увидитесь, а сейча… Эй! Попрошу не толкаться, я же просил вас выйти! Господин Мин! — С возвращением… — Чонгук ощутил теплое дыхание на своей щеке, затем нежное прикосновение губ. Потом кто-то будто бы оттянул от него любимого, что-то при этом возмущенно ворча. Послышался звук закрывшейся двери.       А потом всё как-будто снова растворилось в беспорядочных звуках, картинках, головной боли, непонятном гуле, копошении, чужих словах и прочих ощущениях, но во тьму он больше не проваливался. Значит, это больше не сон. Чон Чонгук снова жив.