Спрячь и никому не показывай.

      Белая хонда Сокджина, держась на безопасном расстоянии, ехала прямо за чёрным лексусом Тэхёна, который вырулил на дорогу, ведущую за город. Джину было затруднительно предположить, куда именно направляется Тэ, но его тревожила вероятность быть замеченным из-за практически полного отсутствия машин на этой дороге. Тэхён всегда раньше был тёмной лошадкой для Джина, они никогда тесно не общались, а после того, как он и Юнги покинули Корею, Мин стал единственным связующим звеном между ними. Но сейчас Мин Юнги стал ещё и живым доказательством и свидетелем истинного безумия и больной одержимости Тэ. Вся суть Ким Тэхёна стала ясна Джину, и поэтому следовало проявить большую осторожность, на кону жизни небезразличных ему людей, практически семьи. А реакция Тэ, если тот заподозрит слежку, будет более чем непредсказуемой.       Дорога была плохая, и нормальный асфальт кончился, едва они выехали за город и подъехали к какому-то пустырю с недостроенными, явно заброшенными зданиями. Что здесь могло бы быть, Джин не знал, но видел, как машина младшего остановилась у одного из них. Но сам владелец машины отчего-то не спешил из неё выходить.       Небо заволокли низкие тучи, густая чернильная темень окутывала это место. И такая же тьма царила в душе Тэхёна. Холодная ненависть владела им — он посмотрел в зеркало заднего вида, усмехнулся. Машина, которая ехала за ним хвостом и которую он заметил уже давным-давно, не спешила приближаться к нему, хотя Ким знал, что её водитель прекрасно видел, что Тэ остановился. Значит, Ким Сокджин решил поиграть в ниндзя или некоего сыщика-следопыта. Тэхён оскалился. Достал из бардачка телефон. Ладно, он любит игры. Так что решает сыграть в игру, которую затеял его котёночек. Но вот только правила здесь будет устанавливать он сам.       Джин нервно постукивал пальцами по рулю. Неизвестно, чего или кого ждал Тэхён, но из машины он не выходил, хотя прошло больше десяти минут. Может, заметил всё-таки? Скорее всего так и есть. Но почему остаётся на месте? Джин улыбнулся, невольно проведя ассоциацию с опоссумами, которые в момент опасности притворяются мертвыми и не двигаются. Правда, кто тут находился в опасности — это ещё нужно посмотреть.       Идея позвонить Юнги пришла как раз в тот момент, когда с неба медленно кружась в воздухе, начали падать крупные хлопья снега, резко контрастирующие на фоне серой, безжизненной, каменной природы пустыря. Набрав знакомый номер, Джин приложил к уху телефон. Шли гудки, но через несколько секунд ожидания Мин сбросил звонок. Дьявол.       Решивший отложить было пока телефон, Сокджин почувствовал, как тот завибрировал в его руках, оповещая о входящем звонке. Не глядя на экран, он сразу же ответил на звонок. — Юнги! Я хотел ска… — А ты настырный, хён. Слова Джина застряли у него же в горле. Он явно побледнел, услышав на том конце глубокий, чуть насмешливый сейчас голос Ким Тэхёна. — Тэ? Что ты… — Ты решил поиграть, да, хён? Я люблю игры. Только вот ты не очень хорош в роли ведущего в прятках-догонялках. — Прекрати шутить, Тэ. Я просто хотел…ну…поговорить. — Неужели? — рассмеялся Тэхён, и Джину стало немного не по себе от этого смеха, не предвещавшего ничего хорошего, и уж тем более веселья, — Вы с Юнги думаете, что я дурачок-простачок, которому можно пустить в глаза пыль? Эх, хён. Вам обоим пора бы запомнить: я — учитель, и я преподаю людям уроки, которые они запомнят на всю свою жизнь. И сейчас я преподам урок своему мальчику, пославшему тебя следить за мной. Выходи из машины. — Что ты собираешься делать, Тэ? Не пытайся запугать меня. — Запугать? Ха, брось, хён. Я всего лишь хочу показать тебе кое-что. Точнее, кое-кого. Того, кого ты и искал. Джин видел, как открылась дверца лексуса и наружу вышел Тэхён. Он не отходил от своей машины, глядя в сторону Сокджина. Тот решил, что уже поздно отступать, и, положившись на малую толику благоразумности Тэхёна, вышел из машины и пошёл к нему. Была ли в этом его ошибка — довериться Тэхёну? Сокджин пока не знал. Но вскоре узнает. — Ты плохо прячешься, хён. — Я и не особо старался, всё равно затея была дохлая. Мне просто нужно с тобой поговорить. — Поговорим. Чуть позже, только втроём, — загадочно улыбнулся Тэ, кивком головы приглашая следовать за ним, а сам двинулся в сторону входа в одно из более-менее достроенных зданий в семь этажей. Джин, немного помявшись, следом вошёл во входной проём, ведущий в темноту.       Они поднимались, казалось, целую вечность, хотя Джин знал, что этажей всего лишь семь. Поднимались молча. Сокджин не отваживался прерывать тишину, всё внутри него трепетало в ожидании того, что он увидит на верхнем этаже. «Того, кого ты и искал». Без сомнений, это был тот самый цепной пёс Ким Тэхёна. Но Сокджин был так взбудоражен предстоящей встречей и истиной, вскоре откроющейся перед ним, что совершенно не задумывался о том, что же предпримет Тэхён, когда раскроет все свои карты. А задуматься стоило бы.       Наконец, они прошли последний пролёт, и ступили на широкую, не загражденную ничем, площадку недостроенного седьмого этажа. Здесь не было стен, высокий потолок поддерживали лишь бетонные колонны. Джин поёжился, холодный ветер проник ему под пальто. Он огляделся, выискивая взглядом того, о ком говорил Тэ. — И что ты хотел мне показать? — Терпение, — усмехнулся Тэхён, пронзительно и многообещающе глянул на него, — Не торопись, хён. Как следует надышись свежим воздухом, полюбуйся, какая красота, а? Снегопад, такой обильный к тому же. Прекрасно, правда? Подумай о хорошем. Это единственное, что тебе осталось. — Что это зна… — Эй, выходи! Сокджин был прерван на половине фразы громким окриком Тэхёна, позвавшим кого-то. Секунду спустя из-за колонны выглянула тощая, чёрная, будто сжавшаяся фигурка человека. Фигурка боязливо, как-то дергано, приблизилась к ним. Это был парень. Движения его были такие дерганые и немного неестественные, как у заводной механической куклы. Сокджин, увидев его, обомлел. Все слова, все мысли спутались в один большой ком, застрявший в горле. Ему не хотелось верить своим глазам. — Это… ты?

***

На несколько мгновений в палате воцарилась полная тишина. Чонгук смотрел в чёрные, так давно любимые им глаза, и не мог понять, что видит в них. Чимин же был растерян, не зная, что делать и что сказать, но почувствовал вдруг, как оказавшийся вмиг рядом с ним Намджун взял его за руку и потащил в сторону выхода. — Нам срочно нужно выпить кофе, Чим. Прямо сейчас. — Эй! Иду я, иду, не тащи меня, — проворчал Пак, и зло глянув на Мина, обратился к нему, — А с тобой, потеряшка, мы ещё поговорим, понятно? И у нас будет очень долгий разговор, в котором я, возможно, нанесу тебе пару смачных оскорблений действием! Очень болючих оскорблений. Не отвертишься, Мин Юнги! — Топай уже, ворчливый наш, — Толкнул его за дверь Джун, выходя следом и оставляя Юнги и Гука наедине. Мин Юнги, отвернувшись от закрывшихся вслед за друзьями дверей, вновь робко взглянул на полулежавшего Чонгука, медленно и неуверенно подошёл ближе. А Гук, так долго ждавший этой встречи и так много хотевший сказать, впервые не знал о чём говорить. Он просто смотрел на него, на свою Луну. Казалось, в нём что-то изменилось, а может и нет. В его снах Юнги всегда был полон жизни и любви, всегда улыбался своей очаровательной улыбкой, обнажающей десны. А сейчас перед ним стоял Юнги, на бледном лице которого отразилась печать несчастий и боли, вызванной долгой разлукой. Он плакал, это было видно по его глазам. Всё существо Чонгука кричало о том, как сильно хочется прижаться к своей Луне, обнять так сильно, будто в желании спрятать в нём навсегда. Но нет. Рана всё ещё была свежа. — Зачем ты пришёл? Юнги невольно дернулся, услышав голос, который не слышал, казалось, целую вечность. Его не удивил холод и обида в этой фразе, ведь, в конце-концов, во всём случившемся была лишь его вина. Но было больно, чертовски больно. Меньшее, чего хотел бы Мин — это слышать ненависть в родном голосе. — Соскучился. — Соскучился? — нервно улыбнулся Гук. Затем, горько усмехнувшись, спросил, — Тогда зачем сбежал? — Потому что думал, что это правильно. Но я ошибся. Ужасно ошибся. — А зачем вернулся? Потому что испугался! Почему не приходил? Потому что не знал, как я тебя встречу. А если я не скучал по тебе?.. Если уже забыл твой запах?.. Если любовь закончилась?.. Если осталась только ненависть?.. В дрожащем от слёз и эмоций голосе Гука Юнги слышал обвинение, совсем свежую детскую обиду, будто ребёнка, которого мама оставила одного в незнакомом месте и ушла. Горечь и преданное доверие — вот что было в том голосе. Юнги знал, что не заслуживает прощения. — Знаю, что я не приходил к тебе. Но я не забыл тебя. Может, я хотел убежать от самого себя? Мы всё прожили вместе: ты, я и… Не смог я прийти, не смог! Как бы я хотел рассказать тебе всё, но…не могу. Прости меня, Чонгуки. — Что мне твоё прости, а? Оно не вернёт мне ничего, что я потерял, не залечит ран, что пережил. Ты нанёс мне эти раны. И теперь говоришь «прости»? Пошёл ты. — Ты ещё хоть немного любишь меня, Чонгук? Хоть немного? — Ой, ещё как. Ах, я оказался на краю жизни без тебя, Мин Юнги… Ты это хотел бы услышать?.. Чонгука, о котором ты мечтаешь, уже почти год как не существует. Всё исчезло вместе с ним. Всё. — Не говори этого. Я же знаю, что лжёшь. — Мы с тобой отныне не едины. И не сможем быть. Когда ты уходил, то разрушил это единство. И мою Луну с собой забрал, и Солнце уничтожил. Отныне мы — два чужих друг другу человека. Не ищи ни в прошлом, ни в настоящем. Потому что не сможешь найти. Слать нахуй нашу связь — вот что было кредом твоей жизни. Что изменилось?! Теперь ты — лишний в моей жизни! — Единственное, что я слышу — ложь. — Юнги покачал головой, всё ещё глядя на то, как старается злиться на него Гук, как пытается прогнать, хотя в глубине души вовсе не хочет. Юнги будто чувствует это, будто по книге читает всё, что испытывает Чон. В этом — сила соулмейтов. Но от этого и больно, и радостно. — Ты отказался от меня. Предпочёл меня другому. Знаешь, что я испытывал?! — Знаю. И сожалею об этом так сильно, как никогда. — Так ты пришёл, потому что соскучился? Потому что сожалеешь? А кто сказал, что я хотел, чтобы ты вернулся ко мне? Мин молча подошёл к Чонгуку, присел на край кровати. Глядя прямо в теплые, но полные обиды и боли глаза Гука, взял его за руку и тихо прошептал: — Будешь хотеть, пока дышишь. — одной только этой фразой Мин заставил Гука ослабить свою обиду и злость, вслушаться в исповедь своей Луны: — Я любил тебя всегда, хотя и не понимал, что люблю. Будто был слеп и глух. Самые счастливые дни своей жизни я прожил с тобой. Я стал твоим. Но ты не можешь знать, остался ли я твоим? Возможно, твоя правда и моя отличаются, но я не лгал тебе. Да, я оставил тебя. Но я не топтал то, что мы пережили. Никогда. — Ты сам сделал себя жертвой в этой истории, Юнги. Ты пытался отказаться от нас только из-за своих убеждений. Я ведь пытался говорить с тобой! Пытался всё исправить. Почему ты никогда не хотел просто обсудить все проблемы со мной? Почему, Юнги? Вместо этого ты предпочел просто бросить меня. — Я знал, что никто не поймет, что и ты не поймешь. Не думай, что я так резко передумал, отказался от своих убеждений, это неправда. Я вернулся к тебе, потому что понял, что люблю. Если бы не было этих чувств, то я бы не стоял перед тобой сейчас и не смотрел в твои глаза. Я бы ни о чём не жалел. Но я жалею. И не заслуживаю твоего прощения. — Я сейчас так зол и вся злость на меня одного. Бьёт только по мне сильней всего. — Из-за того, что любишь меня? Если бы ты мог, то хотел бы вовсе не знать меня? — Ты сейчас проверяешь меня, Юнги? — Просто спрашиваю. — Нет. Ты — моя единственная несчастная любовь. С твоим приходом в мою жизнь и начался весь феерический пиздец. Но я ни о чём не жалею. Лишь о том, как обидел тебя, в последний день нашей встречи. Я всегда любил только свою Луну, только тебя. Стена из гнева и обиды, которую Чонгук возвёл вокруг себя, рухнула. Он молча смотрел на то, как крепко прижимая к себе его руку, Юнги целует его пальцы, смотрит на Чона с такой любовью и лаской, которую Чонгук помнил явственно, памятью об этом взгляде он жил и дышал в его отсутствие. — Я пришел, чтобы найти приют, которого отныне не заслуживаю. Пришел, потому что надеялся, что твой взгляд, пусть и полный ненависти, немного заглушит мою боль… Ты хочешь меня наказать. Блять, да я бы лег под твоими ногами и сказал бы: «Растопчи меня». Но это ничему не поможет. Оно, — Мин положил ладонь Гука на левую часть своей груди, — Оно не вылечится. Что бы я ни делал, эта боль останется здесь. Наша метка всегда была напоминанием о твоей боли, о нашей боли. Если бы я мог вернуть всё назад, то я бы забрал все твои страдания на себя, умножив их во сто раз. Но я не могу. И поэтому не заслуживаю твоей любви больше. Я пришёл, чтобы спасти тебя, чтобы ты вылечился. Только это я и могу сделать, чтобы извиниться. — Этого не хватит, Юнги. Не хватит. — Хватит, чтобы ты продолжил жить. Чтобы я продолжил жить. Мне большего и не нужно. Просто не гони меня пока, пусть я немного побуду здесь, исцелю тебя хотя бы своим присутствием. — Этого не хватит, Юнги, — Повторил Чонгук, коснулся ладонью мокрой щеки Юнги, наклонил его к себе, прижавшись к его лбу своим, — Я не смогу этим насытиться. Всего гребаного времени мира не хватит, чтобы я насытился тобой. Нас не может быть по отдельности, мы — это одно целое, Юнги. Я готов простить тебе всё. И взамен прошу твоего прощения. Мы оба виноваты. — Но я ведь… — Не вздумай вспоминать прошлое! Не то останешься под его обломками. Юнги, не в силах больше сдерживать себя и распирающих его чувств, крепко, но осторожно прижался к Чонгуку. Гук в ответ прижал его к себе ближе, сильнее, словно хотел закрыть, заключить в себе, спрятать навечно. Он прильнул щекой к мокрой щеке Мина, зарылся лицом в его шею и понял, насколько же он счастлив, жизнь и свет снова вернулись к нему, возвращая того Чонгука, которым он всегда и был. Чонгука, который всегда улыбался своей фирменной кроличьей улыбкой, который любил банановое молоко и вкусные твинки с пиццей, который чувствовал и наслаждался безумной, безудержной, бесшабашной радостью жизни. Чонгука, который видел весь мир лишь в одном маленьком, черноглазом и светловолосом хёне. В своей Луне, которая вернулась на его орбиту. — И через боль прошёл, — услышал Юнги нежный шепот, и, немного отстранившись, заглянул в теплые карие глаза Гука, который, взяв обе руки Мина в свои, продолжил шептать, не отрывая взгляд, — И через гнев прошёл. И через отрицание. Я всё принял, Юнги. Всё. Юнги не мог оторвать взгляда от невообразимо любимых им и таких близких сейчас глаз Гука, впитывая в себя каждое слово, принимая их смысл и голос любимого в себя без остатка. Чонгук немного приподнял правую руку Юнги ладошкой вверх и, указав на неё взглядом, произнёс: — Моё солнце восходит из этой руки. Затем приподнял левую, оставляя её наравне с правой. — И заходит здесь. Юнги глядел на свои руки в руках Чонгука и внутренне осыпался пеплом на землю. Как, вновь обретя любовь, он сможет отказаться от неё? Спасая жизнь своему Солнцу, он готов был отказаться от своей собственной жизни, от своей гордости, от своих желаний, но сейчас ведь его жизнь — это жизнь Чонгука. Они неделимые, кто бы что ни говорил. Тэхёну не понять этого никогда, его любовь извращенная, уродливая, эгоистичная. Разделив Юнги и Чонгука, он убьёт обоих, теперь точно, без вариантов и отсрочек. Они оба приняли свою связь и свою любовь, навечно становясь одним целым, как единый организм. Отними у организма один из жизненно важных органов, и будет ли он так же функционировать и продолжать жить? Нет. Он истечет кровью, медленно теряя жизнь или погибнет в одну секунду. Отныне, Луна не может жить без своего Солнца, как и Солнце не может жить без своей Луны. — Я старался, чтобы ничего не осталось. Но каждый раз, когда я просыпаюсь, ты перед глазами, даже если не рядом. Не увидев тебя, я снова пытаюсь закрыться, пытаюсь зажмурить глаза, каждое утро, каждый вечер одно и то же. Ничего не изменится. Это навсегда. — Я очень сильно люблю тебя, Чонгук. Я буду любить тебя до последнего вздоха. — Я тоже очень люблю тебя. Юнги поднял глаза на Гука, и затем медленно прикрыл их, приблизившись вплотную к его лицу. Чонгук обнял Юнги, нашёл его губы своими, утягивая любимого в долгий, медленный поцелуй. Они наслаждались им, утопали полностью, отбрасывали рамки и границы, которых теперь уже быть не могло. Приятное тепло разлилось по всему телу Юнги, и он наконец ощутил, что больше не испытывает холода, не чувствует больше дрожи в теле. Он согревается, оттаивает в сильных, теплых руках. Весь мир будто бы сузился до размеров этой комнаты, которая больше не казалась чужой и отталкивающей. Они и их чувства — вот что только имело смысл в эти мгновения. Чуть позже они что-нибудь придумают, но вместе. Они обязательно выберутся из этой ямы, выкопанной для них Тэхёном. Надежда всё ещё жива, и имя этой надежде — Ким Сокджин.

***

— Хосок-и… Чон Хосок. Это не укладывалось в голове. Джин судорожно дышал, пытаясь осознать эту истину, которую стремился получить. Хоби остановился прямо напротив них, кутая руки в рукава тонкой куртки. Он боялся поднимать бегающий взгляд на Сокджина, который ещё буквально минуту назад был его другом, не знавшим имя того самого предателя, а сейчас смотрел с таким нескрываемым презрением и огорчением, что Хосоку захотелось свернуться калачиком и исчезнуть, осыпавшись на холодную землю горсткой пепла, смешаться со снегом. Лишь бы не видеть этого взгляда. — Вот и настал момент истины! — радостно воскликнул Тэ, вскидывая руки — Ваши игры в кошки-мышки не были такими долгими, как вы думали, а? Ища истину, ты и Юнги блуждали в темноте, пытаясь схватить предателя-мышь за хвост. Вот только вся правда и вся власть — в моих руках и сейчас я щелкнул выключателем, подарил вам свет, чтобы ты, хён, увидел, кто есть кто. Но поможет ли тебе это уберечь кролика и лисёнка? Отнюдь. — Х-хоби… Зачем? — непонимающе и вопрошающе Сокджин смотрел только на избегающего его взгляда Хосока, — Ты и правда мог бы убить Чонгука? Правда был готов это сделать? — Я-я… — О, ему не впервой убивать людей, правда, маленький? — вновь вмешался Тэ, ободряюще похлопав Чона по плечу, — Давай расскажем нашему хёну о том, как ты зарезал того парня? О, было много крови. Очень много. Джин побледнел, с ужасом слушая слова Тэ. Всё это могло бы оказаться ложью, пустой брехней. Если бы только Чон Хосок не молчал, не пытался спрятать взгляд, а, гордо подняв голову, заявил, что Ким Тэхён — маньяк и пиздабол, пытающийся его оклеветать. Но сейчас Хосок молчал. И это было самым страшным подтверждение слов Тэ. — Ты запугал его? Ты, блять, просто больной! — Возможно, но мои руки чисты, — оскалившись, Тэ поднял руки в мирном жесте, — Вся кровь на руках бедного Хоби. И сейчас мы с ним поведаем тебе одну увлекательную историю, открывающую всю подноготную правду. — Тэ, зачем ты привёл его? — Хоби поднял полный страха взгляд на Тэхёна, — Он же может всё рассказать! Он испортит всю твою игру. Ты же обещал, что никто не узнает! — О, не волнуйся, маленький. Никто не узнает. Но сейчас я хочу рассказать всё. Понимаешь, хочу очистить совесть, сбросить груз с плеч. Мне нужно выговориться.

***

два года назад       Тэхён был раздражён. Звонок от едва знакомого человека, его клиента, в полвторого ночи и судорожная просьба приехать немедленно вывела бы из себя любого. Ехать на другой конец ещё не совсем знакомого города, в какие-то затхлые районы — то ещё удовольствие. Но Ким всё равно одевается и едет, проклиная всё на свете. Едет, чтобы выполнить свою работу и раз и навсегда объяснить, что он — не курьер, и если хочешь получить дозу, нужно заранее договариваться о встрече. Но Ким едет. Ведь этот парень был для него хорошим клиентом.       Затормозив у одного из домов, Тэ вышел из машины, прихватив с собой сумку. Третий этаж. Отыскав нужную квартиру, Ким постучался в непривлекательного вида входную дверь, но ответа не последовало. Тогда он просто дернул дверь на себя и та послушно распахнулась. Обстановка внутри была как нельзя лучше подходящая под слово «притон». Поэтому, немного брезгливо поморщившись, Тэхён не стал разуваться и прошёл внутрь.       Было ужасно темно и Ким ориентировался по звуку, уловив невнятные бормотания и всхлипывания откуда-то из глубины квартиры. И, пройдя чуть дальше, перед его глазами предстала ужасающая картина. В нос ударил тошнотворный стальной запах крови.       Посреди комнаты, освещённой лишь слабым светом фонарей с улицы, на полу, в луже крови лежал, скрючившись, немолодой уже мужчина в одних лишь штанах, все остальные предметы одежды были разбросаны по всей гостиной. Кровь была везде. На лице мужчины застыла гримаса ужаса и боли. Он будто замер в беззвучном крике, а глаза глубоко закатились, обнажая белки. Привыкшие к полутьме глаза Тэхёна видели это и ему стало нехорошо. Приглядевшись, он увидел в темном углу комнаты сжавшуюся фигурку, которая тихо всхлипывала и бормотала что-то типа: «Я не хотел, не хотел… Не виноват…»       Тэхён тихо выругался. Этот звонок мог крупно его подставить. Он хотел было выйти из душного помещения, но тихий, жалобный голос позвал его: — Тэ… помоги мне…помоги мне, прошу… — Что ты натворил, блять? — сквозь зубы произнёс Ким, аккуратно обойдя труп и сев на корточки перед дрожащим Хосоком, — Как это случилось? — Он…м-мы просто иногда встречались здесь… Я и имя то его толком не… Помоги мне, Тэ, прошу! Я не хочу в тюрьму! — Представь себе, я тоже! — зло бросил Ким, грубо встряхивая явно принявшего дозу и ошарашенного Чона. — Но ты, сука, крупно подставляешь меня, позвонив ночью и попросив приволочь тебе дозу в этот гадюшник, где, к тому же ещё теплый труп. Это ты убил его? — Я…я не хотел. Прошу, Тэ, поверь мне! — захлебываясь в начинающейся истерике, пролепетал Хосок, — Он бросился на меня, начал избивать… Я никогда его таким не видел, он всего лишь всегда приносил мне дурь… А потом…потом он стал бить ногами, руками. Было больно и так страшно, Тэ!.. — Так, что дальше? Заткнись, перестань реветь. Что было дальше? — Потом он…он начал стягивать с меня штаны. Но…но я отбился, схватил бутылку и ударил по голове. Потом ещё раз, розочкой… Бил до тех пор, пока он не перестал дергаться. Я…я пришёл в себя — и всё красное вокруг! Я ведь…я просто защищался, Тэ! — Ну всё, всё… — Ким, поморщившись, помог Чону подняться на ноги, накинул на него свою куртку. — Мы ещё обсудим всё, только не здесь. Сейчас мне нужно, чтобы ты был сильным, понятно? Соберись, блять! — Тэ ощутимо ударил начавшего было снова рыдать Чона по щеке, — Хочешь гнить в тюрьме? Вижу, что не хочешь. Поэтому, сейчас ты возьмешь эту тушу за руки, а я возьму за ноги. Несём в ванну. — Зачем?.. — За пряниками, твою мать! Заткнись и делай. Пару часов спустя к этому месту приедут несколько пожарных машин, полиция и скорая. Квартира на третьем этаже будет пылать очень ярко, пожарные будут эвакуировать людей, и пытаться потушить гудящее пламя, рвущееся вверх. Но когда у них это получится, то единственное, что останется от некогда квартиры — это чёрные, голые стены и пепел.

***

— Мы расчленили этого засранца и отвезли на ближайшую свиноферму. Тамошний владелец уже давно помогает не одному мне в этом деле. А мне самому, поверь уж, иногда приходилось к нему обращаться. Добрейшей он души человек, никогда не откажет, — улыбнувшись, добавил Ким, — Полиция не нашла никаких следов, да и не очень-то старалась. Тот район всегда был неспокойным, на него было плевать, там ведь живёт сброд. А вот Хосок-и остался благодарен мне по гроб жизни, правда, маленький? Ты ведь ужасненько благодарен мне? Конечно благодарен. Я ведь столько раз выручал тебя, давал дозу, считай, по доброте душевной. Чон помялся, несколько раз кивнул. Он был бледен, боязливо поглядывал на Сокджина, который был в таком ужасе от услышанного, что не мог пошевелиться, стоял истуканом. — С тех пор он помогал мне в любой моей просьбе, любой мой каприз исполнить готов. Когда я узнал, что я и Пак Чимин — соулмейты, то был так зол, что хотел было попросить Хоби избавить меня от этого рыжего недоразумения, но потом передумал. Никто не смеет указывать мне, с кем я должен быть, даже мать-природа. Он — моё Солнце, но не я выбрал это, я всегда ненавидел эти связи родственных душ. Я смог проконсультироваться с одним специалистом и выяснил, что соулмейты вполне могут отказаться друг от друга без особого вреда для себя, только если это было обоюдно. У нас с Чимом было. Он был так страстно влюблен в своего лучшего друга, что с радостью решил отказаться от нашей, никому не нужной связи. Природа может ошибиться — я и Чим тому доказательство. А я тогда впервые увидел Мин Юнги. И вся моя жизнь перевернулась вверх дном. — Замолчи…я больше не хочу слышать. Ничего не хочу слышать от тебя, — тихо попросил Джин, пряча лицо в ладонях. Он был подавлен. Будто всё вокруг — один ночной кошмар. Снег падал с неба белою завесой, и Джин смотрел на этот снег, с трудом глотая слёзы, с огромным сожалением думая о том, что лучше бы его вообще здесь не было, лучше бы он не слышал правды. Ничего бы этого не было. — Хосок-и собирал для меня всю информацию о Юнги почти целый год. Ещё тогда я хотел задушить их с Чонгуком связь, приказав Хоби избавиться от Гука, но нет, положение спас сам Юнги. Я узнал, что он ненавидит связь соулмейтов так же, как её ненавидел и я. Это было так…привлекательно. Мы с ним похожи, всегда были похожи. И я решил, что он сам откажется от своего Солнца, полюбит меня так же, как я полюбил его. — Ты пребался, Тэ, — презрительно бросил Джин, — Проебался по полной программе. Юнги никогда не сможет отказаться от Чонгука. — Я уже понял это, хён. — впервые за это время в голосе и взгляде не было насмешки, лишь раздражение, — Эта их любовь, которую я растопчу, чего бы мне это не стоило. Знаешь, как? Они не воссоединятся, потому что будут убиты горем. Одним общим горем. А затем мой Юнги будет оплакивать не только друга, но и своего соулмейта. Он будет так подавлен, а рядом буду только я. Я сожгу всё вокруг, если нужно, чтобы остались только мы вдвоем. — О чём ты? — ужаснулся Джин, отступая на пару шагов назад, но наткнулся на Хосока, который незаметно зашёл ему за спину, пока он разговаривал с Тэхёном. — Сегодня ты узнал всё, хён. Но знание, как оказывается — не сила, — ласково улыбнулся Тэ, медленно приближаясь к Джину и заставляя того отступать к краю площадки, туда, где вместо стен была пустота и обрыв. — Хосок! Не нужно, ты ведь хороший человек! — испуганно проговорил старший, пытаясь вразумить Чона, но тот лишь молча достал из-за пазухи нож, типичный кама. Сокджин побледнел, его кожа стала почти сливаться со стеной снега, что была за его спиной. Он вдруг почувствовал, что отступать больше некуда, дальше — пропасть. Ким вдруг оказался рядом, резким движением притянул его к себе за грудки, второй рукой ударил кулаком в живот. Джин вскрикнул, зажмурившись от боли. — Возможности — вот сила. Тэхён выпрямил руку, оттолкнув от себя Джина, разжал хватку. Он поймал удивленный и полный страха взгляд старшего за мгновение до того, как тот ухнул вниз. Хосок поджал губы, боясь издать хотя бы звук. Прикрыл глаза — нельзя, чтобы Тэхён видел его слёз. Сам Ким, выпрямившись, глубоко вздохнул. Сегодня Мин Юнги получил свой урок. Урок, который не забудет всю свою жизнь. — Видишь это, Хоби? Ты уже видел смерть, это правда. Но видел ли ты, как умирают один за другим твои друзья? Если в твоей очаровательной головке есть хотя бы одна шальная мысль о том, чтобы предать меня, то знай: все, кого ты любишь, будут падать в эту пропасть один за другим, пока на свете не останутся лишь я, ты и Мин Юнги. Вбей это себе в голову слово за словом. — Ты — чудовище, Тэ. — Нет, я — раненое животное. И поэтому вы все должны меня бояться. Идём отсюда. Снегопад в тот день был поистине обильным. Крупные хлопья одна за другой срывались с неба и осыпались, будто пеплом, замирая и тая на теплой ещё коже. Будто остекленевшие глаза, не отрываясь, были устремлены на серое небо, в бесконечные небеса, посылающие на бренную землю нечто столь прекрасное, как снег. Словно в замедленно съемке, он покрывал всё, на что ложился, и даже случайный порыв ветра не смел касаться легких и хрупких снежинок. Покрывалом они становились и для теплого ещё, но уже бездыханного тела Ким Сокджина.