Спрячь и никому не показывай.

— С кем ты разговаривал? Тэхён недовольно поморщился, медленно повернулся к стоящему в дверях Юнги. В его глазах не было испуга или чего-то похожего. Значит, если и подслушивал, то явно не слышал последних слов Тэ в коротком телефонном разговоре. Ким бросил телефон на кровать, вновь обратил своё внимание на старшего. — Ни с кем. Так, по работе. — Я вошёл не в самый подходящий момент? — Наоборот, в самый нужный момент, — ободряюще улыбнулся Тэ, щёлкнув выключателем лампы-ночника и прежде погруженную в мрак комнату залил ненавязчивый мягкий свет. — Нам с тобой как раз предстоит ещё один разговор. — Хватит с меня твоих разговоров, — фыркнул Юнги, швыряя на постель полотенце, которым сушил влажные после душа волосы. — Я и так знаю, о чём он будет. И оправдываться не буду. Я вернулся — тебе не нужно больше беситься. Вопрос решён. — Не решён, любовь моя. Пока нет. Но совсем скоро будет, — усмехнулся Ким, ловя голодным взглядом капельки воды, срывающиеся с влажных светлых волос. Они плавно стекали, скользили по молочной коже, стремительно падали вниз, скрываясь за воротом футболки. Тэ провёл языком по нижней губе. При виде такого Юнги в нём просыпался голод. И страсть. — Что это значит? — с опаской в голосе косится на него старший. Глаза Кима горят сейчас странным, опасным огнём. Он словно в преддверии кого-то торжества, победы. Мину это не нравится, притом очень сильно. Тэхён видит и слышит в старшем нотки некоего страха и опасения. — Побаивается тот, у кого есть рана, так говорят. Очень мне нравится это выражение, прям для тебя придумано. Но ты сбиваешь меня с толку, Юнги. Ты огорчил меня. — Мне плевать. — Я знаю. Ты можешь рычать и шипеть, как дикий котёнок, я разрешил тебе. Но вот только ты затеял игру за моей спиной. Решил играть не по моим правилам, — ехидная улыбка сползла с губ Тэхёна и теперь стала больше похожа на оскал. — Чего ты ещё хочешь от меня? Ты уже все двери передо мной закрыл! Я беспомощен, мы с Чонгуком не вместе — радуйся! Смейся, хлопай в ладоши! Чокнутый маньяк! — Я хочу видеть искренность в тебе, любовь моя. — О, в моей искренности можешь не сомневаться! Я чертовски искренне ненавижу тебя всей душой! — Как бы я хотел, чтобы ты не ошибался в себе. Ненависть — самое близкое к любви чувство, ты знаешь? Ты поворачиваешься спиной к солнцу, вглядываешься в темноту. А, может, тебе стоит хоть раз взглянуть назад, может, я — твоё истинное солнце, оставленное тобой позади? — Да, я в темноте! Но в твоей темноте. Ни на одну сраную секунду не смей забывать, что я здесь только для того, чтобы мой любимый человек был жив. Я разрушаю свою жизнь, а ты — мой убийца. Для меня — только Чонгук, ясно тебе? Только он один! Всегда! — Ненадолго.       Юнги попятился. Сейчас перед ним стоял уже не расслабленный и опасно-нежный Ким Тэхён, а некое страшное скопление, концентрация злобы, тьмы, опасности и безумия. Тэхён словно оборотень, и сейчас он меняет свою сущность, словно наизнанку выворачивается, его внутренняя тьма выходит наружу, становится его обличьем. Сначала меняется взгляд — становится темным, непроницаемым, жутким. Затем вся его фигура, походка, каждый жест несут в себе некую страшную непредсказуемость. Он медлителен, словно хищник перед броском на жертву.       Юнги страх изнутри пробирает, когда он видит это знакомое ему изменение. Первая мысль — бежать! Вторая — не успеет. Мин медленно пятится, не отрывая глаз от темного взгляда напротив, боится. Если отвести — нападёт. Молниеносно, смертельно, как змея. — Я дал тебе выпустить пар, любовь моя. Дал покричать, поорать, поматериться. Ты всегда был бунтарем. Я выслушал твой гнев и твои пустые угрозы с улыбкой. А теперь ты будешь слушать меня очень внимательно, каждое моё слово будет вечным отпечатком в твоей памяти. Я вобью истину в эту хорошенькую голову. Слово за словом. — Чего ты хочешь от меня…? — Ты снова ходил к этому щенку. Мало того, ты остался у него на ночь. Откуда я могу знать, чем вы там занимались, любовь моя? О, ты ещё и почти целый день с ним пробыл. Думаешь, я идиот? Ты — мой, Юнги. А я не люблю, когда моё трогают другие. Но знаешь, какая твоя главная ошибка? Ты решил сыграть в кошки-мышки. И выбрал не того человека. — шипит Ким, неумолимо приближаясь к отступающему Мину. — Я так хотел вести себя с тобой по-человечески. Но всё впустую, ты по-человечески не понимаешь, Юнги! — А твоя человечность только вот, три секунды! — Для тех, кто умеет ценить и понимать, даже это очень много. — В тебе нет ничего человеческого! — гневно бросил старший. — Конечно, нет. Ты ведь из меня всю человечность вытравил, иссушил до последней капли. Ранил меня своим равнодушием. — Не приближайся ко мне. На все попытки старшего храбриться Тэхён жутко оскалился. Сейчас он — тот, кого нужно бояться этому загнанному в угол обозленному котёнку, выпускающему коготки на само чудовище. — Ты сделал меня таким человеком, Юнги-я. Ты начал бороться за то, чтобы уйти, я же начал бороться ещё больше, чтобы ты остался. Но слова ты понимать отныне разучился. И теперь я буду преподавать тебе урок за уроком, — зло проговорил Тэхён, хватая старшего за руки и притягивая к себе. Тот пытался вырваться, но Ким с такой силой сжал чужие запястья, что те хрустнули. Юнги болезненно вскрикнул. — Урок первый — никогда не играй с огнём, Мин Юнги. Сокджин доигрался — теперь даже самое жаркое пламя не сможет его согреть. Только сжечь холодное тело. — Что?! — с ужасом прошептал Мин, на мгновение даже перестав дергаться и вырываться, — Что ты… Что ты сейчас сказал? — Урок второй — никто не отберет тебя у меня, это война. А я всегда выигрываю войны, первым наношу удар по противнику, — не обращая внимания на сопротивления Мина, холодно продолжил говорить Ким, выкручивая Юнги руки, прижимая его спиной к себе. Тот снова закричал. На глазах от боли выступили слёзы. — Урок третий — Научись ценить тепло, что тебе дарят, не ищи ему альтернативы. Сегодня я научу тебя ценить тепло, любовь моя, — И это были последние слова, которые услышал Мин Юнги, перед тем как ощутил тяжелый удар сзади и всё вокруг погрузилось во мрак.

***

      Чонгуку неспокойно. Он словно весь одно сплошное беспокойство, тревога. Отчаянное желание защитить Юнги пришла к нему посреди ночи. Словно некая огромная опасность потерять самое важное в его жизни зародилась ни с того, ни с сего. Будто такая хрупкая вещь, как их жизнь, нависла сейчас над пропастью и готова сорваться в любую секунду.       Уже давно ночь, но ему не спится, пусть рядом сидит и ворчит сонный Чимин, но Гук не может и глаз сомкнуть. И с каждой минутой тревога растёт. Чон чувствует чужой страх, чувствует боль. Когда терпеть это стало совсем невыносимо, он подскочил в своей постели, испугав при этом почти задремавшего в кресле Чимина. — Ты чего вскакиваешь? Напугал, блин… — Мне нужно к Юнги. Немедленно. — твёрдо заявляет Гук. В воздухе повисло молчание и челюсть Чимина. — Ты…с дуба рухнул?! — Мне надо, Чим. Очень надо! — Перетопчешься! — отрезал Пак, пытаясь толкнуть поднявшегося было младшего обратно. — Ты не понимаешь, Чим! Он же… — Пе-ре-топ-чешь-ся! Ляг, быстро! — Чим! Он… — Я сказал — НЕТ! — ОН ЖЕ УМИРАЕТ ТАМ!!! — срывается на крик Чон, и Чимин испуганно отшатывается от него. В глазах младшего — испуг, сильный страх за чужую жизнь, тревога. Отчаянное желание спасти, выручить, защитить. Чим никогда не видел такого. Но понял, что сейчас с Луной Гука происходит…нечто ужасное. Пак проклинает себя за то, что позволил Юнги вернуться в клетку к этому маньяку. И трижды проклинает за то, что собирается отпустить неокрепшего ещё после долгого коматоза Чонгука навстречу этому же маньяку. — Гук, ты ещё слишком слаб, понимаешь? — Мне нужно Чим, прямо сейчас. Я не могу дышать без него. А ему сейчас…ему сейчас очень холодно и страшно! — Ладно, ладно, тише… Ааах, меня уволят, точно уволят, блин. — нервно кусает губы Чим, на несколько секунд прикрывает глаза, задумывается о чём-то. А потом решается. — Окей, вот как мы поступим. Я выведу тебя из больницы, возьмёшь мою машину. Но один не поедешь, понятно? Позвонишь Намджуну и Югему, они должны сейчас быть вместе. Я не хочу, чтобы ты столкнулся с этим ублюдком один на один. Он — больной и буйнопомешанный психопат. Понятно? — Я понял. И Юнги сейчас с ним… Блять, мне надо торопиться, хён! — Вот ещё что… Мне плевать, что случится, но к рассвету ты должен быть здесь, понятно? Пусть хоть Конец Света наступит, мне похуй. Но ты…ты должен беречь себя, понял? Я своими руками придушу Юнги, если на тебе хотя бы один синячок будет. Отчитываться-то перед доктором Соном мне. — Не волнуйся, хён. Спасибо тебе огромное, — благодарно кивает Гук, переодеваясь. Чим улыбается в ответ. В груди странное чувство, точнее, странный коктейль чувств. Страх, гордость, сожаление, зависть к Юнги, любовь к Чонгуку. Он так восхищён этой поразительной и прекрасной связью. Чонгук влюблён в Юнги, и это взаимно, но они ещё и связаны невидимой нитью. Это волшебно. Пак Чимин по-хорошему завидует этому. Ведь у него так не будет, никогда. Да и с кем должно бы? С Тэхёном, этим помешанным монстром? Дудки. — Я готов, хён. — Тшш. Главное не спалиться. Играем в ниндзя, Гуки. — Так точно, сэр. Я вас не подведу, сэр. Разрешите умереть за Америку, сэр! — шутливо пародируя американского вышколенного солдата, отчеканил Гук. За что получил легкий подзатыльник от посмеивающегося Чимина. Весь путь прошёл без происшествий и заминок. Зевающие медсестры знали Чимина и им не было дела до двух парней. Пак вручил младшему ключи от машины, крепко обнял. Странное чувство не покидало его. Будто предчувствие чего-то…нехорошего. — Обязательно спаси его, Гуки. Я отрежу Намджуну член, если с вами обоими что-нибудь случится. — Спасибо за всё, хён. Я должен торопиться. — Знаю. Чонгук нырнул в машину Чимина, и спустя минуту она выехала на дорогу и скрылась за поворотом. Пак не стал долго оставаться на улице, предпочёл вернуться в палату Чонгука. Если медсестры будут делать обход и увидят пустую палату — это будет полное фиаско. Но Чимин не знал, что выговор и возможное увольнение — это не самое страшное. Ведь сейчас в палату Чон Чонгука, где сейчас находится лишь Чим, направляется некто, чья задача проста до банальности. Убийство.

***

      Что вы знаете о страхе?       Он — это тревога, постоянное и непроходящее беспокойство. Он — это липкий, холодный пот по всему телу. Всем твоим существом овладевает паника, желание скрыться, исчезнуть, забиться в маленькую норку, где причина страха не сможет отыскать. Но сколько бы Хосок не прятался, не пытался скрыться, его страх раз за разом вытаскивает из этой норки за шкирку и, с силой встряхивая, дышит в самое лицо холодным, мертвецким дыханием. И снова холодный пот, бессонные ночи и судорожные попытки спрятаться. Бесполезно — он всегда найдёт.       Его страх уже перешёл в стадию ужаса, а ужас уже стал хроническим. Он вздрагивает от каждого звонка, боится света и ярких цветов. В его квартире уже нет ни одного целого зеркала, ведь оттуда на него смотрит одно из приведений, которых он постоянно видел в белых комнатах и коридорах больницы. Бледное, с чёрными провалами глаз. До жути истощённое.       Хосок боится любого шороха. Закрывает уши руками, зажимает крепко. Но голоса в голове всё шепчут, шепчут. Самое страшное — это голос Джина, который говорит ему что-то, умоляет. Хоби судорожно пытается снова найти свою «норку», чтобы забиться в неё. Руки исколоты, на них нет живого места, так же, как и на подколенных сгибах. Синяки. Но Хоби это нужно. Иначе будет больно и очень страшно, будто суставы и нервы скручиваются в узлы. Чон знает эти ощущения. И бежит от них.       Хоби не знает, как до такого дошло. Будто бы всё изменилось в одну ночь, в ту злосчастную, тёмную ночь. Всё, что он запомнил — это кровь, много крови, удушливый запах распотрошенного тела и злые, темные глаза Тэхёна. Он разделывал этого человека прямо в ванне, и Хоби видел, что ни один мускул на его лице не дрогнул. Ничего ужаснее он себе и представить не мог. Будто бы попав в один из кровавых фильмов ужасов, которые они с друзьями смотрели, кажется, целую вечность назад.        Хосок сломался. Теперь его страх — это не попасть за решётку. Его страх — это злые, полные самого колючего льда глаза Ким Тэхёна. Сам Тэхён — вот воплощение его ужаса. Ослушаться Кима — стать тем, кого будут потрошить, разделывать в холодной ванне при отвратительном тусклом желтом свете лампочки. Если ослушается — снова будет много крови, много тошнотворного, удушливого запаха и бесстрастное лицо над ним. И когда последний вздох застынет на губах Хосока — на лице его мясника не дрогнет ни один мускул. А его плоть станет кормом для свиней. Чон не раз видел это в своих кошмарах, после которых с воплем просыпался в холодном поту, а потом его долго тошнило.       Поэтому стоит найти на своей коже ещё одно местечко, чтобы пустить под кожу иглу. Ведь иначе не выйдет. Убить Чонгука — вот что ему приказал его ужас. Убить мальчика, с которым он знаком, кажется, целую вечность. Хосоку очень больно. Но ослушаться нельзя. Поэтому стоит снова затуманить свой разум. Он сделает это быстро. Бескровно.

***

Чимин невольно вздрагивает, когда дверь в палату немного приоткрылась и внутрь скользнула чья-то фигура. Пак вскочил с постели Гука, щёлкнул выключателем ночника. И замер на месте. — Хоби?       Чимин не мог ошибиться, хотя и очень хотел. Он не виделся с Хосоком достаточно давно, тот просто не пускал друга в квартиру, не отвечал на звонки, вычеркивая Пака из своей жизни. И сейчас, увидев его, Чимину захотелось выть раненой рысью.       Глаза Хосока будто бы заплыли и были похожи на рыбьи, зрачки до ненормального сужены. Лицо такое серое, землянистое, будто у трупа. Отекшее. Он был худой до ужаса, костлявый, и весь какой-то зажатый, скрючённый. Ничего не осталось от наполненного жизнью и радостью Хоби. Лишь призрачная тень, истерзанная и полумертвая. — Что ты здесь делаешь? — Я…м-мне… — - Невнятно пробормотал Чон, быстро облизывая свои губы, — Я пришёл проведать Гуки. — Ночью? — Чимин молча сжал кулак. Он знает, зачем пришёл его некогда друг. Знает, зачем ему Чонгук. — Мы с ним давно не виделись, Чим-Чим. — Как ты вошёл? — Через пожарный вход, — пытался улыбнуться Хосок, но улыбка вышла натянутой и вялой. — Помнишь, мы сбегали из больницы вместе, когда я был тут? Ты помогал мне, показал тот вход. — Уходи отсюда, Хо. Убирайся. — Зло бросил Пак, невероятной смесью жалости и гнева глядя на Хосока. Сомнений уже точно не было. Но к горлу подступили слёзы. — Выгоняешь меня? — недобро усмехается Чон, подходит ближе. — А как же наша дружба, а? Мы ведь были неразлучны, Минни. Я ведь твой друг. И для Гуки я друг. Где он? — Тебя послал Тэхён, да? Словно обухом по голове. На несколько секунд Чон будто бы замер. Чимин знает? Знает его тайну? Что он знает ещё? Хосок волком глянул на Чимина, бросился вперёд, хватаясь за узкие плечи друга. — Кто тебе это сказал, Чим? Откуда знаешь? — От верблюда! Отпусти меня! — пытался вырваться маленький Пак, но Хоби повалил его на кровать, крепко зафиксировал и прижал его руки своими. — Ты пришёл убить его, да? Пришёл убить Чонгука?! Сволочной сукин сын! Пусти, блять! — Нет…нет, нет, нет! Я же… — в панике забормотал Чон, крепче сжимая чужие запястья. — Мне просто нужно, Чим! Я не хочу быть требухой…не хочу в тюрьму. Так надо, понимаешь?! Где он? Где Гук? — Что ты несёшь?! Что этот ебаный Тэхён пообещал тебе, а? Что может быть важнее дружбы, блять?! Да что с тобой стало, посмотри на себя!!! — Нет, Чим…я… — Картинка из воспоминаний промелькнула перед почти белёсыми, тусклыми глазами. Джин у края пропасти. С мольбой в глазах смотрит на него. «Хосок! Ты ведь хороший человек!». Короткий крик, застывший в холодном воздухе. «Все, кого ты любишь, будут падать в эту пропасть один за другим.» «Я — раненое животное, вы все должны бояться меня». Снова страх. Снова ужас. — Я не убийца! — Ты стал мразью, как и Тэхён! — презрительно бросил Чим, сумев освободить одну руку и ударить Чона. Он метил в скулу, но тот успел отклонить голову и удар пришёлся в подбородок. Хосок молча ударил в ответ, сначала по рёбрам, потом лбом по лицу. Мир в глазах Чимина поплыл, он хлюпнул носом, из которого хлынула кровь, марая простыни и одежду. Чон приподнял Пака и крепко приложил затылком об угол кровати. — ЗАМОЛЧИ, Я НЕ УБИЙЦА!!! — Я не верю тебе, ты — грязь! — маленький Чим всё ещё боролся, пытался пнуть Чона, но тот снова ударил его костяшками в шею. — Вы оба — сраные нелюди, просто посмотри, во что ты превратился! — Нет, НЕТ!!! — Хосок безумными глазами впился в Чимина. Схватил руками его лицо, насильно закрывая рот. — Я не убийца, не убийца, не убийца! Я такой же! Ты ничего не знаешь! МОЛЧИ! — Мерзость! Отпусти меня, слышишь?! Я вызову копов, тебя загребут! — Чим пытался выкарабкаться из-под тощего, но всё ещё тяжелого тела, но Чон зажал его руки своими коленями, придавливая те к кровати. — Просто выслушай меня, ладно?! Молчи! Молчи! — Ты пришёл, чтобы убить моего друга! Слезь с меня! Разве Чонгук никогда не был для тебя любимым тонсеном?! Разве ты не заботился о нём, как все мы?! ОТВЕТЬ, ТЫ, СУКИН СЫН! — МОЛЧИ, МОЛЧИ! — Хоби чувствовал, как слёзы скатываются по лицу, попадают в рот. Чимин вырывается, кричит. Но если их сейчас кто-нибудь услышит, то прибегут сюда. Вызовут полицию. И его, Хосока, заберут в тюрьму. А оттуда его достанет сам Тэхён, чтобы своими руками скормить свиньям. Заживо. Нет, Чон не может такого допустить. Дрожащими руками он хватает подушку и придавливает ею лицо Чимина. — Замолчи, заткнись, ради бога!!! Чимин брыкается, пытается высвободиться. А Хосок давит, давит. Ему кажется, будто снаружи кто-то прошёл совсем рядом с палатой. Никто не должен его видеть. Поэтому он давит, надавливает сильнее, приглушая отчаянные крики Пака. — Молчи. ЗАМОЛЧИ! Чимин что-то отчаянно стонет, всеми силами пытается отбрыкаться. Ему не хватает воздуха. Но Хосок не отпускает, надавливает сильнее. Никто не должен услышать! Никто не должен увидеть! Хосок — не убийца! Он не хочет в тюрьму. Но маленький Чимин вдруг перестал трепыхаться. Всё его тело будто бы обмякло, расслабилось. Но Хосок не спешил убирать подушку, пытаясь отдышаться от сдерживаемых рыданий и усилий. А когда всё-таки убрал, то не смог скрыть стон ужаса.Он не хотел этого. Через некоторое время в палату вбежала бледная медсестра в сопровождении охраны. Девушка закричала, закрыв лицо руками. Палата была пуста. Лишь на кровати лежало маленькое, хрупкое тело молодого ещё рыжеволосого парня с бледным, заляпанным пятнами крови лицом, на котором застыла гримаса ужаса. Пак Чимин был мёртв.

***

У Чонгука в груди будто что-то лопнуло и разлилось в груди приятным теплом. Он прислушивался к себе и понял, что знает, куда именно нужно направляться. Нет, он не представлял себе предстоящую дорогу как конкретный путь, не имел понятия об ориентирах или приметах предстоящего пути — он просто знал, куда в следующий момент нужно повернуть, в какую сторону ехать. Это были странные, новые для него ощущения. Но он понимал, что это Юнги ведёт его. Поэтому он едет на зов его стонущей от боли души. Он заранее позвонил Джуну, как раз кстати было и то, что рядом оказался Югем. Он предупредил их обо всём и сказал, что скинет адрес, по которому стоит приехать, когда он отыщет Юнги. Те всё поняли. Ночь была тёмной, безлунной. Снег без конца падал, оседал на землю. Чонгук жал на газ, с каждой минутой чувствуя, как теряется связь с Юнги. Он не мог позволить пропасть ей совсем, никак не мог. Сжимая зубы, он давил на газ, спешил как мог. Но дорога, по которой его вело, уходила за город. Гуку это казалось странным, жутким. Возможно, чувство его подводит? Но нет, душа стонала, жалобно ныла, просила туда, и Чона тянуло в ту сторону. Поэтому он подчинился, с ужасом предполагая, что же мог Юнги делать ночью в таком месте. Через двадцать минут он притормозил у каких-то старых одноэтажных складских помещений. Фонари на улице работали, и света было достаточно. Чон вышел из машины, прикрыл глаза, пытаясь нащупать то самое, что привело его сюда. Это точно верное место. Юнги где-то здесь. — Юнги! — отчаянно закричал Гук. Тишина. Медлить нельзя, он явственно чувствует, как страшно сейчас Мину и как сильно холодно. Он замечает, как в одном из помещений горит свет и бежит туда. Длинный, узкий коридор. вдоль него какие-то камеры за тяжелыми стальными дверьми, некоторые из них заварены, некоторые закрыты тяжёлыми навесными замками. От них идёт холод, и Чон ежится. Холодильники? Не может быть, чтобы Юнги мог быть заперт в одном из них! Или может? — Юнги! Я здесь, Юнги! Где ты? — Гук кричит, долбится в двери. Тишина. Бежит дальше. Прислушивается к каждому шороху. Ещё дверь, выглядит очень тяжёлой. С навесным замком. Гук долбится изо всех сил, кричит отчаянно. Тишина. Он было хочет бежать дальше, но тут его сердце пропускает удар. Из-за двери слышится едва слышный, слабый совсем стук. Кто-то скребётся в дверь с той стороны.

***

      Мин приходит в себя от ужасного холода. С трудом разлепив глаза, он не понимает, где находится. Комната в синеватом полумраке, по полу стелется белая, холодная дымка, как в морге. Здесь чертовски холодно и Юнги почти не чувствует своих пальцев. Но ног уже точно не чувствует.       Морщась от боли во всём теле, приподнимается на локтях, осматривается. Стальные полки, крюки, свисающие с потолка. Пол и стены бетонные, выложены плиткой, как и пол. Холодно, ужасно холодно. Он в каком-то холодильнике для хранения мяса. Тэхён принёс его сюда? «Научишься ценить тепло.» Вот что он имел в виду. Юнги улыбается, смеётся, но смех перебивает хриплый кашель, сковывающий горло. Мину холодно.       В полумраке он может разглядеть большой квадрат двери. Подползает к ней, с трудом перебирая онемевшими от холода руками. Прикладывается всем телом, пытается толкнуть — бесполезно. Как локомотив лбом с рельсов сбить. Ручки нет, значит открывается наружу. Но сколько бы Юнги не толкал, она не поддается. Но сдаваться нельзя. Он не может умереть тут, не может замёрзнуть насмерть, ведь тогда…тогда и Чонгук тоже… Мин толкает, снова и снова, ноги не слушаются, поэтому пытается наваливаться всем телом сидя на ледяном полу. Его трясёт. Бесполезно. Силы уже почти совсем оставили его, как вдруг он услышал шаги. Кто-то бежал, приближался к нему с той стороны. Тэхён? — Юнги! — родной голос Чонгука донёсся до почти потухнувшего сознания, и Мин снова попытался поднять дрожащую и совсем неслушающуюся руку. Ударил в дверь, снова и снова. Слишком тихо, слишком слабо. Мин с отчаянием подумал, что Гук не услышит его, не спасёт. Но нет, его услышали. — Юнги! Я пришёл, ты здесь? — Чонгук молит о том, чтобы услышать родной голос. Юнги жив. Он ищёт способ открыть тяжелую дверь. Ручки нет, она открывается в сторону. Но навесной замок не дает ей и с места двинуться. Гук беспорядочно трогает, шарит по ней, ищет способ. — Я пришёл, родной. Я пришёл! — Я знал… — Мин улыбается, чувствует, как рвутся замерзшие, потрескавшиеся губы. Его клонит в сон, но он всеми силами старается не смыкать глаз. — Чёрт, любимый… Ебаный замок! Так, ладно, я сейчас открою! Не переживай, сейчас открою, слышишь? — Гук судорожно ищет глазами вокруг себя. В коробках и рядом с ними есть много хлама и взгляд цепляется за продолговатую железку. Он хватает её, вставляет в петлю от замка, давит, пытается сорвать. Напрягает мышцы со всей силы. — Терпи, родной, терпи. Я здесь. Не бойся, ладно? Аргхх…сука…открывайся, мать твою! — Здесь очень холодно… — слабым, надломленным голосом шепчет Юнги. — Очень, очень холодно, Гуки. — Говори со мной, Юнги! — кричит Чонгук, давит сильнее, но стальная петля очень толстая, просто так не сорвать. — Я знал… Я чувствовал, что ты идёшь за мной. Прости меня, Гуки… — Осталось немного! Немного совсем. — сквозь зубы говорит Чон. От напряжения его лицо покраснело, вены и мышцы на руках вздулись. Головокружение снова дало о себе знать, но сейчас Гук был полностью сосредоточен на том, чтобы спасти свою Луну, медленно умирающую от холодна в тёмной комнате. — Открываю! Терпи, родной, почти всё! — Я так сильно люблю тебя, крольчонок. — Голос Юнги потух, сонливость стала неодолимой и Мин медленно прикрыл глаза, судорожно вздохнув и выпустив маленькое облачко пара. — Скажи мне что-нибудь! — Гук вдруг явственно почувствовал, как что-то в нём оборвалось, словно бы закончилось. Ужас охватил всё его существо и он в панике начал беспорядочно бить руками по стальной двери. — Говори со мной! Давай, Ги, прошу! Кричи, стучи, ругайся на меня, прошу! Только не спи, родной! Не смей засыпать! Не закрывай глаза! НЕТ! Тишина. Молчание стало его ответом.