Ты мне не нужен

Входная дверь, подхваченная неожиданно сильным порывом ветра, захлопнулась с оглушительным грохотом в тот самый момент, когда Тсуна входил в дом. Он едва успел отпрыгнуть в сторону, чтобы тяжёлая створка не ударила его по затылку. Прыжок получился неудачным – Тсуна приземлился на маленький плетёный коврик, мирно лежавший неподалёку от порога. Коврик немедленно выскользнул из-под ног, и Тсунаёши, движимый силой тяжести, всё-таки впечатался многострадальным затылком в дверь. Перед глазами замелькали щебечущие птички, подозрительно смахивающие на Хибёрда. Савада мотнул головой, прогоняя назойливых канареек, и, морщась, поднялся на ноги, потирая занывшее колено – результат ещё одного падения несколько минут назад. Тсуна вообще удивлялся, как он сумел добраться до дома живым, потому что от дома Хибари он нёсся, не разбирая дороги, на спринтерской скорости, перепрыгивая через лужи. На одной такой луже он и поскользнулся, больно ушибив колено и расцарапав руки. Оставшуюся часть пути Тсунаёши прошёл бодрым, но хромым шагом. – Сегодня определённо не мой день, – вздохнул Тсуна, озабоченно ощупывая место удара на предмет шишки. Шишка ещё не появилась, но, судя по тупой боли при нажатии, должна была вот-вот выскочить. – Ну что за невезение... К удивлению Тсунаёши, на шум никто не вышел, хотя звук хлопнувшей двери был слышен, наверное, даже на втором этаже. Тсуна заглянул в гостиную, внимательно оглядел безупречно убранную, но пустую комнату, затем направился на кухню. Там тоже не оказалось ни души, зато на холодильнике Тсуна нашёл короткую записку, пришпиленную магнитом. «Ушли в кино. Вернёмся поздно. Если проголодаешься – ужин в холодильнике. Целую, Мама». Тсуна облегчённо вздохнул. – Нет, только мама могла подумать, что я приду с дня рождения голодный, – улыбнулся он, аккуратно сворачивая записку. – Хотя от яблока я бы не отказался. С удовольствием жуя крепкое спелое яблоко, Тсуна поднялся наверх. Осторожно приоткрыл дверь в свою комнату, чтобы не напороться на возможную ловушку, и, убедившись, что никакого подвоха нет, зашёл внутрь, кинул рюкзак на стул, подошёл к шкафу, стягивая накинутую поверх свитера толстовку... – Ну и как всё прошло? Тсуна испуганно подпрыгнул и обернулся, встречаясь взглядом с выжидательно смотрящим на него Реборном. – Ребо-орн, – укоризненно протянул он, прикладывая руку к сердцу. – Нельзя же так пугать! – Какие мы нежные, – хмыкнул Реборн. – Как всё прошло? – повторил он, запрыгивая на стул и скрещивая на груди руки. Тсуна пожал плечами. – Отлично, – произнёс он. – Просто замечательно. Хибари-сан... Щёки вспыхнули. Тсуна поспешно отвернулся обратно к шкафу, чтобы скрыть смущение, вызванное именем Хранителя облака. – Хибари-сан... был на удивление... дружелюбен, – закончил он, тщательно складывая совершенно не требующую такого обращения ветровку и укладывая её на полку. Аркобалено прищурился. – Ёкиэ был рад? – Очень, – отозвался Тсуна, задумчиво обозревая пространство шкафа. Вытащил одну небрежно запиханную вглубь футболку, расправил её и стал так же аккуратно складывать. – А как подарки? – Понравились. – Шарики? – Ёки-кун был в восторге. – И Хибари ничего не испортил? – Он был на удивление дружелюбен, я же сказал. – Значит, всё хорошо? – Более чем. Реборн недоверчиво нахмурился. – Ты что-то скрываешь, – с подозрением произнёс он. Убедившись, что с щёк сползла краска, Тсуна хлопнул дверцей шкафа и наконец повернулся. – Честное слово, всё в порядке, – убеждённо проговорил он. – Мы с Хибари-саном, – в этот раз румянец удалось чудом удержать, – украсили гостиную, запаковали подарки, дождались Ёки-куна, поздравили его, немного посидели за столом, поговорили, а потом Ёки-кун уснул, и я отнёс его наверх. И пошёл домой. Вот и всё, – Тсунаёши развёл руками. – И ничего я не скрываю. – Точно всё? – Реборн приподнял брови. Тсуна призадумался. – А! Ещё мы фотографировались, – он кивнул на рюкзак рядом с Реборном. – Можешь посмотреть, если хочешь. Аркобалено отвёл от него пристальный взгляд и потянулся к рюкзаку. Тсуна мысленно вытер пот со лба. Он очень надеялся, что был достаточно убедителен, чтобы Реборн прекратил дальнейшие расспросы. Рассказывать о поцелуе его как-то не тянуло. «В конце концов, румянец и подрагивающий голос можно списать на не до конца утихшее ещё воодушевление, правда?»

***

Переодевшись в домашнюю одежду, Тсуна плюхнулся в кровать и устало потянулся, размышляя, чем бы заняться. Спать не хотелось. Как-никак, на часах было только семь вечера, и уроки были сделаны почти полностью, за исключением тех, которые он сегодня пропустил. «Интересно, Реборн позволит мне немного почитать мангу, или сразу заставит позвонить Гокудере-куну, чтобы узнать домашнее задание?» – Весьма... занимательное зрелище, – плавных ход мыслей нарушил голос Реборна. Тсунаёши приподнялся на локте, настораживаясь, – уж слишком невинно он прозвучал. – Эм-м... Наверное, – неуверенно согласился Тсуна, гадая, что же такое «весьма занимательное» Реборн смог углядеть в фотографиях. – Особенно последняя фотография, – репетитор помахал фотоаппаратом и восхищённо причмокнул. У Тсуны нервно задёргался уголок глаза. – Просто потрясающе. Ракурс, фон, позы... Даже ты хорошо вышел, хотя и не страдаешь фотогеничностью. Тсуна насторожился ещё больше, садясь на кровати. Он прекрасно помнил, что на последней фотографии его нет. «Да меня нет, по крайней мере, на двадцати последних фотографиях! Я только один раз сфотографировался, и то, в самом начале. Может, Реборн порядок перепутал?» – Дай посмотреть, – Тсуна протянул руку к репетитору. – Что ещё за потрясающий ракурс? Реборн с величайшей готовностью спрыгнул со стула и подошёл к ученику, вкладывая фотоаппарат ему в руку. Осторожно, словно прикасаясь к бомбе, Тсуна поднёс аппарат к лицу и нажал на кнопку. Погасший экран вспыхнул. Спустя секунду Тсуна – тоже. – Э... Э... Это... – он подавился словами, ошарашенно разглядывая экран. Тот бесстрастно отражал совершенно невозможную картинку. Он и Хибари. У стены. Увлечённо целующиеся. Тсуна недоверчиво щёлкнул по альбому изображений, где его ждал ещё один удар. Фотография с поцелуем оказалась не одна. Их было аж пять, чётко следующих друг за другом – так, что при быстром просмотре получался эдакий мини-фильм. Тсуна несколько раз пролистал вперёд и назад, заторможенно наблюдая, как по спине Хибари медленно скользит его рука, а сам Хибари гладит его по пояснице, и снова остановился на одной из фотографий. Взгляд растерянно пробежался по экрану, отмечая отдельные детали. Ракурс действительно получился потрясающим – было прекрасно видно и выражение лица, и переплетённые руки, и крепко прижатые друг к другу тела. И... сам поцелуй тоже был виден в деталях. Перед глазами поплыло от неожиданно прилившей к голове крови. Тсуна опустил глаза, глубоко дыша. Реборн сел рядом, забирая у него из рук камеру. – Я повторю. Ты точно мне всё рассказал? – Н-ну... Может быть... Ещё я поцеловался с Хибари-саном, – с трудом проговорил Тсуна. – Это, как ни странно, я уже понял, – фыркнул Реборн. – Не желаешь осветить сей знаменательный момент в более ярких подробностях? – Не желаю, – буркнул Тсуна, смущённо потирая щёку. Реборн закатил глаза. – Да кто тебя спрашивает. Тсуна вздохнул, откидываясь обратно на подушку. Помолчал, затем тихо произнёс: – Хибари-сан попросил меня его поцеловать. – И ты согласился? – Ну... – Тсуна неопределённо пожал плечами. – Стоп, – Аркобалено качнул головой. – Только не надо апеллировать фразами типа «Это же был Хибари-сан, как я мог ему отказать». Поцелуи – это не та вещь, которой можно разбрасываться. Тсуна искоса на него посмотрел, затем снова вздохнул и закрыл лицо подушкой. – Сначала я думал, что... просто в щёку. Или быстро в губы, в крайнем случае, а не так... вот, – глухо донеслось до Реборна. – Да я и не соглашался, по сути, просто до последнего считал, что это просто странная шутка, а потом... – Тсуна сильнее вжал подушку в лицо и пробормотал что-то невнятное. Пару секунд поразмышляв, Реборн решил, что «А птм мне пнрлс» можно трактовать как «А потом мне понравилось». – Что, действительно понравилось? – с усмешкой полюбопытствовал он. В следующую минуту в него полетела подушка. Реборн изящно уклонился, позволив ей впечататься в дверь. Тсуна возмущённо запыхтел, отворачиваясь к стене. – Не собираюсь обсуждать такие вещи с двухлетним ребёнком, – отрезал он. Реборн невозмутимо покрутил в руке камеру. – Мне, в принципе, твой ответ не требуется, всё показано здесь. То, как крепко обнимаешь Хибари, как гладишь его по спине, с каким удовольствием отвечаешь... Тсуна фыркнул и сжался. Реборн посмотрел на багрово-алое от смущения ухо ученика, трогательно торчащее из-под волос, и милостиво решил не мучить его дальше. – Ладно, – вздохнул он, хлопнув себя ладонями по коленкам. Тсуна вопросительно вскинул голову. – Нечего разлёживаться. Гокудера и Ямамото занесли твоё домашнее задание. Пора приступить к его выполнению. Тсуна посмотрел на него почти с благодарностью.

***

Ручка летала по тетради, переписывая из учебника английского нужный для перевода текст, но происходило это совершенно машинально. Мысли Тсуны витали в краях, не относящихся к учёбе. Внутри царил полнейший раздрай – смущение, смятение, лёгкий стыд, замешательство, неуверенность вкупе со страхом и крошечный клочок удовольствия, погребённый под завалом этих чувств. Тсуна вздохнул и подпёр щёку ладонью. Если честно, он понятия не имел, что делать дальше. Избегать Хибари не получится, Тсуна это прекрасно понимал, но и то, что вести себя, как раньше, уже не получится, понимал тоже. Поцелуй откинул его отношение к Хибари на несколько шагов назад. Он только-только привык относиться к Хранителю облака как к другу – не столь близкому, как Гокудера и Ямамото, но всё же другу. Привык не вздрагивать при виде него, привык спокойно с ним разговаривать и даже изредка подшучивать, не особо боясь последствий. А теперь, скорее всего, снова вернётся заикание в его присутствии и жгучее желание исчезнуть из его поля зрения. Правда, теперь уже не от страха, а из-за смущения, но разницы особой не было. «Интересно, – Тсуна побарабанил пальцами по щеке. – А когда вообще я стал относиться к Хибари-сану как к другу? – он прикинул в уме. – Ещё две – да, точно ровно две недели назад, он как раз тогда попросил меня стать репетитором Ёки-куна, – я боялся Хибари-сана до дрожи. А сегодня беззаботно расспрашивал его, на кого из родителей он похож. С чего же всё началось? С воскресенья? Наверное. Тогда я впервые увидел Хибари-сана с его... домашней стороны, если так можно сказать. Впервые увидел его в такой неформальной обстановке. И Хибари-сан впервые так много рассказывал (да и в принципе рассказывал впервые) о Ёки, о родителях, о себе...» В голове всплыли воспоминания – прохладные пальцы, сжимающие его ладонь, и странное выражение, мгновенно мелькнувшее в серых глазах. В груди потеплело. «И не просто рассказал...» Тсуна даже вздрогнул от неожиданной мысли. «Не просто рассказал. Хибари-сан тогда подпустил меня к себе. Не знаю, почему, но подпустил. Он и раньше... подпускал меня, но очень слабо, неохотно и отбрасывал сразу же, как только я подходил ближе. А в тот раз – подпустил. Даже нет, не тогда, ещё раньше, – когда пил чай, сидя на столе, и кидался в меня выпечкой. Он отчего-то позволил увидеть себя... – на язык лезло слово «уязвимым», но Тсуна не решался употреблять его относительно Хранителя облака даже в мыслях. Относительно Ёкиэ мог, а относительно Хибари не получалось. – Другим. Он позволил увидеть себя другим. Не грозным безукоризненным Главой Дисциплинарного Комитета, а просто подростком в мятой майке, с лохматыми волосами и отпечатком подушки на щеке». Тсуна невольно улыбнулся, вспомнив Хибари, появившегося на пороге в тот день. От воспоминаний тоже веяло теплом. И ещё... уютом, что ли? Точно, уютом, тогда в голове именно это слово всплыло. Хотя, как и слово «уязвимый», оно с Хибари сочеталось плохо. От воскресного утра мысли незаметно скакнули к вечеру вторника. Тсуна почувствовал, что щеки снова загораются. О сегодняшнем поцелуе он думал далеко не в первый и точно не в последний раз. Проигрывал в памяти мельчайшие подробности, малейшие детали, вспоминая то, на что не обращал внимания во время самого поцелуя. Например, он помнил, что Хибари запустил ладонь ему под свитер, а на то, что он медленно гладил его по голой спине и слегка царапал ногтями кожу, – не обратил тогда внимания. И о собственных негромких стонах в те редкие секунды, когда они отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Тсуна тоже вспомнил только сейчас. От таких воспоминаний бросало в приятную дрожь, и это его настораживало. Его смущало его же... смущение, как бы по-идиотски это не звучало. Нормальная реакция парня на поцелуй другого парня – это злость, презрение, отвращение, в конце концов, но никак не стыд, смущение, неуверенность и туманная мысль «А Хибари-сан здорово целуется». И думать о поцелуе нормально было бы с отвращением (а лучше – и вовсе не думать, просто вычеркнуть из памяти), а не вспоминать с жадностью каждое прикосновение и краснеть при этом. Но не было ни злости, ни презрения, ни отвращения. Был шок, сумятица, даже страх, а ещё были мурашки по всему телу, крепкие руки, сжимающие его в объятиях, и сумасшедшее ощущение чужого тёплого тела под ладонями. «Было тепло, приятно и совсем не противно. Хотя раньше я думал, что целоваться с... языком – немного мерзко. Но мне действительно понравилось». А нормальному парню не должны нравиться поцелуи другого, если уж на то пошло... «Значит, я ненормальный, – Тсуна усмехнулся. – Впрочем, это не новость». Он постучал ручкой по тетради. «Интересно... Если мне нравятся поцелуи Хибари-сана... Значит ли это... что мне нравится... сам Хибари-сан? – Тсуна нервно куснул губу. – И если Хибари-сан... решил поцеловать меня, значит ли это, что ему... нравлюсь я? Господи, какая глупость».

***

– И чем ты занимаешься? Тсуна, высунув от старания язык, выщёлкивал из пазов фотоаппарата упрямившуюся карту памяти. – Хочу отнести фотографии в распечатку по пути в школу, – пояснил он и потянулся к столу, вооружаясь ножницами. – Чтобы показать Ёки их уже сегодня. Думаю, до конца учебного дня они точно закончат. Да вытаскивайся ты! О, наконец! – он довольно потряс чёрным прямоугольничком. – Не боишься показывать посторонним людям такие компрометирующие фотографии? – в притворном удивлении прижал руки к груди Реборн. – Если ты имеешь в виду те фотографии, – Тсуна положил фотоаппарат обратно на стол и тряхнул головой, – то я их уже удалил. В первую очередь, как только встал, – с лёгким самодовольством сказал он. – Не нужно думать, что я полный идиот. Тсуна сунул карту памяти в карман школьной жилетки и взял сумку. – Ну, я пошёл, – он коротко махнул Реборну рукой и вышел в коридор. Реборн насмешливо сощурил глаза. – Ты всё сделал? – поинтересовался он у Леона. Хамелеон моргнул, заливаясь радужным светом, и на ладонь Аркобалено упала ярко-зелёная, с чёрной полосой флэш-карта. – Может, ты и не идиот, но то, что не предусмотрительный – это точно, – усмехнулся Реборн, поигрывая флэшкой. – Надеюсь, Хибари не будет иметь ничего против маленького, совершенно безобидного подарка...

***

Нервозность начинала выбиваться из-под маски мнимого спокойствия, как только вдалеке замаячило здание Средней Намимори. Тсуна с прежней улыбкой слушал беззлобное переругивание Гокудеры с Ямамото, но внутри начинала медленно подниматься паника. Здравое решение сделать невозможное и всё-таки вести себя, как ни в чём не бывало, всячески пряча от Хибари смущение, которое Тсуна принял ещё вчера после двухчасового диспута с самим собой, практически забыв про уроки, с каждым шагом казалось всё менее здравым и всё более невыполнимым. Нервозность не исчезла, когда они прошли мимо членов Дисциплинарного Комитета, проверяющих форму у ворот, и вошли в школьный двор (Тсуне почему-то казалось, что сегодня форму обязательно будет проверять сам Хибари, и даже удивился, когда оказалось, что это не так). Наоборот, она усилилась – Тсуна шарахался от каждого парня с короткими чёрными волосами и не осмеливался даже глаза поднять выше первого этажа. «Здравое решение» было разом признано идиотским и размашисто вычеркнуто из планов на день. Тсуна снова не знал, как вести себя с Хибари Кёей. ...Высокая фигура, стоявшая у одного из окон третьего этажа и внимательно рассматривавшая клубящуюся внизу толпу, довольно хмыкнула и отступила вглубь кабинета.

***

На сковородке аппетитно шипел омлет. Хибари аккуратно выложил его на тарелку, поставил на стол и вылил на сковородку новую порцию. Убавил газ, накрыл сковородку крышкой и отошёл к только что щёлкнувшему тостеру. Своей обязанностью готовить он, как ни странно, никогда не тяготился – давно привык. Вначале Хибари просто не собирался пускать к плите шестилетнего ребёнка – тот бы скорее всю кухню поджёг, чем одну конфорку, да и есть приготовленное неумелыми ручонками брата Кёю как-то не тянуло. Поэтому он и стал готовить сам, поскольку прекрасно понимал, что Ёкиэ, насколько бы он его не раздражал, всё же человек и питается отнюдь не воздухом. Тем более что брат был абсолютно непривередлив в еде, и умения готовить какие-то сумасшедшие изыски не понадобилось. И постепенно стояние у плиты вошло в привычку, во всяком случае, Хибари никогда не приходило в голову сбросить готовку на повзрослевшего и уже довольно самостоятельного Ёкиэ. Но, наверное, впервые за три года Кёя готовил завтрак с таким удовольствием. Причина была вовсе не в том, чтобы сделать приятное брату. Просто у Кёи никогда ещё не было настолько хорошего настроения, и от этого даже самые обыденные и серые вещи виделись в ярких красках. «Неужели это всё из-за того, что я вчера поцеловал Саваду?» Хибари усмехнулся, раскладывая приготовленные тосты на тарелке, и подошёл к холодильнику, чтобы достать джем. Да, скорее всего, поэтому. А ещё потому, что он наконец избавился от так нелюбимой им неопределённости, мучившей его в последние несколько дней, и окончательно разобрался в своём отношении к Тсунаёши. Кроме того, душу немного, но всё же грела мстительная мысль о том, что Савада уже наверняка обнаружил в фотоаппарате дополнительную порцию снимков, делать которые совсем не планировал. «Сам виноват. Напросился», – мелькнула мысль, и Кёя был с ней совершенно согласен. ...Когда Тсуна понёс Ёкиэ наверх, Хибари взял оставленный на столе фотоаппарат и стал просматривать фотографии. Количество его собственных снимков удивило – их было не меньше десятка. И на всех он представал в забавно-нелепом виде – то испачканный кремом, то с какой-нибудь смешной гримасой. Пару раз попадались фотографии, где он красовался с колпаком, надетым на голову. Савада умудрился незаметно нацепить его, когда фотографировал их вместе с Ёкиэ, а Хибари не сразу понял – колпак был маленьким, бумажным и практически невесомым. Заметил только тогда, когда нагнулся, поднимая упавшую салфетку, и колпак свалился с головы. Тсуна тогда получил подзатыльник. Хибари – удивлённо-обиженный взгляд и извиняющую улыбку после. Ни тебе испуга, ни уважения... Фотографий было много, и хотя Хибари чётко понимал, что Савада делал их не для того, чтобы посмеяться потом, – слишком это было не в его характере, да и фотографии ему... немного понравились, всё же решил, что проучить зарвавшегося зверька не помешает. Идея о поцелуе пришла сразу же. И как бы Кёя не старался убедить себя, что это всего лишь наиболее действенный способ поставить Тсунаёши на место, внутренний голос ехидно парировал, что наиболее действенным способом поставить человека на место он всегда считал телесные наказания, а тут почему-то сбился на поцелуи. И пришлось нехотя признать – ему просто очень хотелось поцеловать Тсуну. Очень. Не только поцеловать – но и обнять, и коснуться тоже. При мыслях об этом сразу начинало судорожно ёкать сердце, а в памяти всплывал тонкий запах, исходящий от каштановых волос, и ощущение нежной кожи на кончиках пальцев. А ещё – растянутые в тёплой улыбке губы. И карие глаза с весёлыми искорками внутри. Тсуны не было долго. Хибари успел настроить всё необходимое – и таймер, и режим съёмки, и правильное увеличение, благо фотоаппарат Савады был точной копией того, что лежал у него самого в ящике стола, и копаться долго не пришлось. И выбрать место так, чтобы оно идеально попадало в камеру, тоже успел. И не забыл отключить вспышку – фотографии должны были стать для Тсуны сюрпризом, хотя Хибари не до конца понимал, зачем он вообще это делает. Но отступать от задуманного Кёя не собирался, несмотря на небольшое... неверие в то, что он действительно поцелует Тсуну. А вернее – Савада поцелует его. Он дождался Тсуну, лишний раз убедился, что тот и впрямь зарвался, прочитал ему поучительную лекцию, пару раз заткнув апельсином – в первый раз чисто рефлекторно, а потом специально, больно забавное лицо было у Савады в тот момент. Скользнул взглядом по губам, на которых едва заметно поблескивали капли сока, представил, как слизнёт их, ощущая на языке сладкий привкус, и внезапно – даже с некоторым испугом – понял, что вместо одного «поучительного» раза, Тсунаёши хочется поцеловать раз эдак... несколько. Причём «раз эдак несколько» при ближайшем рассмотрении значительно разрасталось и уходило в дурную бесконечность. Стремительно всколыхнувшееся тогда же подозрение «Чёрт, кажется, он мне нравится» в последующие несколько минут, вопреки надеждам и ожиданиям, только упрочилось и утвердилось, к концу поцелуя ставя Хибари перед уже свершённым фактом. Против которого, впрочем, Кёя особо не протестовал. Признание того, что он неравнодушен к Тсуне, внезапно принесло больше облегчения, чем волнения, и основательно упрощало жизнь. Оно объясняло все непонятные ранее вещи – например, почему ему нравилась его улыбка, и почему даже одно только присутствие Савады наполняло всё внутри солнечным теплом. Признание того, что Тсунаёши ему нравится, отметало все нелепые домыслы и подозрения и чётко определяло его дальнейшие действия. Он больше не собирался пытаться приручить интересного и тёплого зверька. С того момента, как Савада обвил руками его шею и подался навстречу, отвечая на поцелуй, это стало его конкретной целью. Крышка сковородки мелко затряслась и стала быстро подпрыгивать. Хибари выключил газ, снял сковородку с плиты и потянулся к навесному шкафчику, доставая новую тарелку. За спиной тихо щелкнула язычком замка дверь, и неожиданно звонкий голос брата радостно произнёс: – Доброе утро, Кёя-кун! Хибари кивнул, не поворачиваясь, и замер, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Ни злости, ни раздражения, ни недовольства, ни презрения – отсутствие этих чувств стало почти привычным, спасибо Саваде. Зато появилось нечто новое. Крошечная тёплая искра глубоко внутри, слабо полыхнувшая, как только он услышал голос Ёкиэ. Это было непривычно, но... нельзя сказать, что неприятно. Хибари еле слышно вздохнул. – Доброе утро, Ёкиэ.

***

Это было далеко не первое утро, когда Ёкиэ боялся сесть на кровати и открыть глаза. Он вообще много чего боялся, хотя и знал, что бояться глупо. И не только глупо, ещё и стыдно, некрасиво, и вообще, страх – это всегда проявление слабости и никчёмности. «Никчёмное трусливое травоядное», – так однажды сказал Кёя, когда Ёкиэ признался ему, что ужасно боится делать прививку от гриппа, потому что она очень болючая. Ёкиэ было семь, и с тех пор в очереди на прививку он всегда стоит первым, несмотря на то, что от вида шприца и ватки, смоченной остро пахнущим спиртом, всегда подкашивались коленки. Возможность снова услышать в голосе брата отвращение пугала сильнее, чем самый противный укол. Он боялся и темноты. Прекрасно понимал – ни под кроватью, ни в шкафу, ни под столом монстров нет, а страшные тени, ползающие по стенам, – всего лишь ветви деревьев, колышущиеся в свете фонаря, но всё равно закутывался в одеяло с головой и поджимал под себя ноги, чтобы те не свесились с кровати во время сна. Испугаешься – к Кёе побежать не сможешь, комната брата далеко, почти в другом конце дома, пока дойдёшь в потёмках, страху только больше станет, известно из горького опыта. И потом, даже самые страшные монстры были лучше презрения Кёи. Монстры исчезают с рассветом, а злое выражение в холодных глазах брата держится неделями и в любое время суток. Но сегодняшний страх был иного рода. Ёкиэ боялся разочароваться в своих воспоминаниях. Вчерашний день был настолько волшебным и непохожим на все предыдущие, что Ёкиэ до сих пор не мог поверить, что всё это – подарки, шарики и брат, разрешивший обнять себя и даже обнявший в ответ, – было на самом деле. Ощутимо беспокоило ещё и то, что Ёкиэ не помнил, как именно закончился день рождения, и каким образом он оказался в кровати. Воспоминания обрывались на моменте, когда он, прижимая к себе плюшевого енота, с улыбкой смотрел на тихо о чём-то разговаривающих Тсуну и Кёю. Дальше шла темнота, и это напрягало. Волшебный день не получал логического завершения, заставляя сомневаться в реальности произошедшего. Метания оборвал пронзительный писк будильника. Пару минут его послушав, Ёкиэ сокрушённо вздохнул, с неохотой признавая, что школу всё же никто не отменял, и потянулся к тумбочке. В руку немедленно ткнулось что-то мягкое. Ёкиэ с трудом разлепил глаза, приподнимаясь на локте, и удивлённо уставился на непонятный предмет. В комнате ещё было довольно темно, поэтому разглядеть получилось не сразу, зато когда глаза привыкли к слабому освещению, Ёкиэ тихо охнул, чувствуя, что сердце в груди делает радостный кульбит. В складках одеяла виднелась пушистая серая мордочка игрушечного енота. Ёкиэ недоверчиво потрогал мех и посмотрел на пальцы. Ощущение мягкого прикосновения было самым настоящим. Взгляд скользнул ниже. На запястье темнел яркий синяк. «Хватит себя щипать. Опять думаешь, что всё приснилось? Неужели не можешь отличить сон от яви? Глупое создание». Ёкиэ, забыв про надрывающийся будильник, слетел с кровати, чудом не запутавшись ногами в одеяле. Подбежал к стене, стукнул ладошкой по выключателю и взволнованно оглядел залившуюся светом комнату. Зрение не обмануло – на кровати действительно лежал умильно улыбающийся подарок брата. Рядом, на тумбочке, потеснив будильник и лампу, стояла большая подарочная коробка, на крышке которой аккуратной стопочкой примостились книги. На полу у тумбочки, видимо, упав с той же коробки, валялся разноцветный картонный прямоугольник. Ёкиэ подошёл ближе и осторожно поднял. Это оказалась открытка. Глянцевую поверхность украшали выпуклые изображения воздушных шариков и лент, в нижнем углу скромно таращился забавный жираф в пёстром колпачке. Легко улыбнувшись, Ёкиэ раскрыл её. Под коротким поздравительным четверостишьем таким знакомым неуклюжим почерком было написано: «Я бы очень много чего хотел тебе пожелать, но я совсем не умею красиво говорить(o–_–o) Надеюсь, что этот день рождения будет полностью отличаться от всех предыдущих. С девятилетием, Ёки-кун! (o^▽^o)». Ниже виднелась ещё одна фраза. На этот раз без подписи, но она и не требовалась. «С днём рождения, Ёкиэ». В носу подозрительно защекотало. Ёкиэ часто-часто заморгал, смахивая выступившие слёзы, и застыл, с восхищением разглядывая открытку. Удивительно, почему он не заметил её вчера? Хотя нет, не удивительно – вчера его едва хватило только на то, чтобы просто распаковать подарки. «С девятилетием, Ёки-кун! (o^▽^o)». «С днём рождения, Ёкиэ». В груди заворочался пушистый и очень-очень тёплый комочек. Будильнику наконец надоело пищать, и он замолчал. Повисшая в комнате тишина словно толкнула мальчика. Ёкиэ отмер, немного потоптался на месте, затем подошёл к письменному столу и пристроил открытку рядом с фотографией. Стол внезапно приобрёл очень уютный вид. Довольно улыбнувшись, Ёкиэ выстроил на полочке над столом подаренные Тсуной книги – пришлось убрать некоторые учебники, потому что книги были очень пухлыми, поставил коробку из-под енота на стул рядом кроватью – применения ей Ёкиэ ещё не придумал, но не сомневался, что обязательно найдёт. А потом сел на кровать, обнял игрушку, уткнулся подбородком между пушистых ушек и радостно засмеялся.

***

Собираться пришлось в непривычной спешке – слишком много времени он потратил, валяясь на кровати в обнимку с енотом и мечтательно таращась в потолок. Кинув взгляд на часы и осознав, что с момента пробуждения прошло более получаса, мальчик хлопнул себя по лбу и помчался к шкафу. Ёкиэ быстро переоделся, побросал в портфель учебники, надеясь, что вспомнил правильное расписание на правильный день, немного постоял в раздумьях, косясь на новые книжки, и, решившись, сунул одну из самых тонких вслед за учебником по математике. Вдруг удастся немного почитать в перерыве между уроками? С трудом застегнув портфель, – даже самая тонкая книга по толщине обгоняла любой учебник, – Ёкиэ сбежал вниз по лестнице. Гостиная встретила таким же цветастым разнообразием, что и вчера. Сердце счастливо дёрнулось. Ёкиэ провёл пальцами по перилам, цепляясь за обвивающие их ленточки. Судя по всему, кроме посуды, никто ничего не убирал. Чистотой сверкал только широкий стол, всё остальное осталось неизменным – шарики, гирлянда, даже сантиметровый слой конфетти на ковре. Вспомнив, как Тсуна упрашивал Кёю дать ему разрешение «Ну одной, ну только одной-единственной хлопушкой выстрелить!», Екиэ хихикнул. Вслед за этой просьбой немедленно последовали «ещё один раз», «последний раз», «самый последний», «самый-самый последний», «на этот раз действительно последний», «прямо последний-препоследний», «окончательный», «наиокончательнейший» и так далее, до тех пор, пока не закончились хлопушки. Из кухни донёсся аппетитный запах. В животе заурчало. Ёкиэ тепло улыбнулся. Еду брата он очень любил. Даже, скорее, не саму еду, а тот факт, что брат готовил для него. Возможно, – даже наверняка! – это делалось безо всяких чувств, просто так, чисто механически, но осознание этого всякий раз грело. Совсем немного, правда, потому что тепло это всё время гасило холодное равнодушие Кёи. Но в это утро тепла было в два, а то и в три раза больше. И с каждым торопливым шагом по коридору, ведущему к кухне, оно увеличивалось. Ёкиэ нажал на дверную ручку и зашёл внутрь, отыскивая взглядом Кёю. При виде стоящего у плиты брата его захлестнуло таким счастьем, что захотелось зажмуриться. Ёкиэ с сожалением подавил желание подойти и обнять Кёю – всё же внезапно обнимать человека, держащего в руке горячую сковородку, не самая лучшая идея. «Да и не уверен я, что Кёя-кун не будет против. Даже учитывая вчерашнее. Так что лучше не рисковать». Ёкиэ набрал в лёгкие воздух, решаясь, и радостно выпалил: – Доброе утро, Кёя-кун! Секунда. Две. Ёкиэ и сам не знал, чего с таким напряжением ожидал, но... – Доброе утро, Ёкиэ. Мальчик широко улыбнулся, всё-таки на секунду зажмуриваясь. «Лучшее утро в моей жизни».

***

Раньше Кёя думал, что выражение «светиться от счастья» – это просто фигура речи. Сейчас же, наблюдая за сидевшим напротив Ёкиэ, он убедился, что это совсем не так. Лицо брата сияло, как светофор на оживлённом перекрёстке, а взгляды, которые он то и дело бросал на него, пылали настолько искренней радостью, что Хибари чувствовал себя не в своей тарелке. К его безмерному облегчению, Ёкиэ ограничивался только взглядами и улыбками, попыток объятий не было. Брат старательно держал прежние, хотя и порядком пошатнувшиеся рамки. Сгрузив пустые тарелки в раковину, – посуду обычно мыл Ёкиэ, когда возвращался из школы, – Хибари проинформировал брата о том, что «безобразие в гостиной должно быть сегодня же убрано», и, получив в ответ немного огорчённый взгляд (кажется, Ёкиэ не очень хотелось расставаться с украшенной специально для него комнатой) и заверение в том, что они с Тсунаёши сделают всё в лучшем виде, отбыл в школу. В кабинете Дисциплинарного Комитета его ожидал сюрприз. Окно было распахнуто настежь, отчего по комнате гулял прохладный ветер, раздувая занавески, а на столе лежал широкий ярко-жёлтый конверт. Хибари с интересом повертел его в руках. Заметив в левом нижнем углу витиеватую латинскую «R», усмехнулся и решительно вскрыл. На стол упали фотографии. Хибари машинально пересчитал – их было десять. Пять маленьких, стандартного размера, и пять больших, увеличенных до размеров альбомного листа. Вместе с фотографиями выпала и записка. «Я почему-то уверен, что ты не отказался бы иметь их у себя», – прочитал Хибари и, вскинув брови, потянулся к снимкам. Несмотря на то, что в кабинете было холодно, его бросило в жар. Хибари коротко выдохнул и расстегнул на одну пуговицу воротник рубашки – на долю секунды у него перехватило дыхание. Фотографии получились отлично. Честно говоря, он не думал, что снимки, сделанные чисто из дурацкого озорства, и на качество которых он и не рассчитывал, выйдут такими... кхм... яркими. Хибари снова пробежался по ним глазами, сначала рассмотрев простые фотографии, затем увеличенные, только на этот раз медленно, тщательно, уделяя внимание мельчайшим деталям и одновременно проигрывая в памяти сам поцелуй. Снова стало жарко. Хибари отложил фотографии и подошёл к окну, подставляя лицо лёгкому ветру. Взгляд скользнул по школьному двору, по спешащим на урок ученикам и совершенно бессознательно вычленил из общей суматохи знакомую лохматую макушку. Что поделаешь, такой беспорядок на голове лишь у одного человека во всей школе. Хибари прищурился, наклоняясь вперёд и опираясь ладонями о широкий подоконник. Внутри внезапно вспыхнуло жгучее желание спуститься вниз, схватить Саваду за руку, затащить в какой-нибудь пустой класс, снова прижать его к стене и целовать, пока не онемеют губы. И чтобы Савада снова податливо выгибался, отвечая на поцелуй. Чтобы руки гладили спину, обжигая прикосновениями сквозь ткань рубашки. Чтобы тёплая кожа одуряюще пахла апельсинами. Чтобы карие глаза были полуприкрыты от удовольствия... Хибари довольно улыбнулся, отодвигаясь назад, и рывком захлопнул створку. «Что ж, это будет интересно».

***

Перед домом Ёкиэ Тсуна оказался в самом начале шестого – фотосалон, куда он ещё утром отнёс фотографии, оказался на перерыве по техническим причинам, и ему пришлось битых полчаса нарезать круги вокруг здания, ожидая, пока салон откроется. Зато теперь толстенный конверт с фирменным логотипом был надёжно упрятан в рюкзак, а сам Тсуна нервно мялся перед дверью. Наконец, истоптав придверный коврик до дыр, он сжал зубы и несколько раз торопливо постучал. Сейчас он очень хотел, чтобы дверь ему открыл Ёкиэ. Не то чтобы Тсуна боялся встречи с Хибари, нет. Он просто так до сих пор и не принял решения, как правильно вести себя с ним. Избегать? Глупо и по-детски. Делать вид, что ничего не случилось, и поцелуя не было? К такому подвигу Тсуна был морально не готов. А золотая середина между двумя этими крайностями ну никак не находилась. – Замкнутый круг, – вздохнул Тсуна, напряжённо рассматривая тёмно-бежевый коврик с неожиданно дружелюбной надписью «WELCOME», совершенно не подходившей к этому дому. – Эх-х... – И долго ты собираешься стоять на пороге? Кажется, лицо загорелось даже раньше, чем звук голоса достиг ушей. Тсуна сглотнул, поднял глаза и дружелюбно, хотя и кривовато, улыбнулся. – Д... Добрый день, Хибари-сан. Не запнуться, к сожалению, не получилось. Хибари посторонился. – Заходи, – протянул он. Улыбка потускнела. Тсуна молча шагнул в прихожую и начал стаскивать обувь, краем глаза наблюдая за Хибари. Сердце тяжело кольнуло. Абсолютное равнодушие на его лице несколько... напрягало. Нет, он, конечно, не ожидал, что Хибари с порога набросится на него с объятиями и поцелуями. И улыбок и повышенного дружелюбия он не ждал тоже. Но... в глубине души Тсуна надеялся, что эта встреча с Хибари будет более тёплой, чем все предыдущие. Что-то вроде: «Доброе утро, Хибари-сан!» – «Привет, зверёк». Полнейшее же спокойствие и холодное каменное выражение лица выбивало из колеи. «И я думал, что Хибари-сан подпустил меня к себе? Да сейчас я от него ещё дальше, чем был до начала занятий с Ёки!» Тсуна потёр переносицу. «Если это называется «вести себя, как ни в чём не бывало», то у меня... я, наверное, точно не смогу вести себя... вот так вот. Интересно, Хибари-сан просто умело делает вид, или ему действительно всё равно? Ну, что мы... поцеловались? Или... Чёрт!» Тсуна разогнулся так резко, что закружилась голова. Руки сжались в кулаки. «Почему я ожидал от Хибари-сана другую реакцию? Почему я вообще ожидал от Хибари-сана какую-либо реакцию? Это же был всего лишь поцелуй. Обыкновенный. Ничего не значащий. Поцелуй. Я ведь это изначально знал. И должен с облегчением воспринимать подобное отношение Хибари-сана. Ведь так намного проще. Почему же я... разочарован?» Хибари поджал губы, пряча усмешку. Савада совершенно не умел скрывать мысли – все они чётко и последовательно отпечатывались на его лице. Напряжение... надежда... удивление... недоверие... разочарование... Хибари вздохнул. «Ты слишком много думаешь, зверёк. Слишком. Но... – серые глаза довольно сощурились, – если бы поцелуй тебя не зацепил, ты бы так много не думал, не так ли?..»

***

Встреча с Ёкиэ в буквальном смысле выбила из головы все дурацкие мысли – мальчик радостным ураганчиком налетел на него на полпути к лестнице и стиснул в объятиях. О пол что-то с громким треском грохнуло. Застигнутый врасплох Тсуна охнул и рассмеялся. – Я тоже рад тебя видеть, – заверил он друга, ероша короткие чёрные волосы. Было очень приятно видеть Ёкиэ таким оживлённым. Ёкиэ хихикнул и поднял голову. – Сегодня самый лучший день в моей жизни, – весело объявил он. – Хотя нет, – поправился он. – Сегодня второй самый лучший день в моей жизни. – Первый, я так полагаю, был вчера? – Именно! Ой! – Ёкиэ разжал объятия и кинулся к упавшему предмету, на проверку оказавшийся пылесосом. Внимательно осмотрев пластиковый корпус, мальчик облегчённо выдохнул и снова взял пылесос в руки. – Я просто его уже несколько раз ронял, – пояснил он, – и там теперь плохо крепится колёсико и слабо держится крышка этого... ну... – Ёкиэ задумался. – Пыле... собирателя? – Пылесборника? – уточнил Тсуна. – Да! Точно, – Ёкиэ смущённо порозовел. – Я хотел сказать именно это слово. – Ты собираешься гостиную убирать? – Ага, – кивнул мальчик. – По... Поможешь? – неуверенно добавил он. – Ещё спрашиваешь! – Тсуна решительно стянул с плеч рюкзак, кинул его в кресло и демонстративно закатал рукава свитера. – Как ты думаешь, кто «главный зачинщик всего этого безобразия»? – понизив голос и слегка вздёрнув подбородок, произнёс он. – У меня сейчас такое ощущение, что ты передразнил Кёю-куна, – весело щуря глаза, с наигранным подозрением протянул Ёкиэ. Тсуна с заговорщическим видом подмигнул ему. – Вполне возможно. Только тс-с! – он прижал палец к губам. – Я тебе ничего не говорил. Ёкиэ прикрыл рот ладошкой и тихо засмеялся. Уборка заняла от силы полчаса. Пока Ёкиэ с детской старательностью пылесосил ковёр, Тсуна отвязывал шарики и гирлянду. С последней, правда, пришлось здорово попыхтеть – хотя снимать гирлянду было значительно легче, чем вешать, в этот раз под боком не было Хибари Кёи, который бы подхватил в случае падения. Зато шарики никаких затруднений не вызвали. – И что со всем этим делать? – поинтересовался Ёкиэ. Тсуна потянул за пучок ленточек, который держал в руке. Груда жёлтых и зелёных шариков заколыхалась. – Выбросить? – неуверенно предложил он. Ёкиэ огорчённо нахмурился. – Жалко, – признался он. – А оставить здесь Кёя-кун не позволит... Тсуна виновато вздохнул. Ещё вчера – ну, во всяком случае, до семи часов вечера – он бы собрал смелость в кулак и пошёл к Хибари требовать, чтобы он разрешил оставить гостиную в состоянии относительной неприкосновенности. Сейчас же смелость лезть в кулак категорически отказывалась, и даже уговоры («Ну же, ради Ёки!») не помогали. И что тут сделать? «Может...» – А может, отнесём шарики в твою комнату? – вдруг воскликнул Тсуна. Ёкиэ удивлённо заморгал. – В мою комнату? – переспросил он. – Думаешь, они там поместятся? Их же здесь штук сто! – Ну, положим, не сто, а восемьдесят. И комната у тебя не такая маленькая. Кажется... – Тсуна критически осмотрел шарики, мысленно сопоставляя их с размерами комнаты Ёкиэ. Перевес был на стороне шариков. – Но если их собрать в одном месте... – А разбросать по комнате можно? – тихо спросил Ёкиэ. Судя по восторженно сияющим глазам, он уже успел представить эту картинку, и она ему очень понравилась. – На полу не будет свободного места, – подумав, предупредил его Тсуна. Восторг в широко распахнутых серых глазах забурлил, перехлёстывая через край. – Значит, м... можно? – неслышно шепнул мальчик, затаив от предвкушения дыхание. Тсуна улыбнулся. – Только поможешь мне отвязать от шариков ленты.

***

Десять минут спустя комната Ёкиэ приобрела презанятный вид: жёлто-зелёный «ковёр», доходящий до середины лодыжек (а Ёкиэ – так вообще почти до колена), шевелящийся от малейшего движения воздуха и бросающий на стены цветные блики – солнце за окном светило по-летнему ярко. «Но, пожалуй, не так ярко, как сам Ёки-кун», – подумал Тсуна, глядя на довольное донельзя лицо мальчика. Ёкиэ, аккуратно переступая через шарики, дошёл до стола, сел на свой стул и сложил руки на коленях, всем своим видом выражая готовность к занятиям. Тсуна усмехнулся, усаживаясь рядом. – Мы с тобой одно занятие пропустили, так что будем догонять, – он придвинул учебник по математике. – Домашнее задание на сегодня мы тоже не успели сделать? Ёкиэ виновато наклонил голову. – Я вчера напрочь о нём забыл. Даже не вспомнил. Наоки-сенсей сказал, что простит мне отсутствие домашней работы, но это будет в первый и последний раз. – Значит, сейчас мы быстро сделаем всё, что не сделали вчера, и примемся за новую тему. Но сначала... – Тсуна многозначительно постучал по ладони толстым конвертом, – не хочешь взглянуть? – Фотографии! – радостно воскликнул Ёкиэ. – Совсем из головы вылетело, что ты их вчера делал! Сколько там получилось? – он протянул руку к конверту. – Не знаю точно, – Тсуна пожал плечами. – Около двадцати где-то. – Ух ты... – Ёкиэ чуть подрагивающими пальцами распечатал конверт и вытащил глянцево поблёскивающую стопку. С безграничным теплом в глазах посмотрел на лежавшую сверху фотографию, трогая пальцем острый уголок. Тсуна заглянул ему за плечо и едва заметно кивнул самому себе. Ну да, он так и думал, это та фотография. – Это второй раз, когда нас вместе фотографируют, – подал голос Ёкиэ. Тсунаёши кивнул на стоявшую на столе рамку. – Это – первый? Ёкиэ вздохнул, окидывая её грустным взглядом. – Тетсу-сан сделал её, когда я в первый класс пошёл. Кёя-кун очень не хотел, но Тетсу-сан каким-то образом уговорил его. Я... не знаю точно, – Ёкиэ наморщил лоб. – Помню только, что они несколько минут спорили, а потом Кёя-кун подошёл ко мне, неохотно положил руки на плечи и сказал: «Снимай давай быстрее». Вот. Тетсу-сан потом отдал фотографию мне, вместе с рамкой. – Я тебе завтра тоже рамку принесу, – подумав, пообещал Тсуна. Ёкиэ улыбнулся. – Да нет. Не надо, Тсу-кун. – Нет, надо, – несогласно мотнул головой Тсунаёши. – Эта фотография тоже заслуживает место у тебя на столе. Или ты не согласен? Ёкиэ снова посмотрел на снимок, который держал в руке. Он и Хибари в обнимку у обеденного стола, и на их головах красуются яркие бумажные колпачки. – Согласен. Очень-очень согласен.

***

– ...тогда эту фотографию можно поставить здесь, эту здесь, эту прикрепить сюда-а... – Ёкиэ вдумчиво кусал ноготь большого пальца. – Нет, не пойдёт. А если их все расставить вот так? – Тогда придётся покупать новый стол, – усмехнулся Тсуна. – Потому что на этом будет негде писать. – Действительно. Ой. А как тогда? На тумбочке фотографии точно не поместятся... – огорчённо протянул мальчик. – А у тебя разве нет альбома для фотографий? – поинтересовался Тсуна. – Даже самый маленький подойдёт. Фотографий ведь не так много. Глаза Ёкиэ расширились. – Точно! – воскликнул он, спрыгивая со стула. – Как это я сам о нём не вспомнил! Ёкиэ подбежал к стоявшему у стены небольшому шкафу, потянул на себя скрипнувшую дверцу. – Вообще-то фотоальбом у меня есть, – Ёкиэ закопошился в недрах шкафа. – Только он очень... очень... большой, – с трудом закончил он, вытаскивая наружу гигантский светлый альбом. Тсуна удивлённо поднял брови. Альбом такого формата был у него дома, и он прекрасно знал, как много фотографий в него помещалось – далеко не одна сотня. Нана специально приобрела парочку таких, чтобы было куда складывать все их многочисленные фотографии, чьё количество после появления в их с Тсуной жизни Реборна и мафии значительно увеличилось. «Интересно, зачем Ёки-куну такой большой альбом? И... почему он такой странной расцветки?» Путаясь ногами в шариках, Ёкиэ вернулся обратно к столу и тяжело опустил на него альбом. Взвилось лёгкое облачко пыли. – Ты... не обращай внимания на его внешний вид, – Ёкиэ улыбнулся, опускаясь на стул, подобрав под себя ногу. – Просто этот альбом подарили родителям на свадьбу, поэтому он и выглядит... соответствующе. Тсуна понимающе кивнул. Альбом был обтянут шелковистой тканью кремово-бежевого цвета, к верхнему краю прикреплялась широкая белая лента, сложенная в виде пышного банта. Такой же бант, только больших размеров, красовался в центре обложки. Вокруг него размешался венок из нежно-розовых цветов, тоже сделанных из ткани. «Да, вид действительно свадебный». Ёкиэ расправил пальцем чуть помявшийся бант. – Я его нашёл в библиотеке. Он был задвинут на дальнюю полку. Им никто не пользовался. Ни мама, ни папа, ни Кёя-кун как-то не... заинтересованы в фотографиях. А у меня было несколько снимков, и я решил взять альбом себе. Он ведь... всё равно никому не был нужен. – Несколько снимков? – переспросил Тсуна. – Ага. Три, если точнее. Один мне дал Кёя-кун, другой я сам нашёл, а третий... третий тоже... нашёл, – голос мальчика вдруг дрогнул. С беспокойством взглянув на Ёкиэ, Тсуна раскрыл альбом. На широкой странице, куда – он точно знал – спокойно помещалось десять фотографий, одиноко виднелись три небольших прямоугольника. Мужчина и женщина в официальной обстановке, мальчик лет шести, безучастно глядевший в камеру, и... точно такой же снимок, что и у Ёкиэ на столе, только помятый, порванный на несколько частей, а затем старательно, немного неровно склеенный. От увиденного перехватило сердце. Мальчик указал на первую фотографию. – Это мама и папа. Хотя, наверное, ты и так догадался, – слабо улыбнулся он. – Да. Вы с Хибари-саном очень похожи на маму. Женщина в чёрном деловом костюме действительно была копией сыновей – точёные красивые черты лица, тонкие губы, гордо поднятый подбородок, серые глаза, чёрные волосы, туго стянутые на затылке в высокий пучок. Сходство было поразительным, особенно со старшим сыном. – Кстати, а как зовут твоих родителей, Ёки-кун? – Маму – Кори. А папу – Ритсуко. Ритсуко был на полголовы ниже жены и, в отличие от неё, не имел практически ни одной общей черты с детьми. Коротко стриженные светло-каштановые волосы, слегка тронутые сединой, тёмные глаза, очки в тонкой металлической оправе... – ...а вот на отца не похожи совершенно. – Не совсем, – не согласился Ёкиэ. – У меня с папой одинаковые родинки, вот тут и тут, – он ткнул пальцем себе в шею, – и причёски тоже похожи. А Кёя-кун... Ну, насчёт родинок не знаю, но у него тоже почти такая же причёска, как и у папы. И ещё, когда он надевает очки, то очень сильно его напоминает. Не знаю, чем, – Ёкиэ задумчиво подпёр ладошкой щёку. – Выражением лица, наверное. – Хибари-сан носит очки? – поразился Тсуна. – Очень-очень редко, – уточнил Ёкиэ. – Только когда много работает с бумагами. На самом деле, я его в очках видел всего пару раз. – Надо же, – Тсуна, усмехнувшись, покачал головой. Воображение немедленно нарисовало Хибари, глядящего на него поверх тонкой серебристой оправы. Сердце застучало быстрее. – Так ты сказал, что эту фотографию тебе дал Хибари-сан? Ёкиэ кивнул. – Нужно было принести в школу семейные фотографии и рассказать немного о каждом члене семьи. Я весь дом обыскал, ничего не нашёл и попросил Кёю-куна о помощи. Вообще-то, – он вытащил фотографию и помахал ей в воздухе. Тсуна увидел на обратной стороне снимка мелкие иероглифы. – Вообще-то, это не фотография. Это я вырезал из одного журнала, который мне дал Кёя-кун. Там страницы плотные были, глянцевые, я очень аккуратно вырезал, точь-в-точь как фотография получилась. – А как твои родители в журнале оказались? – с любопытством спросил Тсуна. Ёкиэ поднял глаза к потолку. – Если я правильно помню... – неуверенно произнёс он, – кажется, у фирмы, где они работали, был какой-то там праздник, и у сотрудников брали интервью. Вот и у мамы с папой взяли. – А кем они работали там? – Не... Не знаю, – признался Ёкиэ смущённо. – Финансисты, вроде бы. Я как-то не уточнял. – Поня-ятно, – протянул Тсунаёши. – Значит, на первом снимке – твои родители. А кто на втором? Ты или Хибари-сан? – Хибари-с... Ой. Кёя-кун, то есть. Тсуна придвинул альбом ближе. – Знаешь, если бы фотография выглядела немного поновее, я бы решил, что на ней ты, – сказал он несколько секунд спустя. – Вас с Хибари-саном практически невозможно отличить. «Разве что по выражению лица. И по взгляду. Надо же, даже в таком возрасте Хибари-сан уже смотрел вот так: гордо и немного пренебрежительно». Ёкиэ улыбнулся. – Я эту фотографию нашёл. Случайно. Полез однажды за одной энциклопедией, надо было сообщение по истории подготовить. Энциклопедию достал, но не удержал – она тяжёлая была и стояла высоко и уронил. И фотография из неё выпала. – Сколько ему здесь, не знаешь? – Знаю. Там сзади дата стоит. Это тоже первый класс начальной школы, Кёе-куну шесть, даже почти семь, – Ёкиэ вдруг хихикнул. – Знаешь, это очень странно осознавать, что Кёя-кун когда-то тоже был маленьким. Он ведь намного меня старше, и сколько я его помню, он всегда казался мне очень взрослым. – А больше фотографий с маленьким Хибари-саном у тебя нет? – Тсунаёши вопросительно наклонил голову. Вид шестилетнего Хибари с совершенно не изменившимся взрослым взглядом и по-детски пухлыми чертами лица вызывал широкую улыбку и невольный прилив умиления. «Даже грозный Глава Дисциплинарного Комитета когда-то был ребёнком». Ёкиэ развёл руками. – Я везде искал. Мне тоже ещё хотелось посмотреть. Но Кёя-кун, судя по всему, не любил фотографироваться в детстве. Я ни одной его фотографии больше не нашёл. Ну, – Ёкиэ грустно посмотрел на порванную фотографию. – Только разве что эту. – А... её ты где нашёл? – В мусорном ведре. – К-как в мусорном ведре?! – оторопело переспросил Тсунаёши. Ёкиэ аккуратно засунул фото родителей обратно в альбом. – Тетсу-сан сделал две такие фотографии. Одну дал мне, – кивок на снимок в рамке, – а другую – Кёе-куну. «Было сделано две фотографии, поэтому одну я оставил себе», – вспомнил Тсуна слова Ёкиэ, сказанные во время их первого занятия. – Я так обрадовался тогда, что у нас с братом будут одинаковые фотографии. Я даже предложил ему поменяться, если он захочет, – моя-то фотография была в рамке, а фотография Кёи-куна в простом бумажном пакетике. А Кёя-кун, – голос мальчика задрожал. – А Кёя-кун вытащил фотографию, немного посмотрел, недовольно поморщился и... порвал. Выкинул обрывки в мусорку и вышел из комнаты. Тсуна протянул руку и ободряюще потрепал Ёкиэ по голове. Тот благодарно кивнул. – Тогда было очень-очень обидно. Я даже плакал. Всё произошло спустя всего несколько месяцев после отъезда родителей, и я тогда ещё не до конца осознавал, что брату я действительно не нужен. А когда, сидя в своей комнате, склеивал фотографию, то понял, что это на самом деле так. Я ему не нужен, – Ёкиэ опустил взгляд в пол и замолчал. – Ёки-кун, – позвал его Тсунаёши. Мальчик поднял голову. Тсуна мягко погладил его по волосам и тепло улыбнулся. – Разве ты всё ещё так считаешь? Ёкиэ медленно моргнул. «Спи давай. Я не собираюсь сидеть здесь всю ночь», – негромкий голос удивительным образом прогоняет страх. И ничего, что это сон, тепла от этого не становится меньше. «Тихо. Я же сказал: «Не вопить»», – и в крепких руках так легко и спокойно, как будто бы не висишь в десятке метров над землёй. «Господи, как маленький», – неожиданно ласковое прикосновение к ладони, и порез разом перестаёт совсем-совсем болеть. «Я тебя не ненавижу», – простые вроде бы слова, но облегчение от них такое, словно с каждого плеча сбросили Фудзияму. «Молодец», – и честно-честно, шкала «Счастье» глубоко в душе заполняется до последней отметки. Мягко пружинящая в руках коробка с подарком. Щекочущий ладони мех. Осторожное, быстрое, но такое тёплое объятие. Непривычно близкий брат с мазком сливок на щеке и колпаком на макушке. Знакомый уверенный почерк на открытке. «С днём рождения, Ёкиэ». Губы растянулись в счастливой улыбке. – Я... Я боюсь загадывать, но, кажется, нет.

***

– Ладно, я пошёл. До завтра, Ёки-кун! – До завтра! Тсуна забросил на плечо рюкзак и зашагал вниз по лестнице, тихо мурлыча себе что-то под нос. Настроение было замечательным. Несмотря на то, что пришлось задержаться на целый час, они с Ёкиэ успели разобрать всё и ещё немного изучили следующую тему. Фотографии тщательно рассортировались по фотоальбому, заполнив некоторую часть пустых страниц, а две наиболее понравившиеся – тот самый снимок с колпаками и фотография, на которой Хибари обнимает Ёкиэ в гостиной, – расположились на письменном столе, и Тсуна уже пообещал в скором времени принести к ним рамки. Было светло и удивительно спокойно. Счастливый Ёкиэ с радостно блестящими глазами, определённо, действовал умиротворяюще. Тсуна довольно улыбнулся, воодушевлённо перескакивая аж через две ступеньки сразу. Сейчас он не переживал даже из-за Хибари. Поцелуй, поведение, отношения и всё такое прочее в данный момент казались чем-то обыденным и приземлённым. Таким, впрочем, казался и весь окружающий мир. Обыденное и приземлённое настигло его на последнем пролёте. В очередной раз перескочив ступеньку, Тсуна внезапно почувствовал под ногами вместо ожидаемой гладкой деревянной поверхности нехорошую пустоту. А потом тело резко потянуло вперёд, и в ушах издевательски засвистел воздух, напевая знакомый с раннего детства мотив. Что поделаешь, падение с лестницы давно стало его визитной карточкой. Тсуна приглушённо пискнул и зажмурился, рефлекторно напрягая мышцы. Всё внутри обречённо сжалось в тугой комочек, готовясь к встрече с такими привычными «объятиями» пола. «И... три... два... о... один?..» Пол внезапно оказался тёплым, относительно мягким и вполголоса чертыхающимся. А объятия – вдруг далеко не фигуральными. Тсуна явственно ощущал чужие руки, крепко сжавшиеся на поясе. Как-то странно знакомо сжавшиеся... И запах, защекотавший нос, тоже был знакомым – чёрный чай и мята. Тсуна удивлённо замер, пытаясь понять, что же сейчас произошло, но в голову ничего путного не лезло, кроме крайне банальной догадки, что он упал на какого-то человека. А потом наконец включился мозг, и до Савады резко дошло, что единственный человек в этом доме, кроме него и Ёкиэ, это... «Только не говорите...» Тсуна осторожно поднял голову, разглядывая лицо своего спасителя. Чёрные волосы, упавшие на зажмуренные глаза, тонкие губы, шрам на переносице... «Господи, ну почему я такой неудачник?» – Х... Хибари-сан? Кёя приоткрыл глаза. – Поймал, – тихо сказал он, и у Тсуны по коже побежали мурашки. – Савада, ты придерживай свой ген неуклюжести, разобьёшься ведь однажды. Тсуна судорожно сглотнул и кивнул. Воодушевление и спокойствие пришибленно замолчали, зато волнение вновь взяло бразды правления в свои руки, стоило только Хибари появиться в поле зрения. А он-то надеялся... – Я учту, – с трудом выдавил он и попытался подняться. Хибари едва заметно вскинул брови и надавил ему на поясницу – не сильно, но ощутимо, не давая встать. – А поблагодарить за спасение? Щёки залила предательская краска. Тсуна нервно выдохнул, усилием воли прогоняя из головы всякие неприличные мысли. Вот же. Он и не думал, что его сознание настолько извращённое. – С-спасибо? – неуверенно пробормотал Тсунаёши, обеспокоенно отмечая, с какой нехорошей насмешкой сощурились серые глаза. Рука на поясе пошевелилась и медленно заскользила вверх по спине, мягко легла на затылок, запутываясь в волосах. Хибари чуть приподнялся и прикоснулся к его губам. Просто прикоснулся, пока ещё не целуя, но у Тсуны перед глазами всё равно поплыло. Он снова зажмурился. – Простого «спасибо» мне недостаточно, – шепнул Хибари, цепляя его губы своими, и легко нажал на затылок, привлекая Саваду к себе. На этот раз поцелуй вышел совершенно другим – медленным, неторопливым, даже каким-то ласковым. От мягких прикосновений отчаянно кружилась голова. Было безумно жарко, приятно и отчего-то нежно. На дразнящий поцелуй хотелось ответить, и Тсуна с удовольствием отвечал, подстраиваясь под движения чужого языка. Кожу приятно захолодила залезшая под свитер рука. Хибари медленно провёл кончиками пальцев по позвоночнику вверх и положил ладонь между лопаток. Тсуна прерывисто вздохнул, слегка выгибая спину, запустил пальцы Кёе в волосы, несильно сжимая пряди, и отстранился, глядя на него расширенными глазами. Хибари недовольно хмыкнул, перемещая руку с затылка на лицо, смахивая с него упавшие волосы, аккуратно убирая их за ухо. Тсуна задрожал, заливаясь густым румянцем. Хибари опять хмыкнул, на этот раз как-то весело, погладил Тсуну по щеке, притянул к себе, скользя губами по шее, подбородку, и снова накрывая губы, целуя тягуче, сладко, выматывающе неспешно и как-то спокойно – без вчерашней жадности и резкости. Властно обнимал, крепко прижимая к себе, не давая пошевелиться, словно имел на Тсуну полное и абсолютное право. И, если честно, Тсуна был совсем не против этого.

***

Шум шагов на лестнице вырвал из ощущения сладкой расслабленности. Хибари с явной неохотой оторвался от его губ, негромко вздохнул, что-то пробормотав, и резко перевернулся, подминая охнувшего Тсуну под себя. На мгновение замер, шумно выдохнув ему в макушку, потом рывком поднялся, взял растерявшегося Саваду за запястье и потянул вверх, ставя на ноги. Ещё не до конца пришедший в себя Тсуна пошатнулся, цепляясь за его плечи. Хибари усмехнулся, коротко обнял его за пояс, на секунду коснувшись носом виска, и отстранился. Тсуна сглотнул и ухватился за перила. Сердце оглушительно колотилось о уже напрочь отбитые рёбра. – Тсу-кун? Ты ещё здесь? – Здесь, – хрипло отозвался Тсунаёши, всё ещё не предпринимая попыток стоять самостоятельно – ноги пока что держали плохо. Появившийся на лестнице Ёкиэ размахивал полосатым шарфом, в котором Тсуна не без труда признал свой собственный. – Ты забыл, – оповестил его мальчик и спрыгнул с последней ступеньки, тут же обо что-то спотыкаясь. – Ой. Тсу-кун, кажется, это тоже твоё, – Ёкиэ нагнулся и поднял слетевший при падении рюкзак. – Держи, – он протянул находки Тсуне. – Спасибо. Ёкиэ нахмурился. – Ты в порядке, Тсу-кун? Ты как-то странно выглядишь. Тсуна откашлялся. – Я... Я споткнулся. Хибари-сан меня поддержал. – Всё хорошо? – забеспокоился Ёкиэ. – Ты не ушибся? – Всё в порядке, – заверил его Тсуна. – Спасибо за шарф, Ёки-кун, я совсем про него забыл. Старательно обмотав шарф вокруг горла, Тсуна мельком осмотрел рюкзак, отмечая, что в придачу к порвавшейся лямке, которую он, к слову, так и не удосужился пришить, а лишь закрепил парой валявшихся в столе значков, теперь ещё и отсутствовал язычок замка, видимо, отломившийся при ударе. – Спасибо, – повторил он и легко потрепал довольно зажмурившегося Ёкиэ по макушке. – До завтра, Ёки-кун. Ёкиэ просиял и, с осторожностью покосившись на брата («С осторожностью, но уже не с опаской», – заметил Тсуна), шагнул ближе, становясь рядом с ним. – Пока, Тсу-кун. Тсуна поднял глаза на Хибари. Тот смотрел на него совершенно спокойно, сложив руки на груди, с тем же бесстрастно-каменным выражением лица, что и несколько часов назад у двери. И если бы не покрасневшие губы, лёгкий румянец и до неприличия растрёпанные волосы, Тсуна бы поверил, что просто упал с лестницы и отключился, а поцелуй – это бред травмированного мозга. До жути приятный бред, но всё же... В душу, противно шлёпая лапками, вползло разочарование. Хибари вдруг наклонил голову и немного приподнял брови. Линия губ на мгновение дрогнула, а потом... Тсуна был готов поклясться, что Хибари едва-едва заметно подмигнул ему. Даже не подмигнул – просто на секунду прищурил левый глаз. Разочарование и заползших следом волнение и тревогу вымыло из души резко нахлынувшей волной спокойствия. «Не всё равно. Ему не всё равно». И вовсе он не отдалился от него. Наоборот, стал ещё на один шаг ближе. Так близко, как только можно. «И Хибари-сан это понимает. И позволяет». Не удержавшись, Тсуна широко, радостно улыбнулся. – До свидания, Хибари-сан. Тонкие губы снова дрогнули. – Пока, Савада. «И... И я это принимаю».

***

В голове опять царила мешанина, только в этот раз в ней отсутствовало чувство стыда. Разум принял поцелуй как нечто само собой разумеющееся, и Тсуну это пугало. Хотя и не настолько, насколько должно было пугать. «В этот раз Хибари-сан не просил его поцеловать. Он поцеловал меня сам. А я, хотя и мог отстраниться, не стал этого делать. Почему?» Тсуна вздохнул. Ответ был настолько очевиден, что всё-таки становилось стыдно. «Потому что я не был против поцелуя. Наоборот, мне очень хотелось, чтобы Хибари-сан снова поцеловал меня. Со вчерашнего дня хотелось. А я боялся себе в этом признаться. И именно из-за этого и утренняя нервозность, и разочарование, и обида...» Тсуна прижался спиной к двери, полной грудью вдыхая прохладный воздух. Ветер успокаивающе обдувал горевшее лицо. – Вот ведь, – Тсуна откинул голову назад, несильно стукаясь затылком, и закрыл глаза. – Он... Он на самом деле мне нравится. Хибари-сан... мне... нравится... Нравится... «Интересно... С какого это перепугу я стою и улыбаюсь, как идиот, от одной этой мысли?..»

***

Плечи, затылок и лопатки болезненно ныли. Хибари поморщился, потирая шею. Всё же падение с высоты собственного (и немалого!) роста, да ещё и под тяжестью веса Савады не могло остаться без последствий. Но, несмотря на это... Кёя усмехнулся. Второй поцелуй получился ещё лучше, чем первый. Хотя Савада совсем не умел целоваться (а ещё с жаром утверждал, что «уже целовался до этого»), поцелуи с ним затягивали. Он так самозабвенно отвечал, так забавно краснел, смущаясь, так соблазнительно дрожал и вздыхал под прикосновениями, что у Хибари темнело в глазах. И совершенно не сопротивлялся. Хибари даже удивило это, мимолётно, правда, – аккурат в промежутке между тем, как он прижался губами к губам Тсунаёши, и тем, как Тсунаёши послушно подался навстречу. А промежуток этот оказался очень коротким. «Вао. Может быть, зверёк сам хочет, чтобы его приручили?» Мысль вызвала довольную усмешку. – Э-это... Кёя-кун? Хибари опустил голову. Ёкиэ стоял, переминаясь с ноги на ногу, и вопросительно на него глядел. Хибари обречённо вздохнул. Опять. Ни раздражения, ни злости – вообще ничего, только треклятое тепло глубоко внутри, несмотря на то, что брат нагло прервал очередной очень важный момент. Но нет, даже разозлиться не получалось. Во многом из-за того, что пять минут назад он целовался с Савадой, конечно, да и настроение хорошее, но хорошее настроение никогда раньше не мешало ему злиться на брата. Ещё один обречённый вздох. – Кёя-кун... Может быть, пойдём... ужинать? Уже поздно... Хибари посмотрел на часы. Начало десятого, время действительно позднее. – Пойдём, – согласился он. Ёкиэ пару раз удивлённо хлопнул глазами. – Кёя-кун? – Что тебе ещё? – нахмурился Кёя. Ёкиэ неожиданно улыбнулся. – Спасибо. Хибари вздрогнул. Улыбка у брата была абсолютно савадовская – широкая, яркая, заразительная и совершенно обезоруживающая. А ещё у Ёкиэ внезапно обнаружились крошечные ямочки на щеках. «Никогда не замечал их раньше. Интересно, не замечал почему, потому что просто не обращал внимания, или Ёкиэ мне просто до этого так не улыбался? Господи, ну что за странные мысли».

***

Мобильный телефон завибрировал совершенно неожиданно, заставив Тсуну подскочить и уронить коробочку с завтраком. Обеденный перерыв только что начался, и они с Гокудерой и Ямамото устроились на крыше. Было довольно прохладно, зато безветренно, к тому же из-за облаков изредка выглядывало солнце, и металл крыши был достаточно нагрет. Звонок повторился. Тсуна поспешно зашарил в карманах школьной сумки, попутно гадая, кто мог ему звонить. Номер его мобильного знало от силы человек десять, и добрая половина из них так или иначе была связана с Вонголой. – Опять малыш что-то устраивает? – поинтересовался Ямамото. Тсуна пожал плечами, отыскивая наконец телефон на дне сумки под книгами. Он бросил быстрый взгляд на экран. Высвеченный номер был ему незнаком. Озадаченно нахмурившись, Тсуна прижал телефон к уху. – Алло? – Тсу... Тсу-кун? – послышался неуверенный голос. – Ёки-кун? – Тсуна прижал телефон сильнее, подумав, что ослышался. – Тсу-кун! Я уже боялся, что неправильно записал твой но-номер, – в трубке внезапно раздалось отчётливое всхлипывание. Тсуна вскочил на ноги. – Ёки-кун! Что случилось? Почему ты плачешь? – воскликнул он, ловя встревоженные взгляды друзей. Ёкиэ шмыгнул носом. – Я... Я... Извини, пожалуйста, что я тебя беспокою, но я уже звонил Кёе-куну, а он почему-то не отвечает. И я решил позвонить тебе. Извини, если помешал. Тсуна почувствовал, что по коже пробежал нехороший холодок. Это что же такое произошло, что Ёкиэ принялся звонить брату? – Ёки-кун, – твёрдым, спокойным голосом проговорил он, усилием воли беря себя в руки и затаптывая рвущиеся наружу панические вопли. – Не волнуйся. Всё будет в порядке. Только объясни, пожалуйста, что случилось. – Я в школе. «Хорошо». – В медпункте. «Так, уже не очень хорошо». – Я упал с лестницы и сильно ударил ногу. Но ничего страшного, – поспешил добавить Ёкиэ, – я не сломал. Просто... Просто... – он замолчал. Тсуна буквально видел, как Ёкиэ, напряжённо сжав телефонную трубку пальцами, нервно кусает губы. – Ёки-кун? – Просто я не... смогу сам... дойти до дома. Ты... Ты... – Я буду через пятнадцать минут, хорошо? – Тсуна, придерживая телефон плечом, потянулся за сумкой, быстро запихивая в неё коробочку с завтраком и выложенные с целью повторения учебники. – Может, даже ещё раньше. В трубке повисла пауза. – Спасибо, Тсу-кун, – наконец выдохнул Ёкиэ. – И изв... – Даже не вздумай извиняться, – усмехнулся Тсуна. – Ты сейчас в школьном медпункте? Подожди немного, я скоро приду, – Тсунаёши спрятал телефон в карман. – Десятый? – озадаченно произнёс Гокудера. – Вы куда? Тсуна посмотрел на школьную сумку, которую держал в руках, подумал и решительно сунул её своему Хранителю урагана. – Гокудера-кун, ты не мог бы отнести всё это ко мне домой после уроков? – попросил он. – А то сейчас мне будет неудобно. Ёки-кун повредил ногу, нужно посмотреть, как он. – Ёки – это мальчик, с которым ты занимаешься? – спросил Ямамото. – Ага, – Савада натянул куртку, радуясь, что решил захватить её с собой на крышу, и застегнул молнию. – С вами пойти? – Гокудера покрутил кольцо на пальце. – Нет, не надо, – махнул рукой Тсуна. – Впереди ещё два урока, не хочу, чтобы у вас из-за меня проблемы возникли. – Кстати, да, – кивнул Ямамото. – Если мы прогуляем все вместе, это может вызвать подозрения. Гокудера недовольно поджал губы. – Ну, если вы так считаете... – с неохотой протянул он. – Спасибо, Гокудера-кун! На первом этаже Тсунаёши затормозил, внезапно вспомнив о Хибари. Ёкиэ не смог до него дозвониться, но Кёе однозначно следовало знать о случившемся с братом. Поднявшись наверх, Тсуна уткнулся носом в запертую дверь Дисциплинарного Комитета. Безрезультатно простучав несколько минут и убедившись, что в кабинете никого нет, Тсуна разочарованно развернулся и... нос к носу столкнулся с Кусакабе Тетсуей. Заместитель Главы Дисциплинарного Комитета выглядел удивлённо. – Савада Тсунаёши? – спросил он, подняв брови. – Тебе что-то нужно? Тсуна переступил с ноги на ногу. – Кусакабе-сан, скажите, а где Хибари-сан? Его нет в кабинете, и на звонки он не отвечает. – Кё-сан на собрании в директорской, – помедлив, отозвался Кусакабе. – И освободится нескоро. А что? Случилось что-то серьёзное? – Что-то вроде того, – задумчиво протянул Тсуна. – Собрание, значит? Нескоро освободится... Вот же... «Если я его сейчас отвлеку, он разозлится. И ладно, что разозлится, так может ещё пойти на принцип и не выслушать!» – Может быть, ему что-нибудь передать? Тсуна неуверенно пожевал губу. – Передать? Да, наверное. Передайте ему, что... «– Ёки-кун, а ты, получается, знаешь Кусакабе-сана? Мальчик кивнул. – Тетсу-сан – знакомый Кёи-куна. Ещё с начальной школы, кажется. Он его заместитель в Дисциплинарном Комитете. Тетсу-сан иногда заходит к нам – заносит Кёе-куну всякие бумаги. – Он тебе нравится? – У Тетсу-сана забавная причёска, – Ёкиэ улыбнулся. – И он постоянно грызёт какую-то травинку. Честное слово, ни разу его без неё не видел. Но вообще Тетсу-сан очень хороший». – ...что я пошёл в школу к Ёки-куну. И пускай он тоже туда идёт, как только освободится, ладно? – Тсуна вежливо улыбнулся явно опешившему Кусакабе и поспешил вниз, будучи в абсолютном шоке от собственной наглости. Но обещанные Ёкиэ пятнадцать минут уже истекали.

***

Добравшись до здания начальной школы в рекордное время, Тсуна решительным шагом направился к медпункту – он прекрасно знал, где тот находился. Всё же за шесть лет обучения здесь, это небольшое помещение, пропахшее лекарствами, стало для него практически вторым домом. Постучав в выкрашенную белой краской дверь и услышав тихое «Да», он вошёл внутрь. Ёкиэ, ссутулившись, сидел на низкой кушетке и читал. Правое колено туго охватывала белая повязка. Сверху лежал небольшой пластиковый пакет. Увидев Тсуну, Ёкиэ сразу же отложил книгу и чуть приподнялся. На бледном личике мелькнула виноватая улыбка. – Привет, Тсу-кун. Тсуна улыбнулся в ответ, подходя к кушетке и присаживаясь рядом с мальчиком. Приобнял его одной рукой за плечи и спросил: – Ну и что случилось? Ёкиэ вздохнул, бросая на перебинтованное колено огорчённый взгляд. – Я упал с лестницы, – начал объяснять он. – Спешил на урок, вот и решил побежать. И споткнулся о ступеньку, – Ёкиэ снова вздохнул. – Коленку ударил, локоть, а, ещё лоб немножко, – он откинул чёлку, показывая нашлёпку пластыря над бровью. – Вот. Я такой неуклюжий, – мальчик сокрушённо покачал головой. Тсуна хмыкнул. – Не спорю. – Ты на меня сердишься? – поднял на него глаза Ёкиэ. Савада погладил его по голове. – Глупости, – произнёс он. – С чего бы мне на тебя злиться? Но напугать ты меня напугал, это точно. Ёкиэ прижался виском к его плечу. – Я не хотел. Но я сам был напуган. Медсестра наложила повязку, положила пакет со льдом и сказала, чтобы я позвонил кому-нибудь из родителей, потому что одному мне домой идти нельзя. А я... У меня только номер Кёи-куна был. Я звонил, – Ёкиэ кивнул на стену, где висел телефон, – но он не отвечал. Я... Я так испугался. И вдруг вспомнил, что ты мне свой номер тоже давал. Вот я и набрал. Извини, если я тебе помешал, – тихо пробормотал он. – Даже не начинай, – поднял руку Тсунаёши. – Ты мне не помешал и, поверь, никогда не помешаешь. Лучше скажи – тебе уже можно идти? Ёкиэ посмотрел на часы и покачал головой. – Нужно ещё минут десять с компрессом посидеть, так медсестра сказала. Да и её саму дождаться тоже надо. Наверное. Она только что вышла. – Хорошо. Тогда... м-м... – Тсуна поднял глаза к потолку. – Расскажи мне что-нибудь? – Рассказать? – потёр нос Ёкиэ. – Ну, я, кажется, придумал имя для своего енота. – Правда? – наклонил голову Тсуна. – И какое же? – Ты будешь смеяться, но... Баригума. – Оригинально. Ёкиэ засмеялся. – Немного. «Bari» от «Hibari», а «guma» от «araiguma»¹. Вот и получается. Наверное, глупо давать имена плюшевой игрушке, да? – Вовсе нет! «Баригума, Хибёрд... У них это наследственное?»

***

Интуиция встрепенулась в тот самый момент, когда Ёкиэ, взбудораженно подпрыгивая на кушетке, пересказывал ему сюжет только что дочитанного детектива. В голове зазвенел знакомый колокольчик, заставив Тсуну напрячься и подобраться. Он незаметно оббежал взглядом комнату – маловероятно, но вдруг Реборн подстроил очередную каверзу? Окно, шкаф, стол, полки, табурет, дверь... Дверь?.. Мысль не успела ещё оформиться, как створка вдруг распахнулась. – Так и знал, что найду вас в медпункте, – насмешливо произнёс Хибари, появляясь на пороге. – Кёя-кун? – Хибари-сан? – Савада, кто дал тебе право прогуливать уроки? – Кёя закрыл дверь и облокотился об неё. – И что ты здесь делаешь? Теперь школы перепутал? – Э... Это я попросил его прийти, – Ёкиэ робко выглянул из-за плеча Тсуны. – Извини, Кёя-кун. – Хибари-сан, а где ваш мобильный? – поинтересовался Тсуна. Хибари хлопнул себя по карману пиджака. – Я оставил его в кабинете. Перед тем, как пойти на собрание. А что? – А то, что Ёки-кун вам звонил. Вы не брали трубку, и он позвонил мне, – укоризненно протянул Тсуна. – То есть ты имеешь в виду, что виноват я? Тсуна многозначительно промолчал, с трудом сдерживая улыбку. Напряжение, появившееся при виде Хибари, уже ушло. В принципе, оно ушло ещё вчера, когда Тсуна, снова с горящими краской щеками, влетел в дом, чувствуя себя если не абсолютно, то почти абсолютно счастливым. И даже в цвет лежавшие на столе фотографии, которые он самолично удалил ещё утром, настроение не испортили и ещё больше не смутили. Напряжение ушло, а вместе с ним ушла и вся та канонада чувств, что не давали ему нормально жить последние двадцать четыре часа. Отношения с Хибари вернулись к прежним рамкам, только теперь у этих рамок поменялись границы... – Наглое создание, – резюмировал Кёя. Тсуна едва удержался, чтобы не кивнуть. – Что здесь произошло? Ёкиэ, немного запинаясь, быстро ввёл брата в курс дела. Хибари, внимательно выслушав, присел на стоявший у кушетки табурет и легко пробежался пальцами по забинтованной коленке. – Давно сняли компресс? – спросил он. – Пару минут назад, – Ёкиэ осторожно пошевелил ногой и поморщился. – Дойду, – оптимистично заявил мальчик. Хибари скептически хмыкнул. Тсуна покачал головой. – Лучше я тебя донесу, – предложил он. – Ты на полдороге грохнешься и что-нибудь себе сломаешь, – не согласился Кёя. – Я не собираюсь потом вас обоих до дома тащить. – Я постараюсь аккуратно, – Тсуна посмотрел на него. – Тем более, что тут не так далеко идти... – уже менее уверенно продолжил он. – Ты его на второй этаж с трудом поднял. А тут километр идти, не меньше. – Я дойду! – заверил их Ёкиэ. Аккуратно слез с кушетки, становясь пока что на одну ногу, медленно перенёс вес на повреждённое колено и снова поморщился. – Ну, если буду придерживаться за кого-нибудь – то точно... – Нет, не дойдёшь, – оборвал его Хибари, задумчиво щурясь. – По крайней мере, в ближайшие несколько часов колено лучше не нагружать. – Вот именно, – поддержал его Тсуна. – Поэтому, Ёки-кун, давай... Остаток фразы застрял в горле. Ёкиэ придушённо пискнул. И если бы у Тсуны сейчас было бы что-нибудь в руках, он бы точно это уронил. Хибари повернулся к Ёкиэ спиной, присел на корточки и, оглянувшись, скомандовал: – Залезай. – К-Кёя... к-кун, – ошарашенно прозапинался Ёкиэ. – Х-Хибари... с-сан, – в такт ему произнёс Тсуна. Хибари закатил глаза. – У меня ограниченный запас терпения, – напомнил он, передёрнув плечами. Ёкиэ посмотрел на Тсуну. Тот слегка подтолкнул его вперёд, ободряюще кивая. Ёкиэ осторожно приблизился к Кёе, взял его за плечи и навалился на спину, обхватывая за пояс лодыжками, стараясь не затрагивать колено. Прижался подбородком к его плечу. – Го... Готов. Хибари медленно поднялся, чуть подбросил Ёкиэ, придерживая его за ноги, устраивая удобнее и мимоходом оценивая вес. Ёкиэ вздохнул, крепче его обнимая. – Я не... мешаю? – Нет, – бросил Хибари, недовольно отмечая, что в пресловутом «нет» не было и грамма лжи, – Ёкиэ действительно не причинял ему неудобств. – Ладно. Савада, бери его портфель и иди следом. «Докатился». – И прекрати так на меня таращиться, – добавил он тише. Глаза Тсуны светились неприкрытым восхищением.

***

– Десятый! – Тсуна! – Савада, скажи, почему у тебя всё не слава богу, а? – поинтересовался Хибари, завидев спешащих к ним Гокудеру и Ямамото. – О чём вы? – удивился Тсуна, помахав друзьям рукой. – Что со мной не так? – Тебе перечислить? – Йо, Хибари, – улыбнулся подоспевший первым Ямамото. – А почему ты не в школе? – Встречный вопрос, Ямамото Такеши, – Хибари прищурился. – Почему вы не в школе? Ямамото засмеялся. – Ну, Тсуна пропустил уроки, и мы решили – а не прогулять ли и нам тоже? Серые глаза нехорошо заблестели. – Ну-ну. – Десятый! – Гокудера, едва удостоив Хибари небрежным взглядом, повернулся к Тсуне. – Как вы? Всё в порядке? – В полном, – успокоил его Тсунаёши. – Только... Гокудера-кун, Ямамото, что на вас надето? На Хранителях красовались пронзительно-зелёные спортивные костюмы. Ямамото взъерошил волосы. – Это всё малыш. Когда мы заносили сумку тебе домой, он нас отловил, выдал эти костюмы и заставил бегать. – И ещё сказал, что слишком давно не издевался над кем-либо и начинает терять сноровку, – хмуро добавил Гокудера, оттягивая воротник мастерки. – И сколько нужно бегать? – Пока не закончится время в таймере, – Ямамото показал на внушительный приборчик, прикреплённый к его левому запястью. – Вот только... Надо же! Я готов поклясться, что, когда мы выбегали из твоего дома, времени на таймере было меньше. Ну и ну, – покачал головой он. Тсуна понимающе вздохнул. – Реборн... – Скажи, Тсуна, а... – Эй, ты же Ёки, верно? Ёкиэ приподнял голову, осторожно глядя на Гокудеру. Хибари еле заметно напрягся. – А... да. А вы... – мальчик наморщил лоб. – Гокудера-сан, я прав? Гокудера-сан и Ямамото-сан. – Верно, – широко улыбнулся Ямамото. – Приятно снова с тобой встретиться. – Вы знакомы? – удивился Хибари. – Один раз виделись, – пояснил Ёкиэ. – Я возвращался из школы и встретил Тсу-куна с друзьями. Вот и познакомились. – Кстати о знакомствах, – протянул Гокудера, с подозрением посмотрев на Хибари. – Что ты делаешь с этим ребёнком, Хибари? Ёкиэ вжался в спину брата, словно боясь, что тот его сейчас опустит на землю. Тсуна настороженно покосился в их сторону. Однако, к его удивлению, – на лице Хибари, вместо злости, секундно мелькнула усмешка. Он снова чуть подбросил сползшего Ёкиэ. – Успокойся. Я не ем детей по вторникам. Гокудера прищурился. – Сегодня четверг, – поджав губы, напомнил он. За спиной Хибари кто-то хрюкнул. Ёкиэ тут же ткнулся лицом ему в шею, едва ощутимо подрагивая. Тсуна фыркнул в кулак и низко опустил голову. Его плечи заметно тряслись. Ямамото открыто засмеялся. – Гокудера, я думаю, что Хибари не ест детей в любой день недели, – похлопав друга по плечу, весело заметил он. Гокудера передёрнул плечами. – И без тебя бы догадался, бейсбольный... – он посмотрел на Ёкиэ и вздохнул. – Ямамото, – ядовито закончил Гокудера. Тсуна опять фыркнул. Таймер на руке Ямамото вдруг громко запикал. Даже на расстоянии Тсуна заметил, что время, обозначенное на небольшом циферблате, стремительно увеличивается. – Что за?.. – Гокудера снова проглотил ругательство, недоверчиво уставившись на собственные часы. – Гокудера-кун, это же Реборн, – улыбнулся Тсуна. – Не удивлюсь, если в таймере есть микрофон, видеокамера, датчик движения, голоса, температуры тела... Ну, и мина, на всякий случай. – Мина? – поднял брови Ямамото. Тсуна издал новый вздох. – Так ведь Реборн же. Гокудера вздрогнул. Ямамото, кажется, тоже. Таймер издал новую серию писков, подозрительно похожих на ехидный смех. – Ладно, – Гокудера, не понаслышке знавший, что такое мины в исполнении Реборна, потянул Ямамото за капюшон мастерки. – Мы побежали дальше, Десятый! Тсуна озабоченно посмотрел им вслед. – Надеюсь, к концу пробежки они останутся живы. – Идиоты. – Ну, Хибари-сан. – Пойдём. Ёкиэ положил подбородок ему на плечо. – Ты не устал, Кёя-кун? – Вот ещё, – хмыкнул Хибари. – Ты такой хлипкий, что я тебя даже не чувствую. Ёкиэ улыбнулся и закрыл глаза. – Спасибо, Кёя-кун. Усмехнувшись, Хибари шагнул вперёд и остановился, почувствовав на руке лёгкую хватку. Повернув голову, он встретился со слегка смущёнными карими глазами. – Можно? – Тсуна подёргал его за рукав. – А то вы так летите вперёд, я опять за вами успевать не... буду. Последние слова Тсуна договорил почти шёпотом, залившись краской по самые уши. Хибари перехватил его руку, переплёл пальцы со своими и крепко стиснул. Даже больно стало. – Теперь будешь? – буднично произнёс Кёя. Тсуна молча кивнул, сжимая его ладонь в ответ. Внутри было так тепло, что не хотелось говорить. Хотелось просто идти рядом, подстраиваясь под размашистый шаг, и чувствовать себя... ну... абсолютно счастливым? Кажется, он повторяется.

***

– Интересно... – Хибари, одной рукой придерживая задремавшего Ёкиэ, пытался повернуть ключ. – В чём дело? – Может, вы дверь не закрыли? – предположил Тсуна. Хибари пожал плечами и нажал на дверную ручку. Дверь послушно распахнулась, однако Хибари это не успокоило. – Тогда бы ключ свободно поворачивался. Тсуна заглянул за дверь. – Так ведь здесь уже торчит ключ! – воскликнул он спустя секунду. – Вы забыли вытащить. Хибари нахмурился, качая головой. – Нет. Мой ключ у меня. А Ёкиэ сегодня ушёл раньше, поэтому я закрывал дверь последним. Теперь нахмурился и Тсуна. – Воры? – протянул он. – Среди дня? Да ещё и в мой дом? – Абсурдно, согласен. Тсуна шагнул в прихожую и едва не споткнулся. Хибари поддержал его за локоть. – Вот же, – пробормотал Тсуна. – Кто раскидал у самого порога... – он нагнулся и замолчал. – Женскую обувь?.. Хибари удивлённо моргнул. В руке Тсунаёши действительно держал женскую туфельку – чёрную, лаковую, на высоком тонком каблуке. Кажется, впервые в жизни Тсуна видел на лице Хибари растерянность. – Это... В гостиной вдруг послышались шаги. Твёрдые, уверенные – так ходят хозяева дома, но никак не воры. Тсуна и Хибари переглянулись. Ёкиэ сонно вздохнул и медленно открыл глаза. – А... Мы уже дома, Кёя-кун? – мальчик потёр пальцами веки. Шаги зазвучали совсем близко. Ёкиэ встрепенулся и поднялся. Дверь, ведущая в прихожую, распахнулась. – Ну и где же вас носило? – произнёс высокий холодный голос. Хибари со свистом выдохнул воздух. Ёкиэ неверяще распахнул глаза. У Тсуны в голове тоненько зазвенел колокольчик... – Это... – М... – М... Ма... ма?.. ¹Araiguma (アライグマ) - в переводе с японского «енот»