Неделимое

-6-

Угли в маленьком и скромном очаге дотлевают, и в хижине становится темно. Но холодно не становится: Лея, взмокшая, разгоряченная, дышит и никак не может надышаться. Воздух сладкий, прозрачный, чуть влажный, и рваное, с промежутками и паузами, дыхание восстанавливать приятно, только чуть-чуть колет под ребрами и тело ватное; голова настолько пустая, что хватает только на это примитивное физиологическое действие — дышать. Но то лишь голова: Лея чувствует себя такой наполненной и цельной, какой отродясь не бывала. Легкие до предела залиты кислородом и эйфорией, сердце — неподдельной, таинственной радостью единого, будто она приобщилась к секретам мироздания, и сквозь каждую клеточку ее тела словно льется спокойный и ровный свет. Идеальный покой, полное постижение вещей и смыслов, думает принцесса, должны быть такими. Лее открываются сразу все существующие законы вселенной, но ей теперь ни к чему гнаться сразу за всеми, ни к чему преследовать высшую цель — она сама наконец-то сложенная, она вдруг с непередаваемой ясностью понимает, в поисках чего так отчаянно и упорно металась от планеты к планете по всей галактике. Ее единый закон найден. И он работает безотказно, когда принцесса, ловко извернувшись на слишком узкой для двоих кровати, целует Люка в плечо и обхватывает его поперек торса так крепко, что он даже не предпринимает попыток выбраться. Она возится, пытаясь устроиться на неудобной лежанке с максимальным комфортом (привычка королевского прошлого, не истребленная даже кое-как и не пойми из чего слепленными базами Повстанцев; принцесса везде устраивается с достоинством или же делает вид, что устроилась с достоинством), но, согретая его дыханием, проваливается в сон раньше, чем успевает натянуть простыню на обнаженное тело. В светлом мороке дремоты Лея чувствует мягкую усмешку и бережно сворачивающуюся в кокон вокруг нее и брата ткань. Как славно, что Люку не нужно протягивать руку, чтобы набросить простыню — принцесса бы все равно не позволила ему выбраться из трепетного кольца ее рук, даже если бы к утру они продрогли. Холод не касается ее совсем, пока он рядом — все отступает.

***

— Ты злишься, что они так поступили с нами? Что мы выросли не вместе? — вдруг с неясной решительностью спрашивает Люк, расслабленно наблюдая, как Лея на фоне скудно просачивающегося из небольшого окна рассветного солнца пытается найти прорези для рук в скромной походной накидке. Он знает, что принцесса не привередлива, стоически переносит тяготы военных условий и с одинаковым изяществом способна носить военную форму, рабское одеяние и тонкое, воздушное платье, но он бы пару дней назад и не подумал, что из всех нарядов ей больше всего к лицу доверчивая, искренняя нагота. Впрочем, может, и подумал бы, но не так: обнаженная, в его мыслях Лея могла бы быть лишь порочной, соблазняющей, терзающей, потому что раньше этому прекрасному видению не было места в его реальности. А она пришла и воплотилась другой: настойчивой, но необыкновенно понимающей, не оставляющей шанса на побег, но терзаемой теми же демонами. Она вторила его желаниям и была кристально чиста в своих — за такой Леей не водилось грехов, и всякая мысль о порочности и демоническом соблазне иссякла, растворившись в нежных, понимающих объятиях. Люк впервые увидел в ней отражение себя — ребенка, которого точно так же оставили, ребенка, который всегда боролся за свое место в мире; он чувствовал теперь эту причастность, он знал теперь, что Лея принадлежала не только миру высоких дворцов и богатых убранств. Потому и спросил ее о семье. — Было бы слегка неловко, — улыбается девушка в ответ с той долей ехидцы и сарказма, что так четко бывает отмерена в ее вышколенных интонациях. Ни больше, ни меньше — как нужно. Люк прекрасно понимает эту шутку и с трудом пересиливает желание прикрыться чуть больше, чем он прикрыт сейчас, устроившись на узкой лежанке так, будто бы ему принадлежит весь мир. Будь проклято ее остроумие! Такую Лею он знал до Беспина, а затем она стала такой родной и сочувствующей, что усмешка в уголках ее губ сделалась неочевидной. Теперь Люк снова ее наблюдает, самоуверенную, дерзкую принцессу Альдераана, может потому, что вся эта ехидность достается ему одному? Не командованию Повстанцев, не врагам по громкой связи, не в лицо продажным имперским чиновникам, не даже Хану — ему? Но Лея, натянув на тело грубоватую ткань накидки, бросает на него взгляд, и черствая ухмылка исчезает из уголков ее губ. Она присаживается на краешек их общей постели, наклоняется и целует его без осторожности и стеснения, которые, думает Скайуокер, должны бы возникнуть непременно — без них нельзя. Лея очень просто переступает через запреты, легко потакает собственным желаниям и на корню отрицает саму возможность осторожности. Лея с детства такая: если что-то кажется ей правильным, естественным, желанным, то ее мало что заботит. Люк завидует этой легкости, этой странной интерпретации эгоизма, и ощущает, что именно этим она так схожа с Энакином; хотя он чувствует, как спокоен, как непритязателен и как верен этот ее безыскусный поцелуй, правильность такого простого ответа кажется ему подложной. Пусть всё вокруг, даже Лея с ее ответными, сбивающими с ног прямо в стратосферу чувствами, реальное, настоящее и искреннее, Люк знает свою истину, доставшуюся потерями: ничто не длится вечно. — Даже не представляю, что бы тогда изменилось, — размыкая влажные губы, отвечает Органа на вопрос самой прямолинейной из формулировок. Люк усмехается: он не об этом спрашивал. Но от того, что Лея выбрала сказать именно это, становится как-то легко, уютно, совсем правильно. — Я вообще теперь ни на кого не злюсь. Я же джедай, забыл? — По его взгляду видно, что это очень далеко от истины.

-7-

Сбежать от разговора про общее у нее не получается: брату, кажется, интересно все, что она думает про Вейдера, про сенатора Амидаллу, про свою жизнь на Альдераане и про его существование на Татуине. Не говорить же ему, в самом деле, что она бы с радостью махнулась с ним местами. Послушна фермерская дочка из нее бы, может, и не вышла, но вот повстанческий пилот, в поисках справедливости сбежавший с пустынной планеты — очень даже. Она могла бы унаследовать необыкновенную скайуокеровскую удачливость и в этот раз, могла бы научиться общаться с техникой и ремонтировать безнадежных дроидов с помощью блока питания и изоленты, могла бы перевозить контрабанду для Повстанцев в тайных отсеках в глубинах звездолета и устраивать штурмовикам регулярную воздушную тревогу. Она была бы отчаяннее и свободнее — какой была тогда, на «Звезде Смерти», какой в силу традиционных условностей не могла себе позволить бывать чаще. Именно поэтому в юности она так любила инопланетные миссии: в космосе само собой забывалось, что на военном корабле есть место принцессам. Она рассказывает Люку другое: не о несбывшихся возможностях, а о собственных неудачах. Даже будучи дочерью королевы, она не была рождена для жизни во дворце; там ей было скучно и тревожно, там она изнывала от безделья и обрезала волосы. Скайуокер с немым и ласковым сожалением трогает ее косы, и Лее приходится отмахнуться, чтобы не прерывать рассказа. Она говорит, что из него, может, принц бы вышел не лучше, чем из нее принцесса, но он прилежный, он хотя бы постарался справиться со всем так, не как справлялась она, бесконечно убегая от обязанностей и проводя время не в тех компаниях. Органа вспоминает, как однажды призналась Винтер, что не ищет ничего конкретного — ей просто нравится искать. Ей нужно искать — без поиска ее не существует. Пауза заполняет пустое пространство между рассказчицей и ее слушателем, и Лея впервые анализирует свое детство с этого ракурса, с позиции человека, чье тело не может нормально функционировать само по себе, с позиции не целого, но части. Что-то отсутствовало всегда, и тогда она ощущала это гораздо явственнее, чем после, став взрослее. Со временем чувство причастности, слитности, единения поблекло, и Лее начало казаться, что она одна во всей вселенной. Но поиски, ведомая остаточным эффектом, будто фантомной болью, она так и не прекратила. — Ищущий да обрящет, — скептически ухмыляется Лея, пожимая протянутую ей ладонь. — Больше не побегаю. — Где-то под гладкой искусственной кожей вращаются хитрые механизмы, но это неважно: из Люка можно вытащить все человеческое, но оставь ему сердце — большего и не надо, он будет тем, кого она знает сейчас. Он никогда бы не стал бездушной машиной, что бы ему ни довелось пережить, он никогда бы не уподобился Вейдеру. Только не Люк. Это она узнает безошибочным чутьем родного человека. Лея опускает глаза и возвращается к тому, с чего начался этот разговор. — Знаешь, Вейдер умел делать так, чтобы от него не сбегали: он протягивал руку, словно под ребра, и будто держал тебя за позвоночник. — Если кто и знает, то точно брат, он знает о Вейдере гораздо больше, чем она. Но знания их с разных позиций. — Я помню это ощущение очень хорошо. Он держал меня, и я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Там был пыточный дроид с его отвратительными инструментами, и этот звук мне до сих пор снится, но ощущение, что мое тело не подчиняется моей воле, а слушается только его команд, гораздо страшнее, — ее мелко потряхивает от воспоминаний, но от прикосновения Люка к затылку делается спокойно, голова становится легкой, наполняется блаженной дремой. — Я могу… — Не нужно, — Лее не хочется, чтобы кто-нибудь снова забрал у нее что-то, принадлежащее ей. Всем этим она хочет распоряжаться сама: болью, воспоминаниями, надеждами. — Я бы хотел, чтобы ты нашла в себе силы простить его, — пальцами левой руки он оглаживает ее скулы, совсем любовно. Лее кажется, что это такая джедайская тактика, усыпляющая бдительность: от подобных уговоров можно и простить. Однако у нее есть свои резоны, у нее есть то, чего брат не видел. Для Люка сквозь тьму всегда пробивается свет, и тонкая полоска горизонта вот-вот зайдется в сиянии очередной восходящей звезды, а Лея знает, что когда свет догорает, наступает тьма, как после яркого взрыва планеты остаются лишь блеклые астероиды в вязкой магме космоса. — Даже если не брать во внимание то, чего нам стоил его выбор… — На секунду она запинается: ей вдруг кажется, что им он не стоил ничего. Ей он стоил планеты, потерянного дома, погибших любимых; галактике он стоил спокойствия; Падме он стоил жизни, но для них, для нее и для Люка, сложился в иную реальность — просто потому, что они должны были быть целым. Кто знает, в противном случае не стремились бы они, соединенные, так же старательно разъединиться? Лее кажется, что это невозможно, чтобы она теперь даже допустила мысль добровольно оставить Люка одного, и поэтому гнев пересиливает возможность задуматься над такой перспективой. — Я видела монстра, я провела с ним бок о бок слишком много времени. Он сам пытал меня, Люк. Ты сражался с ним, ты знаешь, насколько он был силен — представь эту мощь, разрывающую тебя изнутри, перемешивающую твое сознание в кашу из страданий и боли, представь абсолютную беспомощность перед лицом чего-то настолько великого и темного, что тебе остается только отчаяние. — Она говорит и понимает, что ему не нужно представлять — он был там, с головой в этой тьме, и он, может, на короткое мгновение вдоха даже был тьмой. Но он никак не хочет понять, что их рознит. — Я прекрасно знаю, чем был Дарт Вейдер, а ты успел познакомиться с Энакином Скайуокером. Пусть на пару минут, но у тебя был отец, Люк, отец, которого ты заслуживаешь. — У нее тоже был, прекрасный, любящий, и он погиб вместе с ее домом — из-за Вейдера в том числе. У нее была добрая мать, они обе были добрыми, и одна из них так скорбела по Энакину, что не смогла найти в себе силы остаться с детьми. — Так кого из них двоих я должна простить? — Обоих. Это все он. Когда-нибудь ты сможешь, — его вера безапелляционна, и Лея не смеет спорить. С таким не спорят — перед таким преклоняют колени. Это раздражает. Но восхищает гораздо больше. — Давай начнем с того, что я признаю за Энакином Скайуокером одно благое деяние: он вернул нам тебя. — Люк набирает в легкие воздух, чтобы в двадцатый уже раз пересказать ей эту историю, с корректировками и исправлениями, но Органа закрывает ему рот узкой ладонью. Ей не хочется слушать о войне — ей хочется снова сказать, как она рада его возвращению. — Знаю, что мне не понять всего, что ты пережил там, но я просто хотела, чтобы ты вернулся. Желательно — не по частям, а то у тебя особый талант к этому, мастер Скайуокер. Он поднимает обе руки, пасуя, сдаваясь на милость победителю, даже не пробует возражать. Лея знает: когда она права, она права. И, звезды ей свидетели, правее она еще не бывала.

-8-

Она требует от него ответной откровенности. И следующим вечером, когда гладь озера так ровна, что похожа на зеркало, висевшее у нее в комнате во дворце на Альдераане, принцесса устраивается среди высоких зеленовато-золотистых колосьев. Она долго-долго смотрит на выпрямленную спину Люка, на его медитативную позу, в которой видно умиротворение — любуется, прежде чем заговорить. Среди густой травы ее практически не видно в скромном наряде земляного цвета, и Лея пользуется своим тактическим превосходством: ей нравится, что Люк не может ее разглядеть, хотя она чувствует его взгляд, когда он оборачивается на ее полувопрос. — Ты мог бы промолчать, знаешь? — говорит она чуть более равнодушно, чем на самом деле имеет в виду. Люк потирает затекшие ноги, неспешно разминает плечи и даже не пытается рушить ее маскировку. Лея не знает, что он не разглядывает ее как все прочие не потому вовсе, что может глядеть в любой момент, а потому лишь, что она всегда перед его внутренним взором — еще даже не реальная, образ с голограммы, она уже жила в его мыслях. — Меня никто не учил этой вашей дипломатии, — острит Люк беззаботно, и принцессе из ее наблюдательного пункта замечательно видно, что выражение лица у него чуть более задумчивое, чем требует острота. Значит, понял. Лея не задается вопросом, почему он заговорил с ней тогда, на Эндоре, почему поделился добытым на Дагобе знанием — он открывает ей истину, и для нее ничего не меняется. У Леи не возникает проблем с самоидентификацией: она растет принцессой и остается ей, не изменив ни своему дому, ни фамилии Бейла Органы — она никак не может примерить на себя чужое имя, и это открытие, истинное и простое, не трогает ее душу. А Люку всю жизнь хочется к чему-то принадлежать — Лея видит, как он сражается за собственное место в этом мире, как много для него значит найденная судьба — и внезапная правда оказывается для него святыней, почитаемой, как магия датомирских ведьм. Совершенно ясно, почему ситуация видится им с таким противоположных точек зрения: они росли совсем по-разному. Не дружащая с эмпатией принцесса даже подумать не может, что это значит для Люка, пока он не принимается сопротивляться всякой близости с ней так отчаянно и самоотверженно, что старания его даже достойны похвалы. Он позволяет ей все, не отчитывает даже взглядом; будто бы ничего не меняется, только в движениях его прибавляется осторожности, и Лея слишком запоздало понимает, какую мертвую петлю описала его вселенная — как тщательно он пытается уберечь то, что пережило невесомость. Понимает и вдруг ужасается: ей хочется сказать, что он слишком много на себя берет, что не смеет принимать решение в одиночку, но до той ночи, пока они оба ни оказываются по пояс в воде и взаимных недомолвках, она молчит. Меньше всего хочется укорять его за мужество. И больше всего — тоже. — По-моему, ты просто хотел меня напугать. — Ей немного хочется устроить ему взбучку, закатить скандал — по-королевски. За то, что даже не спросил, за то, что и не подумал бороться, за то, что так легко поверил призраку и выжившему из ума магистру под девятьсот лет. Но она понимает, как нелепо было бы отрицать очевидное: эта ниточка между ними складывается в канат по мере того, как Люк открывает ей правду. И что так и есть, Лея осознает практически мгновенно. Поспорить хочется скорее для того, чтобы утешить Люка. — Разве тебя не обрадовала эта новость? Обретенная семья. Мне показалось, что сказать тебе будет как минимум честно. — Возможно, было бы хуже, если бы знал только он — Лея бы никогда не поняла, в чем причина такого внезапного отчуждения, прохладной закрытости. Она, считающая границы за условность, и теперь-то с трудом понимает, через какие дебри сомнений ему пришлось продраться, через что переступить, прежде чем ответить на ее требовательный поцелуй. Это так героически, так благородно, так правильно, что даже Хану не достало бы цинизма шутить по такому случаю. Цельность, монолитность Скайуокерского характера Органу восхищают. Если бы при этом он не пытался решить и ее судьбу, она бы восхитилась еще больше. Лея считает, что начнет этот разговор, и даст Люку понять, что все догматы ложны, что ее не интересует чужая правда, справедливость — единственное, что должно быть значимо в мире. Она бы уверила его, что он мог и не говорить и рассказала бы, что пришла на тот мост вовсе не за истиной, переданной джедаем ученику, объяснила бы, как мало все это значит. Но она понимает, что все это обернется детским лепетом перед силой его убеждений. Идеалы Люка совсем другие, будто проверенные самим мирозданием, и Лея пристыжено думает на мгновение, что он понимает все куда яснее. Ей бы быть благодарной, что не стал ее жалеть, не оставил эту историю лишь для себя — это тот Люк, которым восхищается все Восстание. Лея ложится на спину, вглядывается в ровненькое голубое небо и улыбается так же безоблачно, как мог бы брат. — Обрадовала. Это было словно подтверждение. Мне кажется, в глубине души, я всегда хотела быть на тебя похожей, — это признание немало его удивляет. Люк смотрит на нее глазами мальчишки с Татуина, разводит руками и будто никак не может взять в толк, на что ей, изящной, умной, хваткой принцессе, так хочется походить. А ей больше чем хочется — ей нужно, иначе она, со всем своим умом и упорством, окажется недостойна. — Можешь делать вид, что не знаешь, Скайуокер, но ты совершенно особенный, — говорит принцесса, пародируя кого-то из командования. — А я до того нашего разговора была обычной, — смешок служит подтверждением ее догадкам: брат не видит этой простой правды, даже не догадывается. — Я никогда и подумать не могла, что способна использовать Силу. У меня не было ни великих озарений, ни предчувствий, разве что чуть больше удачи, чем положено. Но удачу можно списать на верных людей и целеустремленность. До твоего появления, Люк, я была принцессой с Альдераана, которую снабдили важной информацией. И я делала столько, сколько от меня требовалось. Может, чуть-чуть больше, да простит меня за это Мон. А ты делал столько, будто должен был всем: и мне, и отцу, и Хану, и Повстанцам, и джедаям. То, как ты видишь свой путь, то, как знаешь, куда идти… Лея моргает, пытаясь сформулировать, передать свое восхищение словами — ей очень нужно, чтобы он полностью осознал, что любовь ее не только лишь от связи именем отца, что она любит его за него самого. Вероятно, он то, чем ни один Скайуокер никогда не был; Лея не уверена, но ей кажется, что в ней гораздо больше отцовского, ей кажется, будь в ней больше Силы, ее утянуло бы на дно. Люк предназначен свету, а она нужна для другого. Органа прекрасно понимает, для чего именно, и ему тоже предстоит это уяснить. Пусть за эти девятнадцать лет порознь они разошлись во многом, теперь они обречены понимать друг друга с кристальной ясностью. — Нужно признать, что ты получился талантливее, но давай уже решим, что даже тебе не сделать из меня джедая, — брат хохочет в ответ, будто сам хотел сказать то же самое, но не мог подобрать слов. — Ты используешь Силу всю жизнь, — отвечает он, и Лея удивленно поворачивает голову в его сторону. — Просто неосознанно. — По-моему, я догадываюсь… Мне кажется, я уже давно умею делать все, что должна, — пусть все достанется ему, благословение и благодать, ей не жалко. Ей достаточно того, на что Сила уже давно ее обрекла: чувствовать Люка, его боль, его мысли, слышать его голос сквозь расстояния, приходить на помощь. Сила не самоцель, она даже не важна ей в своей самостоятельности. — Может быть для тебя это ничтожно мало, может, ты способен развернуть планеты на оси, но мне не важно, сколько камней я подниму, не хочу даже стараться, если сделаю это одна. Высокие колосья позади нее шуршат, расступаясь, приминаются, и Лея слегка выгибается спину, чтобы взглянуть снизу на возвышающегося в изголовье брата. Он выглядит пораженным и совершенно растроганным — он выглядит так, будто и не догадывался, предположить не мог. Наверное, ему казалось, что он любит сильнее — всем так кажется. Лея с укором качает головой и протягивает ему раскрытую ладонь, он принимает ее с благодарностью и нежностью, но без прежнего благоговения, будто впервые видит человека, а не образ. Ее устраивает. — То, что есть — бесконечно много, — его глаза чище и ярче ровного, безоблачного неба. — Ты моя Сила, Люк.

— 9 -

Люк просыпается посреди ночи, будто пробужденный от искусственного сна: вскидывает руки, неуклюже сбрасывая голову перепуганной Леи с плеча, и неловко обрушивается с невысокой лежанки на твердый и холодный пол. Лея, встревоженная таким подъемом, окончательно разбуженная наделанным шумом, свесившись с кровати выжидательно глядит на Люка, пока он пытается восстановить дыхание, и во мраке дотлевающих углей глаза ее кажутся двумя пылающими сверхновыми. Она не то чтобы укоряет, но Скайуокеру стыдно за этот совсем детский испуг. Люку снился отец. Не Энакин Скайуокер, а другой — по правую руку от Императора. Люку снился Оби-Ван, незлобиво-остроумный. Но больше того ему снились прошлые слова. «Похорони свои чувства глубоко внутри», — сказал ему Кеноби на Дагобе. Он смотрел на него, юного и неопытного, внимательным взглядом старого джедая, и видел насквозь. Он имел в виду вовсе не радость от сделанного открытия — может, он тогда уже знал, что радости приобретенное знание Люку не принесет, только мучения. Люк слышал в этом предупреждении лишь мудрый совет обезопасить Лею от Императора. Но теперь Люк действительно прислушался и понял, что Бен хотел ему сказать. Дарт Сидиус не был ей угрозой — попытаться уберечь Лею стоило от него самого. И может, Оби-Ван, растаскивая орущих и бьющихся в судорогах искусственного одиночества младенцев по разным частям галактики, всегда об этом знал. Как и то, почему обыкновенная голограмма заставит однажды Скайоукера променять летную имперскую академию и дядюшкину ферму на чужие сражения. «Ты боишься за друзей. Твои чувства к ним сильны. Особенно… к сестре. Они предали и ее тоже», — под шлемом было не понять, но Люку казалось, что Дарт Вейдер улыбнулся. Улыбнулся так, будто желал для нее такой же судьбы, какую проживал сам; судьбы во тьме, в служении, в одиночестве. Люк не удержался тогда от желания занести меч, не удержался бы и теперь: весь тот гнев, что он обрушил на отца, посмевшего покуситься на светлую душу Леи, бурлил в нем до сих пор. Только Вейдер был больше в этом не виноват: однажды он пытался заманить сына во тьму, но с тех пор прошло достаточно времени, чтобы Люк осознал — теперь лишь он сам способен столкнуть себя в эту бездну. В дуэли с Вейдером любовь к Лее, переросшая из страха потерять ее в яростную ненависть ко всему, что могло ей угрожать, чуть ни стоила ему себя. Люк думал, что сдержится, думал, что спокойствие ему не откажет, думал, что Сила пребудет и направит, но хватило лишь имени, чтобы галактика внутри погибла, разлетевшись снопами искр, и свернулась в одну ненасытную черную дыру на радость Императору. И это то, что не дает ему покоя до сих пор — та единственная причина ее отпустить. Не стыд, он принял его, не совестливость, он уверился ее поддержкой, не долг, он должен ей больше всех, — страх. Страх потерять Лею стоит Люку так дорого: он стоит ему того выбора на Дагобе, когда Йода предупреждает, что ему нельзя улетать сейчас, не закончив обучения; он практически стоит ему себя, когда джедай в иступленном гневе поднимает меч на своего отца. И даже теперь война не прекращается. Чем отчетливее и привычнее делаются трепетные касания к ее теплой, нежной коже, тем явственнее Скайуокер чувствует, как нависает над пропастью без страховки, без поддержки Силы: сколько еще раз любовь к Лее будет определять его путь? Он знает ответ: бесконечно много. Ведь Люк всегда будет выбирать ее; ее безопасность, ее благополучие, ее страсть — не галактику, не заветы и не мудрость. Может, такой путь тоже должен существовать, может даже, в одной из вселенных Люк и Лея были рождены для счастья, но он как никогда отчетливо понимает, сидя на полу незамысловатой хижины — не в этой. Он, ребенок двух татуинских солнц, слишком долго ориентировался по обманчивым теням, чтобы так легко заплутать теперь в негустом сумраке. Пусть ее любовь стоит больше его целой жизни, позволить ей определить себя Люк не может. Не так это просто в конце концов: сложить весь мир на алтарь собственного счастья. — Люк, — встревоженный голос Леи доносится через вакуум мыслей, и теплая рука требовательно сжимает его плечо. Хватка у принцессы в такие моменты совсем не нежная — боевая закалка. Удивительно, как это он до сих пор не схлопотал оплеуху. — Что случилось? — Он смаргивает, касается ее пальцев и улыбается, на сколько хватает губ. Ясность успокаивает и вдохновляет, и Люку хочется поделиться этим ощущением — все метания отступают перед решением верным и правильным не для кого-то, а лишь только по своим уверениям. — Мне снилась тьма, — отвечает он честно, и Лея неодобрительно дергается, будто чувствует, как много значит этот сон. — Я не боюсь ее в других, но в себе она пугает меня. Она пугает каждого, наверное. Всматриваться страшно. — Он поднимается с пола и возвращается на свое прежнее место, Лея пытается потесниться, упирается в стену — эта постель слишком мала для двоих, даже если они могут быть одним. Принцесса встревоженно вглядывается в лицо брата, и Люк видит, как от его спокойных интонаций и ей делается легче; она выцепливает что-то в глубине его глаз и со странной гордостью гладит его по волосам. — Ты справился с ней, — больше констатирует, чем спрашивает Лея. Скайуокеру льстит ее уверенность; Скайуокеру немного грустно от ее уверенности: будь он в ее глазах чуть менее непогрешим, может, и сам себе бы дал поблажку. — Я работаю над этим, — ухмыляется Люк и получает едва ощутимый подзатыльник. Когда несколько минут спустя он беспечно засыпает, ему снится возвышающийся рассвет.