Я это ты

* * * Раньше Гарри не особенно задумывался о времени. Что знают об этой загадочной субстанции дети? Они просто живут. В детстве хороший летний день тянется бесконечно долго и наполнен чудесами. И плохой, холодный и дождливый, тоже практически не имеет конца. В детстве тебе кажется, что ты — счастливый обладатель всего времени мира, а старость — лишь глупая сказка, придуманная взрослыми. Хочется никогда не взрослеть. И вместе с тем – повзрослеть как можно скорее. Ведь взрослые могут все! Слопать сколько угодно мороженого. И отказаться от супа на обед. Не ложиться спать хоть до утра. Дружить с теми, с кем пожелают. Колдовать, не спрашивая разрешения у Министерства магии. И летать по небу — хоть на метле, хоть на фестрале, хоть вовсе без ничего — как тот же профессор Снейп. Но странное дело: взрослея, ты вдруг замечаешь, что время движется все быстрее и быстрее. А иногда парадоксальным образом замирает. Что дни, оставшиеся до экзамена, проносятся почти мгновенно, а часы, проведенные на Предсказаниях у Сибиллы Трелони, равняются по своей протяженности нескольким десяткам лет. Время то мучительно тянется, то несется, словно Хогвартс-экспресс по серебряным рельсам. В Азкабане, кстати, времени попросту нет. Гарри сумел испытать это на собственной шкуре. Должно быть, наряду с лучшими воспоминаниями и счастливыми эмоциями, оно входит в рацион тамошних дементоров. В доме Северуса Снейпа Гарри впервые ощутил, что спокойно плывет во временном потоке, не стремясь вперед и не зависая надолго в каком-то тоскливом миге. Все тут происходило правильно и удивительно гармонично. Время текло в его венах вместо крови и баюкало в своих ладонях, точно ласковое море. Каждый, даже самый обыденный день был исполнен глубокого смысла и казался прожитым не зря. И вместе с тем не покидало, пускай и совершенно иллюзорное, чувство, будто их с Северусом ожидает абсолютная и радостная бесконечность. Не хватает только сияющего титула «Властелины времени» — словно в боевике про супергероев. И этот во всех отношениях внезапный и ничем не подкрепленный в реальности оптимизм был странен ему самому. Как и тот факт, что буквально в один день Северус Снейп превратился просто в Северуса. Так не бывает. Это слишком похоже на сон. Сегодня Гарри готов отдать все на свете, лишь бы это был сон. Кошмар, от которого можно проснуться могучим усилием воли. Пойти на кухню, попить противной водички из-под крана. Может быть, даже засунуть под ледяную струю всю голову, чтобы вымыть из нее предрассветную муть. Но он знает: ничего не получится. Поэтому располагается прямо на ковре в гостиной — там, возле дивана, где еще совсем недавно сидел, опираясь о худые колени Снейпа и всей спиной ощущая исходящее от них тепло. Имеет, кстати, полное право сесть и на сам диван, но ему не хочется. Не хочется чувствовать себя глупым и наглым щенком, в отсутствие хозяина попытавшимся занять его место. Если Снейп вернется, то… они поделят диван на двоих. Не «если»! Когда. Когда он вернется. Времени нет. Время умерло. И дементоры Азкабана кружат вокруг дома в Тупике Прядильщика, наводя ужас на свернувшегося от холода в клубок на ковре мальчишку. «Нужно быть храбрым», — говорит себе Гарри, утыкаясь носом в мягкий ворс ковра, выбранного когда-то Нарциссой Малфой. «Нужно быть сильным», — добавляет он и стискивает в ладони волшебную палочку, сделанную то ли из белого дерева, то ли из кости магического животного. Разве такие бывают? Олливандер давно погиб. Не спросить. «Авроры появятся в доме через три минуты…» Три минуты — это довольно много. «Но лучше бы ты вернулся… Северус!» Гарри думал, что в Азкабане его отучили ждать: ждать завтрашнего дня, благоприятного исхода — хоть чего-нибудь. Там не получалось ждать даже смерти. Пустота. Но сегодня он ждет так, что кажется: от интенсивности ожидания вот-вот надорвется сердце и лопнут все жилы, сколько их ни есть в его скрученном отчаянием в тугой комок организме. И все-таки он пропускает момент, когда Снейп возникает в гостиной. Живой. К тому же на своих собственных ногах. — Живой! — кричит Гарри. Ему представляется, что кричит. Пересохшее от переживаний горло издает какой-то мутный хрип. Но Снейп понимает. И отзывается спокойным каркающим голосом (слаще которого, как думает сейчас Гарри, не бывает ничего в мире): — Живой. Почти, — и тут же валится без сознания на руки успевшему подскочить Поттеру. Рядом мечется Потти, чьи эльфийские круглые глаза в этот миг напоминают фары старенького «фордика» мистера Уизли: похоже, от волнения они стали в несколько раз больше и горят сами собой. — Потти поможет хозяину! Гарри плевать на эльфа. Никакая сила на свете не заставит его теперь выпустить из рук своего… Северуса. — Нет. Я сам. Страхуй на всякий случай. Потти жалобно морщится, а потом внезапно щелкает пальцами, и Гарри кажется, что мир уплывает у него из-под ног. — Потти! — вопит он, осознав, что стоит в самом центре снейповской спальни. — Потти подстраховал, — невозмутимо докладывает эльф. Спорить и качать права некогда, поэтому Гарри осторожно опускает свою ношу на кровать. (Слава Мерлину, что не роняет, словно мешок! Руки дрожат от напряжения. Д-да… Хорош бы он был… на лестнице. Нужно высказать своенравному эльфу… благодарность, что ли?) — Потти! Что с хозяином? Он победил? — Хозяин победил… — шепчет Потти и изо всех сил дергает себя за смешные лопоухие уши. — У хозяина почти не осталось магии! Хозяин… Интересно, эльфы умеют плакать? Гарри срывается с места, на ходу крикнув: — Присмотри за ним! Не может такого быть, чтобы хитрый змей Снейп предусмотрительно не сварил чего-нибудь на случай подобного исхода! Судя по всему, внезапный визит господина Министра вовсе не был для него столь уж внезапным! Пробормотав: «Ну же, Северус, не подведи!» — Гарри врывается в лабораторию. Тут же по стенам начинает метаться свет зачарованных на движение факелов. Снейп не подвел. На идеально чистой поверхности рабочего стола обнаруживается пергамент, озаглавленный: «Для Поттера. Если я все же вернусь», — с подробнейшими инструкциями. И легкий ларец какого-то светлого полированного дерева, наполненный разнообразными пузырьками. Ухватив свои сокровища, Гарри несется наверх. От слишком стремительного по его нынешним меркам полета по довольно крутой лестнице колет в боку и резко сбивается дыхание — но это такие пустяки! Главное — успеть! Он успевает. Переодетый стараниями Потти в ночную рубашку Снейп лежит в разобранной постели, где еще совсем недавно обитал сам Гарри, и — хвала тебе, Мерлин всемогущий! — дышит. «А остальное мы поправим», — убеждает себя Гарри, сосредоточенно отсчитывая капли из первого флакона в поданный эльфом стакан с водой. Он где-то слышал, что находящимся без сознания больным магглы вводят лекарство при помощи иглы — прямо в вену. Или через трубочку — в рот. У Гарри нет ни того, ни другого. Придется попотеть! «Ну же, Северус! — он пытается просунуть между зубами кончик чайной ложки. Ничего не выходит. Мордред! — Ну почему ты такой упрямый? Ладно, попробуем иначе». Великий лекарь — Гарри Поттер! Губы у Северуса горчат. Они сухие и жесткие. И чересчур холодные. Жутковатое впечатление — будто целуешь труп. Гарри запрещает себе думать в подобном направлении. Поцелуй — это не прихоть и не похоть — просто медицинская процедура. «Ну же! Ответь мне!» А если провести по губам языком? У Гарри не очень большой опыт в поцелуях. «Северус, ответь мне! Северус!» И Северус отвечает. Ну… как «отвечает»… Вздыхает. Чуть-чуть приоткрывает рот. Касается губ Гарри своим языком. «Мерлин!» Ничего себе — «медицинская процедура»!!! Гарри подскакивает так, что практически падает с постели. Еле слышный шепот: — Что, Поттер, решили воспользоваться моим беспомощным состоянием? Язва! — Это… — («просто медицинские процедуры»), — это было весьма познавательно… сэр. Спящая красавица, эх ты ж! А вот теперь — подходящее время поить очнувшегося (вроде бы) больного зельем. Снейп еще слишком слаб, чтобы самостоятельно приподняться, поэтому Гарри одной рукой поддерживает его затылок (тяжелый!), а другой — подносит к губам стакан. («Что будет, если я его поцелую уже без всяких там… целей? Это окажется так же познавательно?») Ему сразу же становится стыдно за свои фривольные мысли. В конце концов, Снейп только что едва не умер. И не факт, что не умрет в самом ближайшем будущем. (Срочно проигнорировать отчего-то навернувшуюся на глаза влагу! Спасибо очкам — со стороны позорной слабости попросту не видно.) Ах да! Снейпу явно сейчас не до сошедшего с ума Поттера. — Благодарю, — зачем-то говорит Снейп, глотая горькое (наверняка!) зелье. — Не за что, — отвечает он. Да здравствует всеобщая вежливость! Судя по написанному в пергаменте, до приема следующего зелья должно пройти не меньше часа. Гарри не знает, чем ему заняться в течение этого часа. Уходить, оставив Снейпа одного — невыносимо страшно. Сидеть и тупо пялиться на бледный острый профиль — чересчур навязчиво. — Я, пожалуй, посплю… — отрешенно бормочет Снейп, опуская ресницы и плечом подбивая повыше под голову край подушки. — Разбудите, когда… Однако… не столь… радикально… Гарри спускается вниз, дабы отыскать на книжных полках Снейпа что-нибудь «для легкого чтения». (Как всегда при виде книг, некстати вспоминается Гермиона. Бедная Гермиона, лишившаяся возможности колдовать! А ведь «восхитительные движения волшебной палочки» давались ей без всякого труда!) Поскольку круг чтения у Гарри в последние месяцы достаточно специфический («Книги о зельеварении и о политике — ваш идеальный выбор!»), сегодня он останавливается на довольно приличном томе вызывающе-маггловского вида. Никколо Макиавелли «Государь». Значит, все-таки политика. Главное, не заснуть и не проспать момент приема лекарств. Не заснуть удается разве что чудом. Когда стрелка на часах подползает к восьми, Гарри уже готов плюнуть на все и элементарно прилечь под бочок к Снейпу. Неизвестно, возрадуется ли подобному соседству Снейп, но даже его гневные тирады предпочтительнее, чем мерные старинные пассажи Макиавелли. Гарри в уме делает себе пометку: немного позже попросить Снейпа помочь разобраться в этом «легком чтении». Теперь, когда чуть слышное дыхание объекта его наблюдений явно выровнялось, а бледные впалые щеки уже не отливают устрашающей синевой, появилась надежда, что все как-нибудь обойдется. Если один полусонный дурень не забудет вовремя давать лекарства. Будить Снейпа не хочется, но дело есть дело. В этот раз обходится без поцелуев — и Гарри это совсем не радует. Он не пытается анализировать странности собственного поведения. Всего лишь мысленно констатирует: «Мне нравится Снейп. Нет. Не так! Мне нравится мужчина. М-да… Это повод для того, чтобы впасть в депрессию?» Он пожимает плечами. Глупости какие! После Азкабана мир словно перевернулся вверх ногами и замер в этом крайне неудобном положении. В нем осталась одна постоянная — желание жить. Прочее же… Поттера спас Снейп. Снейп — вовсе не такой мудак, каким казался в школе. (Но это Гарри понял еще до того, как…) Драко вдруг стал по-настоящему страшным, а Люциус Малфой — Министром магии. Сам Гарри спит в постели Снейпа. Правда, без Снейпа. («Пока», — добавляет он оптимистично.) И читает «Государя» за авторством некоего Макиавелли. И носит полупрозрачные шаровары гаремного раба. А Снейп дерется из-за него на магической дуэли с Малфоем-младшим. Что еще? У Гарри встало на Снейпа? Пфе! Спасибо еще, что вообще встало! Мог бы и вовсе подохнуть евнухом. Азкабан способствует. Это ненормально?.. «Поговорим о нормальности, господа?» Выпив зелье, Снейп снова проваливается в сон. Гарри вспоминает воркование тети Петунии над заболевшим Дадликом: «Сон — лучшее лекарство!» Что у нас со следующим приемом? Спустя три часа? А-а-а! Как бы ему нынче пригодились Будильные чары! Стоп. А Потти на что? Гарри озадачивает домового эльфа наказом разбудить их ровно через три часа. (Как эльфы определяются со временем? Хотя… Не его это дело!) И заваливается спать, слегка потеснив Снейпа. Не настолько он сейчас благороден, чтобы убраться на диван. И не настолько уверен, что Снейпа можно уже оставить одного. Приличия? Какая ерунда! На одеяло, не раздеваясь… Всего лишь на минуточку… Вот так… Он просыпается сам, не дождавшись сигнала побудки от верного Потти, от странного ощущения: его обнимает за плечи чья-то рука. Чья-то? Окстись, Поттер! Чья она может быть? Гарри делает несколько осторожных вдохов-выдохов, чтобы прийти в себя: Снейп добровольно обнимает его. Ну и что, что во сне? Гарри прислушивается к себе: внутри него, где-то в самой глухой сердцевине, пляшет теплый солнечный зайчик. — Хозяин Гарри просил разбудить! — возникшего рядом с кроватью звонкоголосого Потти хочется прихлопнуть ладонью, точно маггловский будильник. — Тс-с-с! — шипит на него Гарри, но уже поздно: Снейп проснулся — и, кажется, тоже пытается осмыслить происходящее. Успешно. Во всяком случае, его рука торопливо исчезает с груди Гарри, а сам он немного сдвигается к краю постели под своим одеялом. Слишком близко для тебя, да, Северус? Гарри ничего такого не спрашивает — он сама тактичность. Просто как ни в чем не бывало приветствует своего столь явно выздоравливающего господина: — С добрым утром, сэр! — И вам! — хмуро и хрипло откликается Снейп. «Словно и не было сегодняшней ночи…» — грустно думает Гарри. Снейп пьет очередное зелье, привычно морщится, пробует сесть. При помощи Гарри ему это даже удается. — Мне нужно пообщаться с моим эльфом, Поттер. Наедине. Гарри хмыкает: — Я слышал, маггловский философ Вольтер в таких случаях говорил: «Мне требуется пообщаться с Мировым Разумом!» (Хорошая цитата из запасов Гермионы никогда не будет лишней в приличном обществе!) — Не знал, что вы столь эрудированы, Поттер! — О! Я еще удивлю вас, сэр! — ухмыляется Гарри и покидает комнату. Со Снейпа станется начать демонстрировать ему чудеса самоконтроля и самостоятельности — встанет и потащится в уборную. Ну его! Лучше уж пусть воспользуется помощью Потти. Дав Снейпу вполне достаточно времени, чтобы пообщаться и с Потти, и с Мировым Разумом, Гарри возвращается в спальню, чтобы обнаружить, что больной уснул. Очередной прием зелья… через пять часов. Где, интересно, в этом графике хоть какая-то логика? Гарри спускается на кухню, завтракает под умиленные вздохи домового эльфа. Строгим голосом велит к следующему пробуждению Снейпа приготовить что-нибудь сытное и легкое. Потом спохватывается: — А почему ты назвал меня «хозяин Гарри»? Какой я тебе хозяин? Потти непонимающе таращит глаза-блюдца. — Хозяин Северус сказал, что теперь вы — тоже хозяин. Что вас нужно слушаться, как… как… — Как кого? — у Гарри отчего-то перехватывает горло. — Как его самого. — Когда он это сказал? — Когда принес вас в дом. Значит, в тот самый первый день, когда Гарри столь неблагодарно облевал его ковер… Северус… Мир, определенно, сошел с ума, но, кажется, Гарри вовсе не против. * * * Три дня Гарри честно играет роль строгого и ответственного колдомедика при Снейпе: дает тому зелья точно по расписанию, настаивает на постельном режиме, следит за питанием. Разделяет с ним постель под благовидным предлогом необходимости круглосуточного наблюдения. Три дня Снейп делает вид, что такой расклад — в порядке вещей. На четвертый утром непреклонно встает с кровати и — как был, в одной ночной рубашке — отправляется умываться в ванную. Гарри задумчиво смотрит ему вслед. — Поднимайтесь, Поттер! Мы и так непозволительно выбились из графика! «Из какого графика?» — хочет спросить Гарри, но только покорно кивает головой, поправляет на пузе пижамную куртку и ползет в ванную. Все вопросы — после завтрака. Зрелище определенно живого и даже привычно командующего Снейпа страшно греет его сердце. С чего бы вдруг? Просто так. Гарри Поттер — хороший раб. («Вы тоже — хозяин», — вспоминает он и улыбается.) И когда зубы чистит — улыбается. И когда завтракает, сидя за одним столом с мрачным и решительным Снейпом. И в лаборатории, где Снейп отчитывает его, словно нашкодившего первокурсника, за разгром, якобы учиненный при поиске лекарств. И какой там разгром! Всего-навсего торопился — вот и смахнул по дороге со стеллажей несколько флаконов с зельями. А не надо было ставить их на самый край! Ну а потом Гарри перестает улыбаться и просит: — Расскажи. И Северус рассказывает. Рассказ выходит коротким и совершенно неэффектным. Он больше похож на перечень разнообразных вредоносных заклятий. «А тут мистер Малфой ударил по мне Экспульсо. На что я ответил Орбисом». Причем выглядит это сухое перечисление довольно скучно и уж абсолютно неромантично. (Не то что звенящие шпаги или хищные щелчки взводимых пистолетных курков.) Правда, пару раз у Гарри натурально замирает сердце, когда он старается представить мощь направленной на Снейпа магии. На Снейпа, у которого с некоторых пор с этой окаянной магией — сплошные проблемы. Снейп, разумеется, отлично видит, что Гарри напрягается, и пробует разрядить обстановку: «А затем я заставил Драко немного поплясать». Гарри усмехается, расшифровав скрытый смысл: «Экономил силы, использовал достаточно безобидную Таранталлегру». Пляшущий Малфой — это, должно быть, забавно. «А он?» «А он вспомнил Серпенсортию». А это, кстати, уже совсем не забавно. Снейп машинально потирает шрамы на шее. Змеи с определенного времени, похоже, его персональный кошмар. «А вы?» — А я от ужаса шарахнул Сектумсемпрой. Гарри цепенеет. Сектумсемпра — уже его персональный кошмар. И истекающий кровью Малфой на полу туалета. — И? — Он не смог увернуться, — с тайным самодовольством: — Я все-таки быстрее. — А Люциус? Он превосходно помнит слова Малфоя-старшего перед тем, как тот шагнул в камин за собственным единственным отпрыском. Снейп стискивает ладонями лицо. Не так-то просто дались ему эти воспоминания! Не зря он, прежде чем предаться им, затащил Гарри в свое драконье логово, в свою темную нору, личную пещеру, в святая святых — лабораторию. Туда, где подсознательно чувствует себя наиболее защищенным. — А Люциус получил от меня соответствующие зелья и мази, а также подробный пергамент об их использовании. С его сыном все будет в порядке… — ехидный взгляд на Поттера: — Драко не привыкать. Для Гарри наконец становится понятно послание, принесенное пару дней назад роскошной черной совой: «Претензий не имею». Гаденыш опять выкарабкался. Может, передать ему почетный титул «Мальчика-который-выжил»? — То есть ты заранее знал, что используешь Сектумсемпру, раз запасся зельями, да еще и пергамент настрочил? Скромно: — Я надеялся, что мне дадут повод. Предусмотрительный! — И… что теперь? Вы… Ты не умрешь? — Гарри осторожно накрывает своей ладонью руку Снейпа, лежащую на столе, пытаясь согреть ее своим теплом. Чего-чего, а тепла у Гарри нынче хватает. Особенно, когда он думает о Северусе. — А теперь мы еще повоюем, Поттер! У меня на тебя грандиозные планы! По позвоночнику прокатывается томная волна жара. — Планы, сэр? — Конечно! Для начала расскажи-ка мне, что ты понял из бессмертного труда сеньора Макиавелли. * * * Снейп играет с Гарри в кошки-мышки. Играет от души, то подпуская близко-близко, то отталкивая, но ни разу не приближаясь к той странной черте, которую они стремительно переступили в ночь магической дуэли. От обсуждения «Государя» они переходят к запискам Геллерта Гриндевальда «О превосходстве». А Гарри и не знал, что в период своего довольно долгого тюремного заточения Гриндевальд успел накропать чрезвычайно солидный том политических мемуаров! Оказывается, успел. — Меня сейчас стошнит, — честно сообщает Гарри, когда Снейп спрашивает его мнение после прочтения первой главы. — Отлично, — отзывается Снейп. — Принести тазик? Дальше идет легче. Похоже, барьер политической брезгливости им преодолен. Кстати, почему-то тот же чертовски непростой Макиавелли подобной острой реакции не вызывал. Смягчающая аура прошедших веков? А ведь некоторые мысли, по правде говоря, вполне совпадают. — Ничего, — усмехается Снейп, помешивая какие-то свои очередные загадочные зелья. — Я вам, Поттер, еще одну интересную книжечку из маггловской литературы времен Гриндевальда подкину. Вот где подлинные литературные красоты! — А как называется? — любопытствует Гарри, уже отчетливо понимая, что ничего хорошего его не ждет. — «Моя борьба». Гарри читает. Для «легкого чтения» у него — Гриндевальд и герр Гитлер. О да! Трепещите, магглы и грязнокровки! Для «тяжелого» — «Основы зельеварения» и пара-тройка аналогичных книг. Приходится вспоминать школу. А попробуй не вспомни, когда сам профессор Снейп занудно висит у тебя над душой! Индивидуальные занятия со Снейпом — кошмар всех его хогвартских лет. Гарри читает и варит. И у него вроде даже начинает получаться. Во всяком случае, Снейп не каждый раз честит его «идиотом» и «бездарностью», а иногда почти ласково величает «посредственностью». Почему-то создается впечатление, что это — комплимент. Такой поворот событий, по идее, должен радовать. Однако не радует. Внутри Гарри копится тугая, упругая злость. Ночами ему снятся горячие, бесстыжие сны. А вечерами все чаще преследует нелепое желание: достать с полки полупрозрачные (и однозначно шлюшистые) рабские шаровары и продефилировать в них перед пытающимся заснуть на вычурном диване Снейпом. Кстати! У Гарри теперь есть своя собственная полка в снейповском шкафу. А что! Завел себе раба — выдели ему полку. Гарри держится до последнего. На ладонях скоро появятся кровавые мозоли. Словно после абсолютного бесчувствия и мертвенного холода Азкабана в кровь вбрызнули щедрую порцию Возбуждающего зелья. Гарри не уверен, что в магическом мире водится подобная гадость, но когда-то давно, еще в Хоге, мальчишки шептались перед сном в спальне о том, что «выпил пару капель — и всю ночь можешь… того… без перерыва». Он уже даже и не думает: хорошо ли, плохо ли, что объектом его сексуальных фантазий стал Снейп. Если вся оставшаяся жизнь сосредоточена в этом доме и связана с этим человеком, то без разницы — какого он пола. Не о Потти же мечтать долгими ночами? Вот уж где настоящее извращение! Кроме того, Гарри отлично отдает себе отчет, что с некоторых пор его мнение о Северусе Снейпе кардинально изменилось. Так странно было по первости увидеть в нем не воплощенное зло и не памятник жертвенному героизму — а просто живого человека. С целыми стаями неуловимых мозгошмыгов под черепной коробкой, со стальным несгибаемым стержнем где-то в районе позвоночника (кстати, Гарри не отказался бы проверить его несгибаемость в определенной ситуации или… хм… позиции) и пылающим углем в районе сердца. Снейп с его утекающей безвозвратно магией. Снейп с его горячими сильными пальцами и впалыми щеками. С чуткими крыльями носа и тяжелыми веками. С прекрасным хриплым голосом. (Звучащим ужасно, по правде сказать, но… все равно — прекрасным! Парадокс?) С уроками варки зелий, которыми Снейп зачем-то пичкает своего нерадивого раба, и разговорами о политике, до коих он внезапно оказался невероятно охоч. Гарри бы с удовольствием поговорил с ним о… поэзии. И ничего, что сам Поттер в этой теме — ни бум-бум! Зато стихи в исполнении Снейпа должны быть не менее увлекательными, чем политические трактаты. А еще со Снейпом хорошо молчать. Сидеть вечером в обставленной госпожой Малфой изящной гостиной на палевом ковре, прижиматься лопатками к острым коленям, слушать, как шуршат страницы над головой, притворяться, будто тоже читаешь — и понимать, что счастлив. Вот сейчас, в этот самый миг, когда последнее вечернее солнце кладет свои косые лучи возле камина, а Потти еще не явился звать на ужин. В подобные минуты Гарри почему-то особенно пронзительно ощущает, как мало у них с Северусом, в сущности, времени. И вот однажды с языка закономерно срывается: — Ты меня совсем не хочешь? — Что? («Поттер, вы с ума сошли!») — Я еще пока живой, Северус, слышишь? Гарри смотрит на мягкий ворс ковра, водит по нему ладонью. А смотреть надо в глаза — непроницаемые, темные глаза. Но как это сделать? Лучше ковер. Он ближе и понятнее. И совершенно не страшный. — Я еще пока тоже живой, Поттер. Ты играешь с огнем. — Я не играю. Он решительно сдергивает с носа очки, кидает их на пол (хорошо бы не наступить, но… плевать в конечном итоге!), тянет вверх футболку. Остается надеяться, что Северус Снейп без ума от тощих задохликов с ярко выраженной постазкабанской бледностью. Футболку осторожно возвращают на место. Стало быть, не без ума. И вообще, Северус Снейп — натурал. Он любил твою маму, Поттер. Он... Эй! А вот пальцы в волосах — это уже лишнее! Потому что гладят затылок, а мурашки разбегаются по всему телу. Особенно… Вниз, вниз. Гарри тихонько стонет сквозь зубы. И, забыв обо всем на свете, трется о ласкающую руку. Совсем лишнее. Совсем. — Какой же ты, Поттер… Что? Урод? Больной? Извращенец? Испорченный мальчишка? Уже давно не мальчишка. Мальчишка умер в Азкабане. Нет, еще раньше: там, в зале заседаний Визенгамота, когда прозвучало бесстрастное: «Виновен». И теперь… Знаешь, Северус… Теперь все равно. Лишь бы ты… Из томительно-сладких раздумий вырывает властный голос: — В койку! Быстро. Гарри взвивается с пола, разумеется, наступает на очки, слышит острый хруст, кажется, даже чувствует боль в босой стопе. (Не ходить же по такому роскошному ковру в обуви?) Но ему плевать! Он уже наверху, в спальне, и избавляется от дурацких тряпок, бормоча про себя, словно чокнутый буддист, свою заветную мантру: «Только бы не передумал! Только бы не передумал!» А может, и не про себя, потому что в ухо выдыхают горячее: — Я не передумаю, Поттер, и не надейтесь. От этого внезапного и почему-то вызывающе интимного шепота мгновенно встает все, что способно стоять, а сам Гарри чуть не рассыпается в пепел прямо так: балансируя на одной ноге, с наполовину стянутой штаниной. Удерживает исключительно понимание: он хочет большего. Кто его знает, этого Северуса Снейпа! Вдруг второго шанса просто не будет? И третьего? И… Уже через несколько торопливых ударов сердца он обнаруживает себя в постели: раскинувшимся, точно морская звезда, бесстыдно-голым, с мучительно пламенеющими кончиками ушей и почти в кровь искусанным ртом под пристальным, изучающим взглядом нависшего сверху Снейпа. Совершенно голого Снейпа. С-северуса?.. — Поттер… — неожиданно нежно. — У тебя был кто-нибудь? Мужчина? — Когда? — улыбается Гарри непослушными губами. — У меня и девушки-то не было. Сначала — война. Потом… — Да, — кивает Снейп, — в Азкабане лишь дементоры с поцелуями. Ну ничего, мы это исправим. Гарри думает, что к быстрому траху он морально готов, а вот к долгим поцелуям — нет. Снейп жесткий, а губы у него — мягкие. И они вовсе не тонкие и холодные, а теплые и ласковые, словно у какого-нибудь… пегаса. Не то чтобы Гарри часто целовали пегасы. — М-м-м… Зачем вы это? — Поттер! Молчать! — улыбается, гад! Гарри чувствует эту улыбку губами. — Не мешайте процессу. Не нарушайте технологию. «Технологию!» Была бы у Поттера палочка… И возможность колдовать… Кое-кто сейчас, определенно, схлопотал бы Ступефай. Но палочки нет, как и магии, а проклятые губы отлично знают свое дело. Разве не шептались в школе, что «Снейпу никто ни за что не даст»? Где же он так насобачился в поцелуях? Гарри тает, растекается, точно масло на солнцепеке, теряет себя в умелых, сильных руках. Руки Снейпа — это что-то! Гарри больше никогда не сможет смотреть спокойно, как тот подготавливает ингредиенты для своих зелий. Гарри сам нынче похож на один из этих ингредиентов: его гладят, мнут, пробуют на зуб (Под левым соском наверняка останется след от острых зубов. Это то, что именуется «засосы»?), лижут. И пальцы… пальцы! Они везде: на лице, за ухом, во впадинах ключиц, вдоль ребер, в ямке пупка, щекотно — по животу (Гарри глупо хихикает), между широко разведенных ног, даже… там. И это вовсе не романтично, к слову сказать! Задница дана человеку абсолютно для другого! Кажется, он опять брякнул вслух, потому что Снейп снова улыбается ему в рот своими узкими (или нет?) губами. — Не стоит цепляться за предрассудки, Поттер! Очень странно, когда человек, чьи тонкие пальцы орудуют у тебя… хм… в заднем проходе… (Оу! Сделай так еще!!!) зовет тебя «Поттер». Вроде бы интимнее уже некуда. Ох. Есть куда. Снейп аккуратно (методично? технично?) раздвигает его колени, что-то бормочет, взмахнув палочкой (внутри становится… мокро), приближается совсем вплотную, наваливается… Нет! Пожалуйста, нет! — Тс-с-с… мой хороший… тише… Губы ласкают, нежат, уговаривают… Не называют Поттером. Если бы не то, что отчаянно распирает сзади, Гарри бы почувствовал себя вполне счастливым. Но… — Я тебя ненавижу! — выдыхает он, резко подаваясь навстречу: навстречу боли, навстречу тому, от чего жарко и заполошно колотится сердце. Боль — это не страшно. Это можно перетерпеть. — Знаю, — Снейп цедит это сквозь сцепленные зубы, словно не только Поттер здесь испытывает боль. — Я… тебя… ненавижу… — Знаю. Снейп внутри. И он двигается. Сначала медленно, аккуратно. (Боль, кажется, отступает, уступая место… чему?) Ах-х!.. Потом быстрее. Быстрее-быстрее-быстрее-быстрее… — Я… тебя… Ах-х-х!.. Он бы удержался, когда бы не рука. Не властные, уверенные пальцы, в самый ответственный момент сжавшие именно так, как надо, прошедшиеся несколько раз по всей длине. Сильнее, сильнее… сильнее!!! Гарри выгибается и кричит, как никогда еще не кричал — даже там, в Азкабане, от ужаса перед проклятыми дементорами. (А он кричал. Чего уж!) Может быть, потому, что сейчас это вовсе не крик боли. Это крик торжества. Он победил. Они победили. Гарри выгибается дугой, почти встает на лопатки. Над ним зеркально выгибается, откидываясь назад, Снейп. И тоже кричит. Этот скрежещущий ржавый крик откликается в сердце Гарри, точно самая прекрасная музыка мира. Мы победили. И идите вы все на!..