Проклятая

Глава 4 ДУШОЙ И ТЕЛОМ

Пытка — целенаправленное причинение мучений (как физических, так и психических) с целью получения информации либо с целью наказания. В широком смысле пытку считают разновидностью истязаний — любой процедуры, причиняющей человеку мучения и боль, независимо от обстоятельств и целей, независимо от того, заканчивается ли наказание этой процедурой или за ней следует лишение человека жизни.

Да кому нужна эта ваша правда! Кто вас просит «открывать» мне глаза? Я хочу быть слепой, жить в иллюзиях, в обмане, но чувствовать себя счастливой. Я устала от правды. Чем больше правды узнаю, тем мне хуже… Умоляю… не надо больше правды…

Люди много думают, когда им страшно.

Находясь в логове убийцы, понимаешь, насколько высоки ставки. Эти часы изменят тебя навсегда... не могут не изменить. Давление, насилие и его пугающее равнодушие разотрут в порошок хрупкие жизненные позиции. Ты не будешь оригинальной в его глазах, он живет на свете так долго, что, наверное, не видит в своих пешках и толики нового. А ты... ты такая же, как и все, ведь как не стараешься, слезы все равно бегут по твоим бледным щекам предательскими дорожками. Тело сотрясает дрожь, ты, как и любая жертва, разрываешься от желания умолять его, от ненависти, горькой и непривычной, все еще совсем незнакомой тебе. Сделает тебя особенной факт, что ты спрашиваешь себя и его, почему он так жесток с тобой? Нет. Быть может, ты особенна тем, что никогда не подчинишься? Вряд ли. Кажется, это лишь вопрос времени. Секунда здесь длится так долго... Именно таким образом ты медленно сходишь с ума. Нравится, Клаус? Скажи, это действительно так приятно? Пытать меня?

Барабанные перепонки разрываются от жалобных хрипов. Не сразу осознаю, что они принадлежат мне: чужие, незнакомые, должно быть, слишком отчаянные. Cильно закусываю губы, пытаясь не кричать, ведь Клаус ждет от меня именно этого. Судя по всему, желает максимально насладиться ситуацией. Мечтаю о спасительной, обволакивающей темноте. Спрятаться, возможно, даже свихнуться. Сумасшедшую не так легко запугать, во всяком случае. Доминирует боязнь не выдержать того, что он сделает дальше, сдаться, предав остатки своих принципов. Нет ничего хуже, чем подобный финал в моей личной трагедии... Нет ничего хуже, чем потерять себя. Удивительно, что книги о вампирах являются хитом продаж в наши дни, они буквально "обречены" стать бестселлером. Осознаю, насколько это смехотворно. Тянуться к тому, кто убьет тебя, получив при этом удовольствие. Он хуже любого серийного маньяка. Могу описать боль сотней лиричных терминов, возможно, потому, что это одно из сильнейших в мире воздействий. В каждом разумном существе присутствует темная, звериная грань, завуалированная нежностью, теплом, делающим нас человечными. Боюсь представить, что было бы, если бы мы лишились способности чувствовать. Хладнокровные, пустые сердца, жаждущие лишь удовлетворения собственной похоти. Любой ценой. Ловлю себя на мысли, что Клаус может быть таким в моих глазах. Как еще оправдать его поступок в эти невыносимые секунды, я не знаю... Не могу знать, ведь сама никогда бы не сумела пойти на столь ужасные вещи, изощренно и играючи, с его насмешливой небрежностью. Почему так? Можно ли не испытывать сострадания к своей жертве, проделывая с ней подобное? Ответы на эти вопросы буду еще долго пытаться найти в его невероятных глазах, неизменно наталкиваясь на выстроенные им барьеры.

Я была так наивна, когда зарекалась, правда?

Мой брат. Друзья. Дорогие люди. Видит Бог, я пойду на все, лишь бы они не пострадали. Но... как я могу подставить Тайлера Локвуда? Какое имею право? А главное... что же мне делать дальше? Тишина. Кто даст мне совет, если здесь мы один на один с тобой, с чудовищем из моих детских фантазий. Знаю, что не просто так оказалась именно в этом подвале, где все буквально кричит о внутренней тьме, безумии хозяина. Вампир планировал, догадывался, что самоотверженная девчонка бросит ему вызов. Мне хотелось лишь понять, почему именно это приносит ему удовольствие. Почему он практически ненавидит меня. Почему так маниакально желает моих слез. Ведь все могло бы быть иначе. Не обязательно использовать подобные методы, чтобы вытащить из меня информацию, но... он хочет этого сам. Сквозь пелену слез наблюдаю, как Клаус медленно обходит стол, присаживаясь напротив. Все, о чем я способна думать в этот момент: пусть мои близкие не столкнутся с ним лицом к лицу. Пусть не окажутся в одном городе. Умоляю, пусть они никогда не испытают того, что испытываю сейчас я. — Что за взгляд, милая? Ты чем-то недовольна? — с притворным недоумением вопрошает он, самодовольно улыбаясь. "А чего ты ждала? Смертная, семнадцатилетняя девчушка, которая возомнила, что он не будет жесток с тобой... И, как не печально, на это не было ни единой причины". — Не надо. Вы воткнули мне в руку нож, а теперь станете насмехаться? Это так низко, — сдавленно шепчу я, пытаясь найти хоть какое-то подобие жалости в своем собеседнике. Тщетно. Глупо с моей стороны. — Его... надо вытащить... Боже, — дрожащими пальцами здоровой руки обхватив рукоятку, плачу, пытаясь извлечь лезвие из своей плоти. Клаус подается вперед, перехватывая ладонь, нежно сжимая. — Не спеши, моя маленькая, — задумчиво произносит, аккуратно поглаживая запястье. Никогда не думала, что может быть что-то настолько несочетаемое: бесчеловечная жестокость, приправленная фальшивой, издевательской заботой. — Иногда и я жалею о чем-то, — мягко протянул он, опуская взгляд на "свою работу". Встрепенулась, не сразу поверив собственным ушам. Сложно сказать, на что я рассчитывала тогда, но Клаус разрушил робкую иллюзию очередной жесткой ухмылкой. — Как наивно. В тебе так много напрасных надежд, Елена. Ты ведь понимаешь, что в список моментов, цепляющих мою совесть, не в состоянии попасть сломленный мной ребенок, пусть и такой очаровательный, как ты. Теряюсь, ведь он может мучить не только физически. Обида и горечь завладели всем моим существом после этого небрежного откровения, материализуясь в очередной поток соленых дорожек и всхлипов. Осознаю, как не хватает в последние месяцы простой заботы, участия, добра. Я хотела, чтобы появился хоть кто-то, способный залечить душевную рану, вместо этого попала в руки, которые вновь, опять делают мне больно. У меня не осталось сил даже на ненависть, я смертельно устала от негативных воздействий. — В дальнейшем нет смысла, Клаус. Я цеплялась за жизнь только из-за брата. Готова умереть, лишь бы он был в безопасности, сумел сделать все, чего никогда не будет у меня. Увидел мир. Полюбил, обрел семью. Я не буду бежать, клянусь, я бы никогда и не посмела. Он посерьезнел, глядя будто сквозь меня. Напряжен и холоден, непроницаем. — К чему эта тирада? Хочешь о чем-то попросить? — безразлично поинтересовался мужчина, приподняв бровь. Хотелось бы объяснить ему, как мне тяжело сейчас. Дать понять, что скорее соглашусь на годы пыток, чем позволю погибнуть кому-то из моих близких. Но... ему все равно. Клаус показал, что меньше всего на этом свете его волнуют такие мелочи. В глубине души надеюсь, что просто спешу с выводами. Что-то же сделало его таким, какой он сейчас. Люди живут от силы лет семьдесят, но все же сходят с ума, убивают, насилуют, истязают. На его счету тысячелетие. Значит, у меня будет шанс оправдать зверские поступки. Никогда не верила в абсолютное зло. Не могу поверить и теперь. Маски. Притворство. Где-то глубоко внутри... в нем есть человечность и сострадание. Есть же? — Нет, я... я и не надеюсь уже, что вы не сделайте мне больнее. Не стану говорить о Тайлере, а это хорошее оправдание для вас... Клаус хмурится, словно мои слова вызвали у него раздражение. — Хочешь, поведаю, как будет на самом деле? Ты будешь говорить все, что я пожелаю услышать, лишь бы я остановился, — вкрадчиво шепчет он, вынуждая меня содрогнуться. Блики огня весело скачут по темным, каменным стенам. Сознание моделирует ужасные образы, несмотря на чувственность и красоту моего будущего убийцы. Клаус намеренно медлит, хотя мог бы разорвать в клочья одним небрежным движением. В этом, возможно, прелесть игры со мной, так удачно оказавшейся в ипостаси хрупкой жертвы. — Нет, я не буду... Больно, — с трудом удерживая ускользающее сознание, отчаянно мотаю головой. Не могу забыть об изувеченной ладони, мне кажется, что все здесь пропиталось запахом крови: для него манящим и сладким, для меня горьким, с металлическим привкусом. — Тшш. Смотри на меня, ясно? — напряженно шепчет Клаус, обхватывая пальцами мой подбородок: не грубо, но настойчиво. — Знаю. Будет еще больнее, если не усмиришь свое упрямство, — мелодичный, бархатный баритон — точно скальпель, скользящий неспешно, вспарывающий натянутые нервы. Не могу больше купаться в этой обманчивой ласке. Вновь дергаюсь, желая опустить взгляд, но он почему-то не позволяет мне этого.

Еще больнее... Он может сделать хуже. Господи, я не вынесу... Нет, вынесешь! Слышишь? Ты должна!

— Мне нужен врач... Сама не верю, что сказала это вслух. Несколько секунд назад он собственноручно сделал это со мной, что может быть глупее, чем ждать от него помощи? Клаус на мгновение прикрывает глаза. Они никогда, ни за что на свете не перестанут преследовать меня... — Кажется, ты меня с кем-то путаешь. Почему я должен помогать тебе, не получая ничего взамен? Ты же знаешь правила. Очень тяжело дышать, взгляд расфокусирован, к горлу подкатывает тошнота. В голове звучит пугающая какофония, будто признак зарождающегося безумия. А он... он ласково проводит пальцем по моей щеке. Оглушительное прикосновение. — Ублюдок... Не трогайте... — Не стоит ругаться подобно уличной девке, тебе не идет. Вздрагиваю. Мне должно быть все равно, что Клаус обо мне думает. Но... почему-то, меня это все же задело. — Я не... — Помнится, раньше женщины были куда утонченнее, — равнодушно оборвал мой лепет, и я едва удержалась от желания засыпать его целым потоком грязных словечек. Назло ему и, пожалуй, самой себе. — Несмотря на предельно вежливый тон, на то, как робко склонялись в изящных реверансах... так хороши были они в своем безрассудстве, трепете перед хищником. Даже осознав неизбежность смерти, не решались на брань, зато, сколько же презрения слышалось в привычном "Милорд". Иногда мне попадались прекрасные, невинные создания, те, кому почти удавалось погасить мою жажду убивать. Пощада уместна, если смертный ее достоин, но... я редко даровал им ее. — Замолчите! Не могу это слышать... — Почему? Уверен, ты заинтригована... Люди созданы для удовольствия. Насыщения. Ты понятия не имеешь, каково держать в руках чью-то жизнь, как опьяняет хищника вседозволенность. Зверь всегда убивает добычу, только самым удачливым удается сбежать. Ты бы попыталась? — внимательно глядя мне в глаза, с вполне искренним, почти задорным любопытством осведомился он. Эти секунды настолько разрушительны, что жажда на счастливый финал отступает. Всей душой я желаю спасения, но вижу его только в своей гибели, ведь пока я дышу, он продолжит водить меня по самым настоящим кругам ада. Тьма, подобно топкому болоту, затягивает, пока в ней не захлебнешься. Нет никого, кто протянет руку, не дав утонуть... Только я и он. В этом есть кое-какая ирония, не находите, нет? Все сквозь алую пелену... Красный — цвет боли. Боли и крови. Нахожусь здесь всего ничего, но уже до дрожи боюсь красного, забывая, что он может символизировать и страсть, и обманчивую красоту роз, раздирающих кожу маленькими шипами... Это не поэтично для меня. Я... я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось. — Вытащите нож... — Было бы крайне глупо, ведь побег положит начало охоте, подстегнет самые низменные инстинкты... Сопротивление вынуждает нас возвращаться к наивным пташкам, стремящимся упорхнуть, чтобы обрезать им крылья. Тот случай, когда невозможно не закончить начатое, — будто не слыша, продолжает он этот жуткий монолог. Меня зовут Елена Гилберт, мне семнадцать лет. И... я — никто. Если бы я была человеком, достойным тепла и уважения, разве смог бы он так со мной обращаться? Кажется, я не перенесу эту ночь. Или... или день? Не знаю, я совсем ничего не знаю... — Хватит... — Ну-ну, не нужно плакать, sweetheart. — Почему вы так поступаете со мной? Не делайте этого, еще не поздно остановиться... — Куколка, крайне досадно, что ты пытаешься свалить всю вину на меня, — оскорбленно произносит он, так, будто я на самом деле не справедлива к нему. — Все, что с тобой происходит, происходит в следствии глупой попытки противостоять мне. А я ведь предупреждал... Ты можешь умолять, можешь проклинать, но я остановлюсь лишь тогда, когда ты выучишь урок. — Какой еще урок? Что вы хотите до меня донести? Что я обязана выучить? — не выдержав, срываюсь на крик. — Свое место, Елена, — холодно отзывается вампир, усмехаясь. — Итак... можем продолжить. У меня в запасе много подобных фокусов. Ну же, девочка... Подчинись, и я тут же вылечу твою руку. Вылечит? Интересно, каким же образом он сделает это... Самое страшное... мне хочется выложить ему все. Что угодно, только бы он не зашел дальше. — Вы – сущее зло… Что-то в моих словах позабавило его. Клаус смотрит нежно. Но все это лживо, дико, до омерзения лживо. — Я слышал это раньше, милая, тысячи раз. Пустой треп начинает меня утомлять, — раздраженно отмахнулся он, опуская ладонь на рукоятку. — Кстати, вопрос остается открытым. " Просто... Просто скажи ему. Пока не стало хуже. Отними у него повод ". Но... я не могу. Не могу подставить кого-то под удар. Я должна быть сильной. Боже, дай мне сил... Забавно. Бог оставил... Реальность тягостной, мучительной болезнью разрушает меня изнутри. Ведь он оставил меня на попечении Дьявола. Сатана — в религиозно-мифологических представлениях авраамических религий (иудаизма, христианства и ислама) — главный противник небесных сил, представляющий собой высшее олицетворение зла и толкающий человека на путь духовной гибели.

Знаешь, каждая подобная строчка в моих мыслях являлась твоим отражением, казалось, я никогда не найду повода опровергнуть это. Ни малейшей светлой черточки на мрачном портрете твоей души. Кто же Дьявол, если не ты? Что ты чувствовал, Клаус, наблюдая за моими метаниями? Истерической дрожью и страхом? А чувствовал ли? Пытая меня, пожелал ли хоть на одну секунду окончить это адское представление? Я никогда не задавала тебе таких вопросов. Может, и теперь не стоит...

— Я не стану помогать вам. Кажется, возникшее напряжение можно резать этим самым ножом... Оно ощущается в каждом прерывистом вдохе, в обоюдном молчании... Я лишь гадаю, каким будет его следующий шаг. — Какое трогательное благородство, — задумчиво констатирует Клаус, не отводя от меня взгляд, и есть что-то до ненормальности опасное в этой картине: я, абсолютно несчастная, заплаканная и испуганная, и он, такой уверенный, неприступный и насмешливый. Мне кажется, ни на секунду не сомневается, что сломит меня. Лишь размышляет, как скоро это произойдет... — Ответ неверный, милая. Не успеваю даже испугаться, все происходит слишком быстро. Он прокручивает... черт возьми, прокручивает нож внутри моей ладони. С визгом вцепляюсь свободной рукой в его пальцы, в каком-то почти диком припадке стремясь отстранить его от рукоятки. Ноль реакции. Я кричу, кричу так, что срываю голосовые связки, не зная, куда деться, как избежать этого... — Боже, нет!! Не надо, оставьте, нет! Рыдания душат меня, когда Клаус поднимает бесстрастный взгляд на мое лицо. Его ладонь ложится на мой затылок, он склоняется ближе, слегка подтягивая меня к себе. Но все, о чем я способна думать: вампир все еще сжимает эту чертову рукоятку. — В чем дело? — не говорит, а выплевывает эти слова, его глаза чересчур затуманены. — Не в состоянии терпеть? Брось, мы ведь только начали. Вздыхает, медленно облизывая губы. Кажется, его возбуждает запах моей крови. А я едва его слышу. — Пожалуйста, Клаус... — Не стоит. Ты знаешь, что должна сделать, чтобы я прекратил. Нет. Как он не понимает, что я не могу поступать так? Это противоречит всему, во что я верила. Всему... — Как вы можете требовать от меня такое? На его губах мелькает легкая, снисходительная улыбка... Так улыбаются детям, которые дергают тебя за рукав, спрашивая о всяких глупостях. — Проблема в том, Елена, что ты слишком много думаешь. Забиваешь свою хорошенькую головку нормами, навязанными обществом, принимая их за чистую монету. Мы оба знаем, что ты, как и все люди, поддашься мне. Я слышу, как колотится твое сердце... ты уже думаешь о смерти? А ведь это всего лишь нож. Оглянись-ка вокруг. Всего лишь нож. Он прав. Это всего лишь нож. — Ты же не мазохистка, не так ли? К чему усложнять ситуацию? Тебе нужно просто дать мне то, что я хочу. — А что тогда считается чистой монетой? — хрипло пробормотала я, размышляя, закончатся ли когда-то мои слезы. — Если то, во что я верю — ложь, шаблон, придуманный людьми с конкретной целью, то пусть так... Считайте меня смешной, слепой... Мне все равно. Это лучше, чем быть такой, как вы. В вас нет ничего святого, ничего человеческого... Вы живете тысячу лет, что противоестественно. Сея на земле хаос и ненависть, вы сами в клетке. Одиночества, порока, насилия. Уверена, нет в мире ни одного существа, способного вас полюбить... Так что... это мне... мне жаль вас, Клаус. Он напрягается. И я не сразу осознаю, что произошло. Юной девчонке, школьнице... удалось пробиться через стену холодного равнодушия и задеть его. Это маленькая, но все же победа. Боюсь, я не успею ей насладиться... Клаус с тихим рычанием выдергивает лезвие из моей ладони, срывая еще один крик с побелевших, искусанных губ. Захлебываясь, прижимаю ладонь к груди, баюкая ее, будто младенца. Сколько же крови... Слабо всхлипываю, когда он поднимается на ноги, стремительно приближаясь ко мне. Вновь выдвигает стул, но не дает мне подняться... да я и не смогла бы. Вдруг осознаю, что мои слова не пройдут бесследно. — Видимо, ты находишь боль соблазнительной, провоцируя меня. Что ж... сочту за честь вновь доставить тебе удовольствие. Склоняется ко мне. Тело пробивает нервная дрожь, когда ощущаю, как он опускает руку мне на колено. Медленно ведет вверх, по коже, приподнимая краешек платья выше, поглаживая бедро. Мне холодно, я до смерти напугана, но все это на мгновение исчезает от очередного всплеска эмоций. — Что вы... что... — задыхаюсь, не в силах закончить предложение. — Молчи, — холодно произносит Клаус, грубо притягивая к себе мою раненую руку. Несколько секунд он завороженно изучает ее, не обращая внимания на робкие попытки вырваться. Дикий, неуправляемый... в самом деле, зверь. Касается губами ладони, слизывая кровь... глаза темнеют, лицо теряет человеческие признаки, превращаясь в маску монстра. Клыки прокусывают запястье аккуратно, почти нежно, но я все же дергаюсь. Не могу ничего сделать. Только наблюдать, как он... питается мной. Провела здесь так мало времени, но мне кажется, что никогда не забуду эти часы. Не избавлюсь от кошмаров. Шрамы, оставленные убийцей в светлой, чистой душе не смогут просто взять и исчезнуть. — Поразительно... Вы любили девушку, чье лицо мне досталось... Это лишь доказывает мою теорию. Клаус отстраняется, пронзая меня взглядом, с усмешкой слизывая кровь с губ. — Вы способны пытать напоминание о вашей человечности, получать от этого удовольствие. Это подтверждает, что в вас ее ни капли... Падший, никому не нужный убийца. Злится. Кажется, меньше всего на свете хочет слышать подобное... Вскрикиваю, когда он наматывает мои волосы на кулак, оттягивая голову назад. Наши губы почти соприкасаются, а у меня безумно кружится голова. Кожа на шее неприятно натягивается. — Осторожнее, Елена. Мрачная, извращенная улыбка играет на его губах. — Не говори о том, чего не понимаешь. Я ведь так рассчитывал на твой здравый смысл... Берет окровавленный нож, вынуждая меня обхватить его дрожащими пальцами. Приподнимает мой подбородок, усмехаясь. — Я хочу, чтобы ты ударила себя в ногу. Сильно. Пусть лезвие войдет глубоко, милая. Прямо сюда, — нежно шепчет мужчина, коснувшись участка тела и... Обожебожебоже!! Это снова гипноз. Снова расширенные зрачки. Снова весь мир становится сладкой ватой, сужается до бархатного баритона, которому я страстно желаю подчиниться. Сделаю все, все, что он скажет. Нет... Остановить, почему не могу остановить это... Пытаюсь бороться, но лишь сильнее обхватываю рукоятку, заношу как можно выше и с воплем опускаю, пробивая лезвием тонкую кожу, погружая все глубже и глубже... Крики переходят в беспомощный хрип, отчаянно ловлю ртом воздух, глядя на Клауса с изумлением. Я задела мышцы и кости. Я в аду, я горю в аду, где этот проклятый ад, если не здесь и не сейчас... — Я... я заслуживаю все это? Правда? Кровь вязкими струйками течет вниз. — Как ты подметила, во мне не осталось ничего от человека. Зачем же пытаешься вызвать сострадание? — холодно интересуется он. Закрываю глаза, надеясь хоть как-то абстрагироваться. — Потому что... это должно быть ошибкой, маской. У вас есть разум, что отличает вас от зверя. Вы не можете ничего не чувствовать сейчас. — Ты права. Меня переполняют эмоции... Хочешь знать, какие? Вздрагиваю, напоминая себе, что не следует ждать ничего хорошего. — Возбуждение, — резко склонившись к моему уху, шепчет он. Горячее дыхание щекочет кожу, странный контраст на фоне моих мучений. — Жажда. Ты смело рассуждаешь, а я убиваю и за меньшее. Клянусь, если бы твоя жизнь не была важна для моих целей, я бы выпил тебя прямо сейчас, до последней капли. — Я и так умру... Вы все равно убьете меня. Значит... значит я вас задела? Ничто так сильно не травмирует, как правда. Даже вы не оказались исключением... Вы осознаете, что я права... — Заткнись! — яростно, сквозь зубы выплевывает мужчина, вновь выдергивая нож из моей плоти, грубо скидывая меня со стула, на холодный каменный пол. Сворачиваюсь калачиком, зажмуриваясь, понимая, что не способна больше ни на что. Я бы хотела истечь кровью в этот самый момент. — Вставай, — в его голосе плещется презрение и гнев. Встать. Да ни за что... Игнорирую приказ, усмехаясь сквозь слезы. Ведь из нас двоих именно я должна презирать его, не иначе. — Давай же... Пока я окончательно не вошел во вкус. — Зачем? Вы сделайте больно, — шепчу я. На некоторое время становится так тихо, что мне удается вообразить, будто я осталась совсем одна. — Моя милая, такая стойкая девочка... Ты прелестна. Он больше не ждет. Обхватывает меня, поднимая на ноги, прижимая к себе. — Конечно же, сделаю. Я в любом случае получу то, что мне нужно. — Но какой ценой? — вновь срываюсь на крик, несмотря на то, что практически обмякла в его сильных руках. — Как далеко вы готовы зайти ради этого? — Любой. Запомни, цель всегда оправдывает средства. Слышишь? Всегда, — он проникновенно шепчет эти слова мне в губы. — Нет... Отчаянно пытаюсь отстраниться, упираясь окровавленными ладонями в его грудь. Вздрагиваю, глядя, как ткань его одежды окрашивается в этот ненавистный цвет... — Да, Елена, да, — с какой-то насмешливой нежностью. — Не то что бы я жду, что ты способна понять это в столь юном возрасте... — Замолчите! — я в ярости. Хочу разорвать его в клочья. — Вы не можете пытать меня, а после прикасаться! Смеется в ответ. Боже, на самом деле смеется... — Повторяешься. Правда в том, пташка, что я могу все. Молчу, моля высшие силы помочь... хоть как-то помочь и оградить меня от кошмара, продиктованного его больной фантазией. Может... может есть шанс решить с ним все иначе. — Не заставляйте меня... Я никогда не прощу себе, если сделаю это... — Ох, ты разрываешь мне сердце, — задумчиво тянет Клаус, но издевательская усмешка четко дает понять, что ему наплевать. — Послушайте... Я не хочу причинить кому-то зло. Вас так развеселил факт моей жалости к Кэтрин, обрекшей меня на верную смерть. Вы говорите, что я не способна понять ваших суждений, я же не жду понимания тех вещей, которые для вас не более, чем слабость и глупость смертной... Клаус не делает попыток меня прервать. Это придает мне капельку надежды. — Умоляю, позвольте не отвечать... Я не буду сопротивляться, я сделаю все, как вы хотите. Чего вы хотите? Я готова... но не заставляйте предавать все, во что я верю, — не выдержав, дрожащими пальцами касаюсь его щеки. Лицо абсолютно бесстрастное, будто высеченное из камня... таким он пугает, и одновременно завораживает меня. — Проявите милосердие... Клаус замирает, пристально глядя мне в глаза. Ощущаю, что что-то пошло не так. Словно... словно он не хотел этих слов. Прохладные пальцы перехватывают мое запястье, властно потянув вниз, отдергивая от его кожи. — Все, чего я хочу... — понизив голос, обманчиво мягко тянет слова. — Сомневаюсь, что ты способна выдержать даже полчаса моих истинных желаний, сладкая. Да и на кой черт мне твое позволение? — Вы не прекратите, верно? — обреченно, с трудом вынуждаю себя задать этот роковой вопрос. — Верно, — ухмыляется он, резко разворачивая меня, прижимая спиной к своему телу, обнимая за талию. — Знаешь, мне нравится, как ты умоляешь меня, — шепотом, на ухо, мягко пробегаясь кончиками пальцев по моему дрожащему телу. — Чудовище...

***

— Елена, Елена, Елена, — недовольно чеканит он, хотя мне кажется, что вот-вот слуха коснется пронизывающий смех. — Ты слишком хрупкая, даже для человека. Думаю, мне не придется использовать более жесткие игрушки, чтобы тебя расколоть. Давно не могу сфокусировать свой взгляд на обладателе обманчиво мягкого баритона, для меня время смешалось, превращаясь в отвратительное месиво из стонов, хруста... и красного. Сплошного красного. Клаус где-то совсем близко, чувствую на себе этот взгляд. Невольно дергаюсь. Руки затекли после того, как он сковал их, подвешивая меня в вертикальное положение. Тело горит, как в огне. Невидимом огне. Со стороны казалось, что я в лихорадке. Вспоминаю посиделки с подругами, наши детские игры, фантазии. Бонни, Кэролайн и я обожали страшные истории. Мрачные легенды, реалистичные сводки. Будь-то россказни о маньяке, отбирающем жизни, скажем, у падших женщин, или же, леденящие душу слухи о призраках, мистические загадки, колдовство... Странно. Почему подобные тайны так притягательны для тех, кто не столкнулся с ними в жизни? Почему мы так любим страшные фильмы? При этом не выносим кошмары, рожденные ими. Дико осознавать, что многие вещи, оказывается, не менее реальны, чем то, к чему я могла прикоснуться. Наш городок маленький и тихий. Тем не менее, легенд и слухов и в нем всегда хватало. Кладбище, на котором я проводила столько времени последние пару месяцев, было излюбленной темой местных подростков. Считалось, что любой, кто пойдет туда на ночь глядя, уже не вернется. Поговаривали, что в старой часовне обитают духи людей, сожженных в ней более столетия назад. А еще... гробница, внутри которой заточены кровожадные существа, ждущие своего часа. Может, жители маленьких городков любят легенды так сильно из-за тихой и размеренной жизни, не знаю... Думаю, подсознательно многие мечтают столкнуться с неизведанным лицом к лицу, ощутить себя кем-то более значимым, чем обыденный человек с кучкой мелких забот. Когда мы были детьми, отсутствие здравого смысла позволяло нам многое. Помню, как мы с Бонни и Кэр притворялись спящими, пока в комнате моих родителей не погас свет. Затем тихо, как мыши, выбрались из дома. Глубокой ночью на кладбище было таинственно и жутко, и эта вылазка казалась нам потрясающей, рискованной игрой. Пока мы не заблудились. После стало не до смеха... повсюду голоса, шорохи, непонятный топот. Любая попытка вспомнить подробности той ночи вызывает пульсирующую головную боль. Родные готовы были убить, когда нашли нас там. Мы были наказаны, но так довольны своей наивной смелостью... Все так смутно... Будто кто-то вытащил четкую картинку событий из моей головы, заменяя чистым листом, лишь с парочкой неясных штрихов. А голоса... Джереми частенько пропадает в лесу в компании Вики Донован и ее сомнительных дружков. Возможно, мы слышали очередных неадекватных подростков. Мысль о брате, сидящем на наркотиках, мучительна для меня, особенно сейчас, когда есть возможность, что я больше не увижу его. Следовательно, не смогу помочь. Совсем не контролирую себя и свои эмоции, по правде сказать, не вижу в этом никакой необходимости. Мне наплевать, насколько я предсказуема, насколько никчемна в глазах этого мужчины. Ничего не существует, кроме моей боли, ничего... Агония, с которой бороться нет сил, причиненная им так легко, будто это привычное для него занятие: резать людей, скажем, пятничными вечерами. Клаус превращал аморальные вещи в нечто обыденное и простое. — Лучше скажите, в чем ваша проблема. Почему бы не использовать волшебный гипноз? Я бы рассказала все, — едва шевеля губами, пробормотала я, обессиленно закрывая глаза. — Видишь ли, я сторонник веселья. Подчинение имеет смысл, когда у тебя есть иллюзия выбора, сознательность, внутренняя борьба... все то, за чем любопытно наблюдать. Гадать, к какому финалу ты придешь в итоге. Определить, насколько ты предсказуема. — Вы рассуждаете, как сумасшедший... — Я и есть сумасшедший, — острые клыки впиваются мне в плечо, но он не пьет кровь. Наказывает. — Больно, куколка? — Да... — Хорошо, — удовлетворенно кивает, оказываясь напротив меня. — Расскажи мне о Тайлере. Это ведь так просто, — насмешливо шепчет мне на ухо, ласковым движением касаясь щеки. Скованные руки лишили меня последнего, легкого преимущества, я не могу даже пытаться оттолкнуть его. К тому же, после всего, что я вынесла, фальшь мимолетной нежности успокаивает. "Да пошел ты!" В мыслях гораздо проще выказывать ему свою ярость. — Вы хотите причинить ему вред. Это совсем не просто... — Милая, ты говоришь так пылко, будто в самом деле способна что-то изменить. Думаешь, твое молчание оградит парнишку от возможной опасности? — Я думаю, что вы могли бы узнать все, что пожелаете, не впутывая в это меня. — Разумеется, — легко соглашается он. — Тогда... зачем? — чувствуя, как все внутри меня сжалось от обиды и непонимания, шепчу бесполезный вопрос. — Меня больше занимает логика твоих поступков. Стоит ли терпеть боль, зная, что твою жертву никто не оценит? Подумай, прежде чем ответить. Я не горю желанием слышать банальностей, мне не нужно проповедей о добре и зле, повествований о том, как мучает тебя совесть. — Не знаю, сколько вы вынесли за годы своего существования, чтобы стать таким... Правда, не представляю, могу лишь вообразить, — хрипло пробормотала, даже не пытаясь больше разомкнуть слипающиеся веки. Мне было спокойно в вынужденном мраке. — Да, стоит. Потому что пока я не сдаюсь, я остаюсь собой. Не хочу совершать вещей, которые противоречат моим принципам. Я не хочу поступать плохо, это так сложно понять? Разве важно, оценит ли мою жертву хоть кто-то? Он долго молчит, и я даже представить не могу, о чем вампир думает. Сомневаюсь, что мои слова способны вызвать хоть каплю искреннего понимания. — Кто бы мог подумать, что Двойник окажется таким самоотверженным, — задумчивый голос Клауса доносится издалека, не знаю, является ли это игрой воспаленного сознания, или в этот раз он действительно звучит по особенному ласково. — Видишь ли, Елена, чтобы выжить, нужно обладать определенным стержнем. Мне, как представителю совсем другой стороны медали, нравится эта невинная чистота, делающая тебя слабой не только передо мной, но и перед любым озлобленным подростком. Приятно ли тебе быть беззащитной, м? Открытая, непорочная девочка, которая вложит смертельное оружие в руки врага, — его шепот скользит по моей коже, покрывая ее мурашками. Я практически задыхаюсь от напряжения и страха, ощущая, как он небрежно касается моего тела. Никогда в жизни не испытывала столько сильных эмоций сразу. — Отпустите меня, — не выдержав, всхлипываю, слабо дергаясь, испытывая ни с чем не сравнимое, горькое отчаяние. — Я больше не могу... Клаус касается моего подбородка, слезы капают на его пальцы, и я чувствую приятный аромат одеколона, дрожа всем телом от страшной близости убийцы. Знаю, что он не отпустит. Готова молить его о смерти, уже чувствуя себя загнанной в угол и забитой. — Тише. Ты сильнее, чем думаешь, маленькая, — усмехается он, склоняя голову набок. — Разве что чересчур жалкая сейчас, именно в том образе, который тебе уготовлен. Мученица, принесенная в жертву на алтаре природы. Отдающая жизнь для меня. — Я не боюсь смерти... — Сейчас, когда ты практически сломалась, возможно. Только люди ужасно непостоянны. Кто знает, как ты заговоришь, если вновь почувствуешь себя счастливой. Поразительно, но с моих губ срывается тихий смешок. — Можете не беспокоиться, со мной этого явно не случится, — хрипло заверяю я, вновь делая робкую попытку открыть глаза. — Драматично, — в его голосе явная насмешка. — К боли можно привыкнуть, куколка. Что же мне с тобой сделать дальше? Ужасный вопрос. Именно с него он начал мое "воспитание". Странно ощущать, как кто-то подавляет твою личность, контролирует каждый твой вдох. Решает, как поступать с тобой дальше. — Почти готов поддаться. Честно говоря, сомневаюсь, что более тяжелые пытки благотворно повлияют на твою психику. А ты нужна мне здоровой. — Что же мешает? — Я хочу, чтобы ты подчинялась мне, целиком и полностью, душой и телом. Ох уж эта жажда контроля... Ты сопротивляешься, захватывая меня своей игрой. — Не надо, Клаус, — срывающимся голосом прошу его я. Мужчина обходит меня, останавливаясь за моей спиной, будто и в самом деле раздумывая о возможности пощадить. Иллюзии рассыпаются прахом от его последующих действий... На глаза ложится темная ткань, которую он мягко завязывает на затылке, еще сильнее обостряя ощущения. — Прости, милая. Ненавижу проигрывать, — касаясь губами шеи, шепчет вампир. Проводит по коже языком, медленно слизывая кровь. Вжимается в меня всем телом. Боже, что он хочет со мной сделать? Зачем эти откровенные прикосновения? "Душой и телом". Его слова звучат в голове эхом, приобретая новый смысл. Но внезапно все прекращается. Я больше не чувствую его рядом, не слышу никаких звуков. Лишь стук моего собственного сердца. — Что происходит? В ответ пустота. Я осталась наедине с собой, моими переживаниями, болью, но, что хуже всего, в абсолютной темноте. Наверное, предпочла бы десяток ножевых ранений тому, что Клаус для меня приготовил. Вижу свою гостиную, и мне кажется, что я на самом деле потеряла рассудок. Стою, не в силах пошевелиться, поверить, что действительно дома. Невозможно, все это невозможно… Что-то не так… Когда он начинает кричать, мне кажется, что кто-то давит голыми руками мое сердце… Джереми. Нет, это не просто крик, это вопль, это череда стонов и хрипов… На ступеньках спотыкаюсь, сбивчиво повторяя родное имя, не замечая ни слез, ни слабостей. Просто боюсь не успеть. Пальцы нервно скользят, когда вцепляюсь ими в дверную ручку. Брат лежит на полу, в луже собственной крови, кашляет, тщетно стараясь вдохнуть. — Нет… Нет, нет, это не правда… — мой срыв напоминает поведение раненого зверя. Падаю рядом с ним на колени, судорожно всхлипывая, сжимая холодные пальцы. Его взгляд… в нем едва теплится жизнь, я вижу только боль в любимых глазах. — Как ты это делаешь? Умоляю… — забываю о том, что еще недавно не могла обращаться к Клаусу неформально. — Джер… Пожалуйста, я все исправлю, — прикасаясь губами к его лбу, покачиваюсь, словно помешанная. — Трогательно. Звук его голоса заставляет меня похолодеть. Поднимаю голову, встречаясь взглядом с этим ублюдком. Мне хочется бить его до тех пор, пока не сломаются кости. Мне хочется молить его об избавлении. — Этого нет на самом деле… Нет на самом деле… Он невозмутимо улыбается, равнодушный… Как можно быть равнодушным после такого… — Уверена? Может, я внушил тебе уснуть, благополучно отвез домой и наказал самым действенным методом. — Нет… Помоги ему… Джереми умирает… — Потрясающая наблюдательность. — Да что с тобой такое?! — срываюсь на крик, вскакивая с пола, делая порывистый шаг в его сторону. — Мои родители погибли… У меня никого нет! Я до сих пор не справилась с этим, зачем ты так со мной? — Смотрю, ты посмелела, — рассмеявшись, замечает он, от чего на щеках появляются очаровательные ямочки. Но выражение лица быстро меняется, принимая наигранно озабоченный вид. — Кстати, где твоя тетя? — понизив голос, взволнованно интересуется вампир. Будто в искусно отрежесированном фильме, подчиняясь смыслу его слов, раздается женский вскрик. — Дженна! Срываюсь с места, задевая его плечом. Нахожу ее в коридоре. Бледную, с широко распахнутыми глазами… Мертвую. Нетнетнетнетнет! — Пожалуйста, Дженна, — давясь слезами, прижимаюсь к ней, едва различая тихий смех моего мучителя. Решение приходит внезапно. — Тайлер сын мэра… Увлекается футболом, плохо учится, у него ветер в голове… Постоянно меняет девушек, много пьет, дерется… Дружит с Мэттом… Господи, я назвала имя своего лучшего друга… Действительно сделала это. — Что-нибудь еще? — усмехается Клаус, приседая рядом со мной, обхватывая пальцами мой подбородок. — Больше ничего… Он недоверчиво улыбается, чуть склонив голову набок. — Клянусь, ничего… Мы не друзья… Я знаю его плохо… Умоляю, скажи, что мои близкие в безопасности… Пусть это закончится… — Как пожелаешь, — помолчав немного, отзывается он. Прихожу в себя в темноте. Ослабленная насилием, истекающая кровью, в том положении, в котором и была: со скованными руками и повязкой на глазах. И чувствую ни с чем не сравнимое облегчение, отдаленно понимая, что проиграла. Подчинилась ему. Клаус стягивает повязку, и я щурюсь от бликов огня. Выглядит удовлетворенным. — Не думал, что так легко будет проникнуть в твое сознание, — тянет он, внимательно вглядываясь мне в глаза. — Ничего не было? — мой голос напоминает тихий шелест, в котором нет ни капли жизни. Я несчастна. Мужчина быстрым движением отстегивает мои запястья, и я лечу вниз, в какую-то бездну… Сильные руки подхватывают меня, прижимая к себе. Это ужасно, но я не могу больше сопротивляться. — Ничего не было, — шепчет он, касаясь губами моего уха. Клаус берет меня на руки, голова бессильно откидывается на его плечо. О чем я только думаю? Нельзя бороться с неуязвимым монстром, с тем, чья душа не способна соболезновать. — Была бы ты умницей, боялась бы меня меньше. Ничего не отвечаю, а он направляется к лестнице, поднимаясь вместе со мной наверх. Свет в холле кажется мучительно ярким. Закрываю глаза, едва находя силы дышать. Сколько крови я потеряла? — Я умираю, — прозвучало почти счастливо. Действительно, как было бы здорово навсегда забыться, не ведая ни страха, ни горечи… — Не драматизируй, твое время еще не пришло, — насмешливо хмыкнул он, опуская меня на что-то мягкое. Постель… Клаус прижимает меня спиной к своей груди, легкое движение, после которого он подносит к моим губам окровавленное запястье. — Пей. Пить… кровь? Со стоном пытаюсь отстраниться, но вампир не настроен церемониться, вынуждая меня пойти на этот шаг силой. Сдавленные мычания вперемешку с попытками вырваться быстро затихают. С каждым глотком горьковатой жидкости уходит боль… Раны затягиваются, телу возвращается нормальная температура, жизненные силы… Невероятно. Не знаю, сколько прошло времени, когда он отстранился, поднимаясь с постели. Несколько секунд изучает меня, абсолютно спокойный, едва ли похожий на психопата, способного на бесчеловечные вещи. — Что заставило тебя поверить в свою исключительность, Елена? Непонимающе смотрю на него, вжимаясь в спинку кровати, прерывисто дыша. Я боюсь. Его близость приводит меня в ужас… — Достаточно чуть надавить, чтобы добиться покорности… Не забывай об этом в следующий раз, — Клаус склоняется к моему лицу, хищно улыбаясь. — По какому праву вы распоряжаетесь моей жизнью? — очень тихо спрашиваю, опуская глаза. Но мужчина не дает мне избежать контакта с ним, властно обхватывая пальцами подбородок. Невольно вскрикиваю, не успевая подавить волну нервной дрожи. — По праву сильнейшего, — серьезно отвечает вампир. — Не бойся, милая. Сейчас не имеет смысла. Он чертов социопат. Говорит так мягко и снисходительно. Не знаю, чего ждать от него в следующую секунду… — Вам легко говорить… Разве для вас страх не является высшим источником удовольствия? Клаус пожимает плечами, чуть усиливая хватку. — С этого момента и до ночи, когда тебя не станет, ты принадлежишь мне, — его слова опутывают мое тело невидимыми оковами. — Сладких снов, Елена, — усмехается, отстраняясь, но я едва его слышу… Зрачки расширились, доказывая, что он вновь внушил мне… Надеюсь, мне повезет забыться без кошмаров. Это было бы лучшим подарком, который способен преподнести Клаус после того, как раскидал вокруг трупы моих надежд…