Новый вид

Рино, территория Американо-Канадского Содружества 12 мая, 1065 год от Великого Слияния

- Смотри, вон Моральски! Дэйв! Д-э-э-эйв! Дэйв, хер тебе в рот, ты глухой?! Уинн махал одной рукой, зажав в ней пластиковую вилку и стопку салфеток, а второй кое-как удерживал на весу две литровых кружки пива. О’Мэлли подскочил к нему как раз вовремя – когда пиво готово было вместе с кружками отправиться в бассейн. Поворчал, расплескивая пену и пытаясь удержать в ладонях скользкие стеклянные ручки. Моральски наконец-то заметил Уинна, скупо ему кивнул и протиснулся сквозь толпу. Тут было пять или шесть семей – армейские, не очень армейские, околоармейские… В общем, все свои. Моральски пожал Уинну руку и повернулся к О’Мэлли, но тот указал взглядом на занятые пивом руки. - Прости. Как только найдем стол, буду весь твой… - Вот уж хрен, - сказал Уинн. – Моральски, смотри! Сжав в кулак, он оттопырил большой палец в общеизвестном жесте: «круто! класс!» Моральски задумчиво осмотрел палец и засевшую в его основании пару колец. Уинн подвигал рукой, требуя поскорее выразить свой восторг, удивление, ну, или что там полагается в таких случаях. - Охренеть, - воскликнул Моральски. – Какая неожиданность! Я ни о чем таком и подумать не мог! - Дай угадаю, - проворчал Уинн, убирая руку в карман. – Ты выбирал кольца? Одно – чтобы носить самому. Еще одно – чтобы в день церемонии надеть на большой палец супругу. - Даже коробочку выбирал, - подтвердил Моральски. – И особенно важно, что при моем бесценном вкладе в вашу помолвку меня даже не позвали на вечеринку! - Так не было вечеринки, - проворчал О’Мэлли, отхлебывая пиво из одной кружки. Подумав, отпил немного и из второй, чтобы не расплескать. - А нужно, чтоб была! Голос донесся из-за их спин. Очень бодрый и раскатистый голос. Очень… знакомый. - Уилл! Братишка… Двенадцатое мая тысяча шестьдесят пятого года. День, который должен был войти в историю, как самый важный в жизни человечества. Ученые даже подумывали обнулить счетчик: сделать двенадцатое мая тысяча шестьдесят пятого года двенадцатым мая первого года на Земле. Такой день важно было провести в отличной компании. А какая компания может быть лучше, чем та, в которой собрались твои близкие? - Не лезь ко мне! Пока доехал – семь потов сошло… Мне бы душ принять… Именно близкие, не «родные». Отец Уинна был бы тут не в тему. - Ну ты и шкаф… Вас там чем кормят, стероидами пополам с протеином? – Уинн обнял братишку одной рукой, а второй поводил на уровне лиц, указывая сперва на себя, а потом на него. – Этот шкаф на два года меня младше. Младше! На два! Куда делись пластиковая вилка и салфетки, с которыми он носился, так никто и не узнал. - Красавец, - согласился О’Мэлли. - Может, я не того брата замуж позвал? - Но-но! Это омега, - Уилл, смеясь, ткнул пальцем в старшего брата. А потом – в себя. - Это альфа. Не путать. Они и впрямь были похожи – широкоплечие, высокие, с коротко стриженными светлыми волосами. - Вас можно поздравить? - С чем? - Так вроде… О’Мэлли невозмутимо хлебал пиво, убедившись, что ни на одну из врученных ему кружек никто не претендует. Хозяева дома – Тимми Морено и его бойфренд, - уже подключили во внутреннем дворе динамики и экран в полстены. - А, ты про это… - Уинн, сраный ты романтик. Хоть бы порадовался, что замуж выходишь… - Это Мэлли пусть радуется… Мэлли, ты рад? Кто-то из детей бросил через весь двор надувной мяч. Тот попал Уинну в голову, так что О’Мэлли не радовался помолвке – О’Мэлли отчитывал добегавшегося пацана. - … вернешься в часть? - Куда мне… Все нейронное кружево обновили и перенастроили под управление нервными окончаниями. Теперь я посылаю сигналы не в самолет, а в свою собственную руку, сечешь? - То есть, ты… - Тише, тише! Уже началось! Уинн положил ладонь на плечо О’Мэлли, медленно и тепло дыша ему на ухо. Ребята вокруг них разбились на группки, занимая стулья и кресла-мешки, разбросанные по газону и садовой плитке у бассейна. «… благодаря чему ученым удалось не только инактивировать игрек-хромосому, но и стабилизировать процесс пролиферации в плодном яйце. Кроме того, тщательная работа с генетическими, анатомическими и поведенческими константами позволила…» «Трансформация пола» - вот, как это называли газетчики. Событие века. Экстраординарный эксперимент… В Африканском Союзе митинги не утихали пятый месяц подряд, но кого это ебало? «… позвольте представить вам биологический объект тета-тета-один. О тонкостях и перспективах проекта расскажет Поль Дюпюи, наш уважаемый…» Биологический объект тета-тета-1 был ребенком. Крошечным, слабо хнычущим ребенком – первым, который был зачат не альфой и вырос не в теле омеги. Его показывали секунд пять – дальше поползли выкладки, расчеты, планы по внедрению генетической программы «Тета» в семьи альф и омег… Их уже отобрали: тех, кому предстоит вырастить жен-щи-ну, как свое дитя. «Согласно разработанной нами компьютерной модели, взрослые особи будут выглядеть…» … необычно. Вот, как выглядела женщина – необычно. Слишком крупные бедра, довольно низкий центр тяжести. Мягкие выпуклости на груди, узкие плечи и какое-то сглаженное, невыразительное лицо – у альф и омег надбровные дуги выглядели более резко. - … а почему эти штуки вверху? Разве у коров они не снизу? - А у тебя, дебила кусок, соски где? Вверху или внизу? - У собак они вообще с обеих сторон живота. Так ведь, наверное, для выкармливания лучше?.. Помолчав немного, О’Мэлли спросил: - Что думаешь? - Думаю, - тихо сказал Уинн, - что мы будем жить. Не отрывая взгляд от экрана, О’Мэлли повернул голову и прижался губами к его виску. Потом кивнул. На широком мониторе годы пролистывались, как страницы книги: сначала женщина напоминала альф и омег, и даже спереди была плоской; потом она взрослела, обзаводясь широким задом и мягкими, необходимыми для вскармливания грудями; потом усыхала, и груди её теряли объем, а осанка – упругость. Насколько бы сильно женщина не отличалась от альф и омег, настолько же она была на них похожа. Уинн поморщился. Было в этом что-то мерзкое: в маленькой жизни, так скупо промотанной на экране за тридцать секунд. Он подумал: женщина, наверное, возненавидит альф и омег. Разве можно любить того, кто тебя создал? Лично он отца терпеть не мог… О’Мэлли пристроил куда-то пиво, вытер руки бумажным полотенцем и нащупал пальцами его ладонь. Люди во дворе встревожились: заговорили все разом, перебивая друг друга, задавая одни и те же вопросы по несколько раз. - … а если женщины не захотят это делать? Не захотят быть инкубаторами? - Это что, принудиловка? Либо рожай детей, либо на кой хер мы тебя создали? - Я бы не хотел так жить. Прикинь: тебя вывели, как лабораторную крысу… - Породистую кошечку. - Породистых кошечек, кстати, тоже заставляют рожать котят… - А вдруг мы станем ненужными? Кажется, это сказал бойфренд Тимми. Омега… Он смотрел на экран, не моргая, и даже не заметил, как все уставились в его сторону. - Сначала перестанем рожать, - сказал он, – а потом вымрем… Исчезнем, как когда-то исчезли самки. В голове Уинна мысль сталкивалась с мыслью, словно каждая из них была бильярдным шаром с непредсказуемой траекторией. И в какой-то момент, когда все шары вдруг разлетелись по лузам, Уинн подумал: хватит. Хватит! Стоп! Повернул голову, бросив взгляд на О’Мэлли – на твердую линию его скулы и грубую складку у рта. Ресницы О’Мэлли подрагивали: он следил за трансляцией, не отвлекаясь на разговоры, и даже не почувствовал, что за ним следят. Да, - подумал Уинн. Да, когда-нибудь мир столкнется с трудностями, которых не вообразил бы ни один писатель-фантаст. Да, когда-нибудь женщины, альфы и омеги встретятся с этической дилеммой, решить которую будет непросто. Да, человечество еще не раз сядет в лужу, тормозя прогресс и размахивая религиозным знаменем… … но сейчас – пока будущее не наступило, - это не так уж важно. Почему никто, кроме Уинна, этого не видит? Почему все они встревожены, и уже готовы спорить, ругаться, да хоть бы и драться за свою правоту? Почему не помнят, что когда-то из-за этого началась война? - Меня напрягает вопрос правового регулирования, - сказал Моральски. – Например, в законодательстве нет ни слова про… О’Мэлли повернул голову. Прогладил пальцем ладонь Уинна – ту, на которой тускло поблескивали два кольца. Уинн подумал: если он сейчас тоже заговорит про женщин… - Я на кухне мороженое видел, - сказал О’Мэлли. – Со вкусом виски и водки. Уинн взглянул на него молча… и засмеялся. Неприлично громко, оборвав нескончаемый поток вопросов без ответов и ответов к бесполезным вопросам. Потом умолк, виновато пожал плечами – спорьте-спорьте, - и осторожно, словно украдкой поцеловал О’Мэлли в уголок рта. А потом развернулся, сжав в кулаке его пальцы, и направился в сторону летней кухни. - Мэлли? - Что? - Если ты перестанешь быть таким идеальным, я с тобой разведусь.