Новый вид

Где-то Когда-то

Силуэт появился на пустынной дороге в половине первого. Зыбкий и безмолвный, он напоминал собой мазок акварели на иссушенном, уродливо-желтом холсте. С тех пор как на восточном побережье объявили военное положение, всех людей из Атланты эвакуировали. Остановились электростанции, сдохли системы орошения, и город постепенно желтел, обветриваясь и задыхаясь в крепких объятиях плюща. Только ему, растущему на полметра в день, было всё нипочем: плющ не боялся ни засухи, ни войны, ни отсутствия в городе людей. Даже редкие бомбежки его не тревожили – только листва, и без того жухлая, покрывалась слоем красной пыли. Эта пыль оседала на всех поверхностях – из-под неё не было видно асфальт, она залепила стекла (те, что еще не вылетели из рам), обрушивала крыши хлипких строений и засоряла водостоки, превращая скопившуюся там воду в жидкую грязь. Силуэт на дороге тоже был красный: пыль оседала на военном комбинезоне, делая рыжими когда-то светлые волосы и короткую, аккуратно стриженную бороду. Пару раз мужчина пытался оттереть пыль со лба, но она смешивалась с испариной и становилась алой и густой, как кровь. Теперь жирная красная полоса перечеркивала левую сторону лица, и выглядело это, как военный камуфляж. - Желтый-один контрольному центру, - хрипло сказал мужчина, активировав передатчик. – Прием. Желтый-один контрольному центру, вы меня слышите?

* * *

… если бы Уинна спросили, как он приземлился и не сломал себе ноги, он вряд ли смог бы ответить. Большую часть времени его проболтало в воздухе, как мешок с мусором, и только под конец он немного пришел в себя, разобрался со стропами и даже смог скорректировать траекторию, замедлив скорость падения почти до ноля. Он приземлился на ноги и побежал вперед, а потом не удержался – рухнул в красную пыль и каменное крошево посреди дороги, увлекаемый парашютом. Несколько метров его еще тащило по земле, а потом Уинн выпутался из строп и обрубил заевший карабин. Шлем, который должен был защитить его от авиаудара, при катапультировании грохнулся об обшивку самолета и разошелся по швам. Теперь излучение пережжет нейронное кружево в мозгах Уинна, сделав из него жаркое в костяном горшочке… Уинн решил об этом не думать. Сперва нужно связаться со своими – доложить, что африканцы сменили формирование и курс. - Желтый-один контрольному центру, - сказал Уинн, пытаясь совладать с извлеченным из шлема передатчиком. На секунду остановился, утирая со лба красную жижу, в которую смешались пыль и пот. – Прием… Почти как кровь, - подумал он. Тогда, девятнадцатого сентября, его лицо тоже перечеркивала красная полоса.

* * *

Моральски расхаживал по диспетчерской, пытаясь не толкать плечами остальных: таких же нервных, таких же вышагивающих, так же переживающих за свои группы. Бойня под Атлантой развернулась в полную силу. - Желтый-один контрольному центру, - донеслось из динамика, - Всю мою «Стаю» разнесли в щепки, чудом катапультировался… - Контрольный центр Желтому один, - почти выкрикнул Моральски, - прием! Назови свои координаты! На других частотах велись переговоры не менее, а то и более важные: лиловая секция проводила разоружение базы в Колумбусе. Синяя секция взорвала электростанцию в Гринсборо, лишив африканцев самого крупного источника энергии для перезарядки «Волны». Секция маджента проводила бомбардировку под Блэквотером… Динамик пошуршал, а потом выплюнул пережеванное и едва слышное сообщение: - … сдох, я вытащил из комму-… -жден. Если вы меня… Мэлли следит за юго-востоком, курс один… -сть тысяч… Моральски развернул на экране карту, обновил курс вражеской эскадрильи, экстраполировал данные и передал их ближайшим оперативным группам. - Ну ты и вляпался, Фелл, - пробормотал он. А потом включил связь. – Желтый пять, Желтый один сбит, передает наводку на цель… Моральски мог бы собой гордиться – теперь он вынужденно был «и жнец, и швец, и на дуде игрец». Все ранги и специальности перемешались: слишком много народа стянули на восточный фронт, слишком важным было доверие между летунами и теми, кто их ведет. И потому инженеры становились диспетчерами, не сгодившиеся для операции пилоты – аналитиками, а отставные бортмеханики – действующими летунами. Желтый-5 – Виктор О’Мэлли. Человек, ведущий за собой восемь дронов, и по их количеству в желтой секции занимающий пятое место. Кто бы мог подумать, что Фелл – вчерашний новичок, - обскачет винг-коммандера на крутом повороте, оставит его на пятом месте, а сам вырвется на первое? - У него шлем сдох, - тихо сказал Моральски. О’Мэлли промолчал. Может, разбирался с последствиями второй «Волны»… А может, не хотел признавать очевидное. В районе Атланты у африканцев был ровно один источник для перезарядки «Волны», и если не вырубить генераторы в ближайшие пятнадцать минут, то следующий удар для большинства самолетов ВВС АКС станет последним. Отсчет до авиаудара уже запущен – несколько электромагнитных бомб, чистейшее низкочастотное ЭМИ… После такого генераторы для перезарядки «Волны» станут грудой металлолома. То железо, которое рыбной сетью оплетало мозги Уинна, тоже перегорит. Если бы О’Мэлли был верующим, Моральски посоветовал бы ему молиться. Ничто другое его мальчишку спасти не могло.

* * *

Уинн похлопал по тыльной стороне руки, активируя вшитый в перчатку экран. Времени до авиаудара оставалось всего ничего. - Тут горячо, Мэлли, - пробормотал он. – Тут охерительно горячо… Пот бежал по лбу, размывая пыль и вынуждая то и дело тереть глаза. Слизистую век жгло. - Это даже не ядерные боеголовки, а после них все равно как в аду… Семь лет Атланта переходила из рук в руки; в какой-то момент ее даже пытались заселить, но потом сдались. После этого микроклимат города окончательно испортился – как характер омеги спустя пять лет после свадьбы. Вот и сейчас: на календаре ноябрь, а тут из-за пыли, обезвоживания и постоянных бомбежек царит филиал ада на земле. Уинн присел на обочине, отыскав люк, и разгреб ладонями покрывающий его слой пыли. Нашел в развалинах кусок арматуры и принялся медленно, систематично пропихивать его под край металлического блина. Уйти под землю – значит, если не защитить себя, то хотя бы ослабить удар ЭМИ по нейронному кружеву. Над головой прошла чья-то Стая – металлически-гладкая, раскинувшая крылья и готовая хоть сейчас дать противнику смертный бой. Уинн всегда отличил бы чужие самолеты от «своих». Он вдруг подумал: интересно, где сейчас О’Мэлли? Может, это его Стая вспарывает небо острыми металлическими носами? И почему, в конце концов, они так и не прояснили, кем они друг другу приходятся? Уинн не хотел умирать, так и не выяснив этого, так что помахал рукой пролетающей Стае и выкрикнул: - Я люблю тебя, Мэлли! Плевать на всё. Если ему суждено сдохнуть, то он хотя бы скажет это – снимет с языка, расставит все точки над «і» и уйдет к Нему в объятия – легкий и невесомый, как перышко. Без сожалений о том, что не сказал. - Эй, ублюдки из контрольного центра! – выкрикнул Уинн. Голос его звучал задорно, словно он готовился сыграть в лакросс, а не умереть. - Слышите меня? Я его просто обожаю! Он а-а-а-ахеренный командир, берегите его! Люк поддался и неохотно отделился от земли. До авиаудара оставалось две минуты.

* * *

Моральски стоял, прижав пальцы к виску и наклонив голову. Он решил не замусоривать эфир другим парням – настроил вещание по каналу Уинна только на себя и О'Мэлли. - Я люблю тебя, Мэлли, - орал Уинн. Связь прерывалась: похоже, его коммуникатор готовился отдать концы. – Я люблю теб… мороженое со вкусом чизкейка, как песни Боба Бёрге и… Э-э-эй, детка, как радугу и… сыр на попкорне, как розовый, розо... Прозвучал тонкий писк: обрыв сигнала. О'Мэлли молчал. На других частотах переговаривались пилоты: Моральски краем уха регистрировал их показания, несколько раз вносил правки в общую картину событий, а потом вслух объявлял о смене курса или боевой цели. О'Мэлли молчал. Когда до авиаудара осталось четырнадцать секунд, Моральски спросил его: - Он что, правда признался тебе в любви песней Тутти Тойз? Пять. Все Стаи на позициях, операция идет по плану. Четыре. Когда африканцы лишатся «Волны», их будут гнать ссаной метлой до самого побережья, а потом… Три. История любит повторения. Эммес Пристли точно так же попал под авиаудар. Даже город был тот же… Два. - Дурацкая была песня, - пробормотал Моральски, триангулируя сигнал с передатчика Уинна. Вряд ли тот выживет, но так поисковые группы хотя бы найдут его тело. Будет, что передать отцу для похорон… – Да он, наверное, и слов дальше не знал… Один. Запланированный обрыв связи. Перезапуск систем. Перекличка… Моральски закрыл глаза, надавив пальцами на красные от недосыпа веки. Раз, два, три. Три секунды – ровно столько он мог выделить на траур по другу. Глубоко вдохнув, Моральски убрал руки от лица и гаркнул: - Контрольный центр – Желтой секции. Перегруппировка, формация ноябрь, два, дельта. Заходим на дозаправку, курс два, три, восемь, расстояние…

* * *

Рига, территория Европейского Фракционного Объединения Институт нейроанатомии им. Туре Нойманна, лаборатория 214.5/А 04 апреля, 1065 год от Великого Слияния

Первой ожила левая рука. Задергалась сама по себе, заелозила по простыне, словно Уинн отмахивался ею от мух. Незнакомый голос над ухом прокричал: - У него приступ, у него приступ! Пусть кто-нибудь подойдет! Уинн распахнул глаза, почти инстинктивно подскочив на постели. Быстро осмотрел себя: обе ноги, десять пальцев на них; колени, бедра, пах… член, наверное, тоже на месте. Уинн не мог проверить: он был одет во что-то, отдаленно напоминающее больничную одежду, но снимать штаны и проверять не рискнул. Живот… Уинн провел по нему правой рукой. Левая при этом чуть с ума не сошла от возбуждения – подпрыгнула, вцепилась пальцами в лицо Уинна и торопливо ощупала его, а потом вдруг ослабла и упала на простыню. Уинн удивленно на неё посмотрел. Вокруг него забегали, запищали кнопками на мониторах – но, похоже, никакого «приступа» у него не было, и медбратья испарились так же быстро, как пришли. - Я… - с сомнением протянул Уинн. Потом поднял правую руку и осторожно ощупал ею лицо – словно пытаясь выяснить, что пыталась отыскать там левая рука. Похоже, с его лицом все было нормально. А вот левую руку он не чувствовал. Видел, что она есть, но управлять ею не мог. - Эй… эй, Фелл! Уинн оторвал взгляд от левой руки, вольготно раскинувшейся на простыне. Похоже, он был в госпитале – хоть и не знал, в каком. На него во все глаза пялился Тимми Морено. Он выглядел встревоженным, возбужденным и каким-то… не таким, как раньше. Гражданская одежда, чуть отросшие волосы, модно уложенные гелем… - Привет, чувак, - с неуверенной ноткой в голосе сказал Тимми. Протянул Уинну кулак, и его левая рука вдруг радостно метнулась навстречу, как соскучившийся по хозяину пес – пальцы сложились и стукнули костяшками о костяшки. Воинское приветствие «для своих». Уинн нахмурился, а потом вцепился правой рукой в запястье левой, пытаясь ее сдержать. - Тимми? Какого хера тут… - Твоя рука меня помнит, - сказал Тимми. Голос его звучал незнакомо – так, словно Уинн его до этого ни разу не слышал. – Я… прости, не стоило мне приезжать. Просто хотел убедиться, что с тобой все хорошо. Шесть часов караулил, когда О’Мэлли свалит из корпуса, а то бы он из меня душу… того… Прости, не стоило этого делать, прости, прости, ты наверняка еще злишься, я… Уинн поднял руку – ту, которой владел, - оттопырив указательный палец и призывая к тишине. - Заткнись, - попросил он. – Я не злюсь. Возможно, я бы на твоем месте поступил точно так же. Нет, - подумал он. Не поступил бы. Но смысла держать обиду на то, что уже не исправишь, Уинн не видел. - С ума сойти! – Тимми опустился в кресло рядом с его постелью. Прижал пальцы к губам, пялясь на Уинна, словно тот восстал из мертвых. - О’Мэлли меня убьет, просто вот зашибет насмерть, когда узнает, что я присутствовал при твоем пробуждении, а он – нет. Ты ничего такого не подумай, он тут все время торчал, просто поехал в отель поспать немного. Думаю, ему уже сообщили… С ума сойти, ты меня узнал! Они говорили – можешь узнать, а можешь и нет. Тестирование проведут позже, но предварительное сканирование показывает… Он говорил так быстро, словно месяцами ждал возможности это сказать. Глаза Тимми лихорадочно бегали, и весь он выглядел как-то… неуютно. Дискомфортно и совершенно незнакомо. Уинн поморщился, ощущая, как под лобной костью зародился крохотный очажок мигрени. - Тебя помню… - пробормотал он, принявшись тереть лоб пальцами правой руки. – А вот голос твой… - Это ничего, - звонким шепотом сказал Тимми. Похоже, он решил, что Уинн трет голову из-за громких звуков. – У тебя слетели, ну… «заводские настройки». Можешь не узнавать некоторые голоса, запахи, может даже вкусы… прикинь, как здорово! Ты попробуешь заново малиновый пирог и мороженое с шоколадной крошкой… Уинн прекратил тереть лоб. Положил пальцы на веки и слегка надавил. - Рука… - Это из-за контактов в мозгу, - быстро зашептал Тимми. – Ты попал под удар, тебе там всё коротнуло… Если бы под землю не спрятался – в жизни бы не откачали. А так – кое-что удалось собрать, кое-что нет… Твое мозолистое тело… Инструмент многозадачности – Уинн это помнил. Он вообще, кажется, все помнил. Как прошла операция, как он отстрелился из кабины самолета, как приземлился… Как орал по радиосвязи, что любит О’Мэлли. Уинн криво усмехнулся. Он все помнил. Помнил и то, как его мозги выгорели со скоростью бабочки, угодившей в огонь. - Мозолистое тело, - тихо сказал он. – Связь между полушариями. Мне сожгло «перемычку», Тимми? У меня синдром чужой руки? Левая рука лежала и лениво поглаживала простыню. Она не выглядела встревоженной… в отличие от своего владельца. - Я больше не смогу летать? – быстро спросил Уинн. - Нет... – Тимми мотнул головой. Запустил пальцы в волосы, пачкая ладонь гелем. - Чудо вообще, если сможешь ходить. Уинн закрыл глаза. Паника ему была ни к чему. Он потом… потом, когда-нибудь, попаникует немного. Может даже, разобьет что-нибудь об стену. Поорет на медбратьев… Но это будет потом. - Какое сегодня число? - Лучше спроси, какой сегодня месяц, - предложил Тимми. Положил руки на постель Уинна, скрестив пальцы и подрагивая самыми их кончиками. Уинна кольнуло завистью: не похоже, что теперь он тоже сможет сложить руки в замок. Свои собственные руки… - Какой сегодня месяц? – спросил он. - Апрель, - сказал Тимми. – Четвертое апреля. Долго тебя пересобирали, ага?.. Уинн скрипнул зубами. Потом выдохнул, расслабляясь, обмякая и оседая спиной на подложенную подушку. - Чем закончилось? - Прорвали фронт… - Тимми улыбнулся. И неважно, что голос его был незнаком Уинну, и что гражданская одежда на нем выглядела непривычно. Неважно даже, что когда-то он бросил Уинна в беде. Тимми вдруг расслабился, и стал очень комфортным и близким. Старый добрый друг... – Потом, правда, целый месяц дожимали оставшихся. Мы их прогнали, Уинн, веришь? Выгнали насовсем… «Насовсем» никогда не будет, - чуть не сказал Уинн. Ушли сейчас – вернутся позже. Накопят военной мощи, придумают, за что еще они хотят драться… и придут. Но для начала – неплохо. Может быть, в Атланте снова поселятся люди… - Как все наши? – спросил Уинн, прикрыв глаза. На него вдруг навалилась чудовищная усталость, словно мигрень под лобной костью превратилась из обжигающего гвоздя в тяжелый металлический шар. – Тилли, Доминик? Кемпс, Уолш… О’Мэлли? Как он? - О’Мэлли жив, - Тимми нервно засмеялся. – Живее всех живых. Сейчас вот приедет и открутит мне голову… - Остальные? – спросил Уинн. В голосе его лязгнуло металлом о металл. - Тилли и Доминик не вернулись, - сказал Тимми. Нервно подвигал пальцами, вцепился ими в простыню на чужой постели. – Уолш тоже… Хьюитта парализовало, если выбьют такое же финансирование, как на тебя – может, что-нибудь придумают… Уинн молчал. Перевел взгляд, скользнув по своей правой руке, и внимательно уставился на левую. Та лежала неподвижно, словно усыпляла его внимание. - Остальные живы, - сказал Тимми. Снова принялся теребить свои волосы. – Я живой… Опять сошелся с Гэри – мы решили, что хотим попробовать еще раз. Может, получится усыновить ребенка, в Восточной и Островной Россиях сейчас много отказников, а у меня сейчас льготы, всё такое… как у участника боевых действий… Уинн изо всех сил пожелал, чтобы пальцы левой руки сжались в кулак. Сверлил ее взглядом, стиснув челюсти, и думал: сожмись. Сожмись. Сожмись. Сожмись. Левая рука лежала, равнодушная и ленивая. Потом вдруг поднялась и задумчиво почесала Уинну левую щеку. - А Хогарт… - Тимми пожал плечами. Дернул уголком рта, словно усомнившись: говорить или нет? – Вы закончили с «Воздушным тараном», гнали африканцев к побережью… Нам тогда передали, что ты мозги себе сжег. Уинн молчал. - Хогарт прикрывал сто второй противопехотный, - тихо сказал Тимми. - Направил самолет на установку с генераторами «Волны» - ту, что под Эвергрином… Ну и… Уинн оторвал взгляд от своей руки. Заглянул Тимми в глаза. - И? – спросил он. – И? - И не разрывал сцепку, пока не разъебался, - сказал Тимми, едва заметно дрогнув. - Взрыв был такой, что даже парни в Каслбери услышали… Уинн молчал. Тимми отвел взгляд, комкая в пальцах край простыни. - Говорят… - пробормотал он, - говорят, Хогарт так тебе завидовал, что хотел уйти не менее героическим способом. Уинн прикрыл глаза. Вспомнил чужие руки на своей спине – вспотевшей и голой. Вспомнил, как Хогарт кусал его за загривок, когда трахал – слегка прихватывал зубами, а потом драл под хвост, как дворовые кобельки дерут своих сук. Вспомнил, как они танцевали в небе, как Хогарт был его ведущим, а Уинн догонял его и слегка касался крылом его фюзеляжа между «фонарем» и килем. Вспомнил, как Хогарт показывал средний палец, стоило Уинну взглянуть на него и улыбнуться. - Просто мы тогда думали, - бормотал Тимми, - Мы думали, что ты… Дверь палаты с грохотом распахнулась. Влетел О’Мэлли – в обтягивающей светлой футболке и джинсах – да ни хера ж себе, у него в гардеробе есть джинсы? Уинн не знал. - Ты! - О’Мэлли ткнул пальцем в Тимми, и тот вскочил с кресла и попятился, - Пошел отсюда! Уинн открыл рот, собираясь возразить винг-коммандеру… а потом передумал. О’Мэлли грохнулся на колени рядом с его кроватью, ухватил его руку – ту, которую Уинн чувствовал и которой мог управлять. - Слава Ему, - наверное, стоило умереть, чтобы перед тобой встал на колени винг-коммандер ВВС АКС. – Я думал, ты уже не… Они обещали, но я… Уинн попытался улыбнуться, но не смог. Ему не было плохо, его даже не беспокоила мигрень. Только почему-то желания улыбаться все равно не было. - Прости меня, - сказал О’Мэлли, крепко сжав его ладонь. Посмотрел снизу вверх, нахмурив брови. – Я тогда не сказал… Ты сказал, а я нет, ты уже не слышал, и я решил не говорить. Просто я… - Я знаю, - сказал Уинн, и слегка пожал пальцами его руку. Он знал, что не обязан выдавливать улыбку: все это условности, все это им с О’Мэлли не нужно. Они поймут друг друга без всей этой мишуры, без слов, без всего на свете. – Я знаю. Ты тоже.

* * *

Они долго укладывались так, чтобы О’Мэлли не передавил своим огромным твердым телом, своими руками, своими ногами – в общем, всем собой, - десятки тонких трубок и проводков, ведущих к телу Уинна. Дискомфорта Уинн не чувствовал. Он словно был во флоат-капсуле, только без плотностного геля и рабочей жидкости в легких. - Как вы?.. - Моральски триангулировал сигнал. Когда вытащили тебя, активность мозга была практически нулевая… но была. Уинн лежал и думал – у О’Мэлли теплые руки. Спокойные, твердые ладони, причем совершенно гладкие – как у молодого омежки. Словно он не военный, а богатый мальчик из Йеллоустоунского клуба. - У нас тогда потери были… сам знаешь, какие. Искали места в полевых госпиталях, а все забито, под тебя даже аппаратуру не хотели выдавать – сказали, все равно не жилец… Используя единственную рабочую руку, Уинн раскрыл ладонь О’Мэлли и задумчиво поводил по ней пальцами. Словно пытался нащупать следы шершавостей и мозолей. - Тогда Моральски связался с бывшим однокашником из Бентона. Биотехнический институт Иньо, все дела… В общем, в биотехе согласились за тебя взяться. Сказали, часть поврежденных тканей можно пересадить, часть – заменить на железо… - Совсем железо? - Никакого другого железа, кроме того, что в тебя уже запихивали. Левая рука покоилась, придавленная телом Уинна. Иногда она оживала и пыталась привлечь к себе внимание О’Мэлли: постукивала пальцами по его груди, один раз даже попала по носу. Словно считала себя отдельным организмом, и тоже хотела внимания. - Если бы не твой отец… - Мой отец? - … это он договорился с парнями из института Туре Нойманна. У них тут экспериментальная программа нейрорегенерации. Нуждались в омегах с сильными повреждениями обоих полушарий, и ты как раз подошел… Отец. Он всегда воздействовал на жизнь Уинна как-то вскользь. Сначала – трахнул его второго отца, чтобы тот залетел. Теперь – трахнул в мозг парней из Туре Нойманна, чтобы те взяли Уинна в программу… Так или иначе, Уинн был обязан ему жизнью. В обоих случаях. - Говорят, прогресс невероятный. Сперва боялись, что ты даже говорить не сможешь… - То есть вы планировали меня вернуть, зная, что я не смогу ходить и говорить? - Что ты СКОРЕЙ ВСЕГО не сможешь ходить и говорить. - Я бы тебя возненавидел. - Я знаю. В какой-то момент Уинн подумал: круто! Теперь я могу говорить знакомым, что побывал в Риге! Европа с большим скрипом выдавала визы для путешествий. В шестнадцать Уинн пытался вместе со своим курсом съездить в Осло, но так и не получил добро. - Знаешь… - сказал он задумчиво. – Мне, наверное, нужно поплакать. Он развалина, у него синдром чужой руки и еще куча багов в мозгу. Да он должен сейчас рыдать, как дитя! О’Мэлли серьезно посмотрел на него, а потом сказал: - Поплачь. Уинн нахмурился, пытаясь подойти к вопросу с полной ответственностью. Его жизнь, какой она была раньше, закончилась; его левая рука теребит О’Мэлли за щеку и ревниво дергается, когда они целуются, а его отец даже не соизволил приехать в Ригу, чтобы его навестить. Пару часов назад О’Мэлли говорил со старшим Феллом по телефону – сообщил, что выход из комы прошел успешно. Уинну и этого не досталось. Но – удивительное дело, - слезы не шли. - Что-то не плачется, - признал Уинн. И согнулся на постели, прижавшись к О’Мэлли и кое-как уткнувшись лицом в его грудь. Они лежали так до глубокой ночи. Они лежали, обнявшись, когда в палатах зажгли свет. Они лежали, прижимаясь друг к другу лицами, закрыв глаза, когда мягкие руки медбратьев меняли Уинну капельницы и отыскивали не исколотые вены на его руках и ногах. Они лежали, прикрыв глаза, и О’Мэлли незаметно задремал. Уинн поглаживал его пальцами по щеке, очерчивая линию скулы, и ощущал себя удивительно, до абсурда счастливым. Мышечную активность его левой руки купировали лекарствами, и теперь она вела себя, как пьяная – ползала медленно по бедру, да иногда пыталась ущипнуть О’Мэлли за бок. Они лежали…