Кленовые листья

Зима 1952 года Виктория, Британская Колумбия, Канада

      — Все умирают, Юджин, — еле слышно кряхтит дед, но мою ладонь держит в руке крепко, не выпускает из скрюченных пальцев. Бледно-зелёное в глубоких морщинах лицо сливается с больничной подушкой. На салатовой наволочке выделяются только тёмные с проседью всклокоченные волосы и глаза — маленькие голубые, с нездоровым блеском. А ещё губы — тонкие сухие, все в мелких трещинках и цвета забродившей черники. — Не мы решаем… как умереть… — он сипло и часто втягивает воздух ртом. Не надышаться: лёгкие воспалены, не работают. — Зато только м… мы решаем… как встре… как встретить свой конец. Умереть достойно, как настоя… ящи… щие во… и… ны…       Дед заходится каркающим кашлем, старается сесть. Не получается. Он падает на подушку, задыхается. Я торопливо цепляю на него кислородную маску, руки не слушаются, трясутся. Дед сопротивляется, крутит головой, но сил не хватает — он дёргается, хрипит, вдыхает спасительный кислород, постепенно затихая.       В его умирании нет ничего достойного. Хендрик Крэддок совсем не похож сейчас ни на одного прославленного воина Одина, о которых столько рассказывал и велел на них равняться. Отчасти по моей вине.       Когда жар не спал и через десять дней, а дед по-прежнему ничего не ел уже неделю и почти не выплывал из бреда, я отправил телеграмму дяде. Не лучший выбор: они ведь не общались. Дед говорил, что Андор так и не принял его, когда бабушка овдовела и вышла замуж во второй раз. А после её похорон три года назад продал дом и переехал в Викторию. С тех пор мы с ним виделись всего дважды — на могиле бабули каждую годовщину. Мне не стоило его выдёргивать к нам, но я испугался и не знал, что делать. Наличные заканчивались, соседи уехали на зимние праздники и до сих пор не вернулись. Дед не приходил в себя, а Андор — мой единственный живой родственник кроме него. Отец погиб на войне, когда мне было пять. Мать я не знаю, она умерла после родов четырнадцать лет назад, едва успев подарить мне жизнь.       На удивление дядя приехал в тот же вечер, бегло осмотрел деда, завернул его в одеяло и уложил на заднее сиденье новенького четырёхдверного седана. Хмуро велел собрать вещи и сесть спереди. А затем увёз в столичную больницу, в которой мы торчим уже неделю.       Врачи чудес не обещают. Они вообще ничего не обещают и почти не говорят со мной. Но я и без них понимаю, насколько всё плохо — деда не спасти, ему становится хуже с каждым днём. Проклятый кислород лишь оттягивает неумолимую агонию.       Если бы я знал, как всё обернётся, ни за что бы не вызвал дядю. Дед покинул бы этот мир на смертном одре родного дома, где жили и умирали его предки, с честью выдержав последний бой. Не так — опутанный капельницами на грязной больничной койке, беспомощный, зависимый от чужой воли. Смертью труса.       Я встречаюсь с ним глазами. Согласно киваю, вытирая слёзы. Я готов выполнить его последнюю просьбу. Я должен.       Наклоняюсь, чтобы приподнять кислородную маску. Чувствую, как пальцы сильнее сжимают моё запястье — в последний раз. Вижу, как посиневшие губы беззвучно шепчут:       — Наши боги не сделают за нас то, что мы должны сделать сами. Спасибо, Юджин.