Кленовые листья

Зима 1952 года Ванкувер, Британская Колумбия, Канада

      Алекс похожа на фарфоровую куклу. Бабуля хранила такую в серванте на стеклянной полке, когда я был маленьким, — светло-рыжие кудри, румяные щеки, слегка приоткрытый пухлый рот, аккуратный нос и глаза — синие-пресиние в обрамлении густых длинных ресниц. Идеальная, не настоящая, мёртвая. Алекс, наоборот, живая. Порой чересчур — она много болтает и всё время смеётся. Голос звонкий, трескучий, как пение голубой сойки.       Невеста дяди старше меня всего на четыре года, но строит из себя взрослую, будто ей вот-вот исполнится сорок, как дяде. А ещё ей нравится меня опекать. Я чувствую себя подобранным на улице щенком — все три дня после смерти деда Алекс оставляет меня одного только по ночам. А утром является едва ли не с рассветом, заботится, постоянно спрашивает голоден ли я, не хочу ли прогуляться или во что-нибудь поиграть. Я соглашаюсь, хотя на самом деле мне хочется просто лежать и смотреть в потолок.       Алекс много рассказывает: о себе, про балет или о дяде — как она его любит и какой он замечательный. А ещё о будущей свадьбе через два года, когда закончит балетную школу и получит диплом.       Наверное, она любит Андора, а любовь слепа, говорила бабуля. Иначе зачем Алекс хотеть замуж за дядю? Я бы на нём никогда не женился. Не понимаю, как можно добровольно согласиться с ним жить, вдобавок всю жизнь? У Андора всё расписано по секундам и куча правил, которые надо соблюдать. Он строгий, требовательный, обожает порядок и чтобы все выполняли его приказы. По закону теперь он мой опекун, я обязан жить с ним до совершеннолетия, и право распоряжаться имуществом деда принадлежит ему. Это несправедливо. Я не хочу жить с ним в одном доме, у меня есть свой, куда мы сейчас едем втроём на дядиной машине: я, он и Алекс.       Конец зимы в этом году тёплый и дождливый. Капли разбиваются о крышу, стекают струями по стёклам, превращая мир за окном в мутные серо-зелёные пятна. В небе недовольно ворчит гроза, то и дело оглушая раскатами грома. Тогда дядя кладёт пятерню на колено Алекс, которая сидит рядом с ним, и ободряюще ей улыбается, будто она несмышлёный ребёнок. На меня он не смотрит. Даже дома. Наверное, потому что я ему мешаю — не вписываюсь в запланированное по минутам будущее, ломаю идеальный порядок бытия.       Меня это совсем не задевает. Мы ведь с ним чужие люди, даром что родственники. Я понимаю Андора, я бы тоже не прыгал от счастья до потолка, если бы на меня свалился подкидыш. Обо мне ведь надо заботиться, кормить, покупать одежду, ходить на собрания в школу, выслушивать жалобы учителей, давать деньги на карманные расходы, дарить подарки хотя бы на день рождения. Интересно, он вообще знает, когда я родился?       Я не имею ничего против, если Андор откажется впрягаться в такие заботы. Пусть бы оставил меня в доме деда и оплачивал счета. Но он только неестественно рассмеялся, когда я ему это предложил.       Дядя осторожничает на дороге, и мы бесконечно долго ползём по юго-восточному краю острова вдоль пролива. Из-за дождя не видно даже океана. Дурацкая погода. На берегу наверняка сильно штормит, а при таком ветре прах не получится красиво развеять. Вдобавок ливень не прекращается ни на минуту.       — Сначала заедем в похоронное бюро, — нарушает молчание Андор.       Я уверен, что он обращается ко мне, поэтому поднимаю взгляд на зеркало заднего вида, но дядя смотрит не в него, а на Алексию.       — Заберём урну и документы, потом заскочим проверить дом, — продолжает говорить он. — Надо перекрыть краны с водой, посмотреть, остался ли в подвале баллон с газом. А оттуда на кладбище и сразу домой. Хорошо, дорогая?       Пока я размышляю, что мы забыли на кладбище — наверное, проведать могилу бабули — Алекс кивает. Мне странно, что дядя обращается к ней, ведь это не её родственники, а мои, но я молчу. Скорее всего, Андор не планирует ехать сегодня на побережье. Это отлично. Прах можно развеять и дома, когда погода наладится. Я один могу это сделать.       В идеале тело надо было сжечь на погребальном костре, но дядя ни за что бы не согласился. Я помню, как они ругались с дедом, когда умерла бабуля. В споре победил Андор — и похороны состоялись по христианской традиции. Уже хорошо, что сейчас он не стал настаивать на пышной церемонии в церкви. Может, потому что в отличие от бабули дед не был ему родным. Или на него Андору по привычке плевать: вряд ли мёртвым отчим нравится ему больше, чем живым.       Я наблюдаю, уткнувшись лбом в прохладное стекло, как Андор бежит по бетонным плитам от машины к двухэтажному белому зданию. Мы остаёмся в салоне вдвоём с Алекс. Она опять болтает без остановки, я не слушаю. Думаю, мог ли я что-то сделать, чтобы спасти деда. Если бы вызвал скорую раньше, или позвонил Андору, а не ждал неделю, пока температура спадёт. Мне всё сильнее кажется, что в его смерти виноват только я. Не потому что позволил снять кислородную маску в больнице — много-много раньше, когда не уследил за ним, позволил заболеть, а потом ждал неизвестно чего.       Хочется высказать мысли вслух, поделиться ими. Но мне не с кем. Последний человек, от которого не нужно было ничего скрывать, стал пеплом по моей вине и трясётся сейчас миллионом песчинок в пальцах Андора, пока тот неуклюже прыгает по квадратным бетонным плиткам обратно к машине.       На нашей улице ничего не изменилось. Разве что соседи наконец-то вернулись — в их окнах такого же, как наш, неприметного белого одноэтажного домика с покатой бурой крышей, горит свет.       Мы молча вылезаем из машины. Дядя — первым с зонтом в руках, огибает капот и, открыв дверцу, помогает Алекс выйти, словно она дряхлая старуха, неспособная встать самостоятельно. Я выбираюсь раньше неё и стою, прижимая серебряную урну к груди. Мне не хочется оставлять её в машине одну, пока мы собираем вещи.       — Давай поживее, — командует дядя. Вскидывает свободную руку, задирает рукав пальто и смотрит на часы, а потом на меня: — Я договорился, что мы будем в церкви в полдень. У нас есть минут двадцать.       — В церкви? — удивляюсь я. — Зачем?       — Отец Конни согласился подхоронить прах в могилу к жене, но мы не можем сделать это сами.       — Зачем? — всё ещё не понимаю.       — А что ты предлагаешь делать с этим? — дядя хмуро кивает на урну. — Надеюсь, не собирался ставить в доме на полку над камином.       — Но… — Андор с невестой стоят под зонтом, я — напротив них. Крупные тяжёлые капли больно бьют по щекам и затылку, скатываются за шиворот, щекочут ресницы. То ли от холода, то ли от волнения мой голос дрожит: — Мы же долж… жны его разве... веять. Над пустошью.       — Ой, вот давай только без глупостей! — раздражённо закатывает глаза дядя. — Игры в викингов закончились. Ты уже большой мальчик.       Я не свожу с него взгляда, упрямо мотаю головой.       — Мы должны развеять прах над пустошью.       — У нас нет на это сейчас времени. — Он со вздохом отдаёт зонт Алекс, а сам делает шаг ко мне. Тянет руки, чтобы забрать урну. — Дай сюда.       Я лишь крепче прижимаю её к груди. Какое-то время мы молча боремся, а потом крышка слетает, урна опрокидывается, и порыв ветра швыряет серые песчинки в лицо Алекс, пачкая промокший рукав дядиного пальто. Мы стоим без движения, смотрим, как она в изумлении втягивает воздух и забывает выдохнуть.       — Что ты наделал?! — дядя отмирает первым. Бьёт меня по лицу наотмашь, бросается к Алексии, хватает её за локоть, тащит за собой к дому, что-то бормочет на ходу.       Я шмыгаю носом, кажется, из него идёт кровь. Мне всё равно. Задираю голову к небу, закрываю глаза, продолжая сжимать в руках пустую урну. Я всё сделал правильно. Хендрик Крэддок предпочёл бы фарфоровое личико дядиной куклы, чем грязную могилу на кладбище.