Кленовые листья

Зима 1952 года Ванкувер, Британская Колумбия, Канада

      Сегодня годовщина смерти отца, особая дата.       Я почти его не помню и совсем на него не похож: рост и телосложение в деда, рот и абсолютный слух — как у бабули, а глаза достались от матери. Голубые, холодные, как вода в бухте. В моей семье верили, что однажды, если павшему воину наскучит вечный пир в Вальхалле, Один может даровать ему новый шанс проявить себя в земной жизни. И тогда душа эйнхерия вселится в тело новорождённого в тот самый день, когда сам воин оказался в Чертоге мёртвых. Через год, через сто лет и даже через тысячу. Пока что я не знаю никого, кто бы родился десятого августа. Но я уверен — рано или поздно судьба сведёт меня с ним.       Мой отец был военным. Дед всегда говорил, что его единственный сын погиб, как настоящий герой — в сражении. И больше ничего о нём не рассказывал. Предпочитал недавним битвам легенды о богах Асгарда и саги о викингах. Бабуля тоже отмалчивалась, украдкой от деда вытирая слёзы.       Всё, что я смог узнать про войну, — из книжек и старых газет. Писали, что канадская армия вместе с войсками союзников высадилась в разных местах острова одновременно и в итоге захватила его. Не сразу — бои шли аж полтора месяца. В одном из них и убили отца. Тогда я был слишком мал, чтобы понять, что случилось. С рождения рос в доме деда и видел отца всего пару раз в год, так что в моей жизни мало что изменилось после его смерти. Он был и остаётся для меня лицом с портрета, поводом для гордости.       Теперь большую часть времени я предоставлен сам себе. Андору нет до меня дела: он или на верфи, или с Алекс. Наверное, если искать плюсы в смерти деда, это единственный, зато существенный — я могу делать, что хочу.       Иногда мне кажется, что дядя меня боится, поэтому избегает. Но так даже лучше. Проще. Раньше, сразу после переезда к нему, я думал, что Андор будет нянчиться со мной, как в первые дни Алекс. Или, что хуже, оба задушат меня заботой. Но после липовых похорон, когда вместо праха в могилу к бабушке дядя зарыл кучку золы из камина, мы едва видимся и практически не разговариваем.       Андор много работает. Уезжает рано и возвращается ближе к полуночи. Почти сразу идёт к себе. Я же стараюсь не показываться из своей комнаты, пока он торчит дома. Тяжко приходится только в выходные и праздники, когда Алекс остаётся у нас. Правда, последние полгода она тоже часто пропадает то на репетициях, то на гастролях и почти не приезжает. В огромном двухэтажном особняке целыми днями никого, кроме меня и домработницы. Но та приходит всего на несколько часов, пока я в школе. Заботливо оставляет мне обед с ужином на кухонном столе и бутерброд в холодильнике на следующее утро.       Самое сложное впереди — когда они поженятся, и Алексия переедет в дом дяди. Дату уже выбрали, так что у меня на всё про всё десять месяцев, чтобы скопить достаточно денег и убраться отсюда. Я давно решил, куда. Моя бы воля — уехал ещё вчера. Дядя, конечно, не согласится, но я не собираюсь у него спрашивать. Через четыре года дом деда снова будет моим, и ничьи разрешения мне больше не понадобятся.       Если бы Андор не был таким жмотом, я бы давно жил в Бёрнаби. Идеальное место для того, что я задумал. Но в моём плане есть существенный минус — нужны деньги. Много денег. А у меня очень мало способов их раздобыть. Дядя считает, что раз он предоставил крышу над головой, питание и одежду, то на карманных расходах можно экономить и на праздники дарить ерунду.       Лето заканчивается, а я толком ничего не заработал. Постоянно ищу подработки, вкалываю как проклятый. Берусь за всё: был разносчиком газет, посыльным, мойщиком посуды. Но в пятнадцать много и честно даже в порту не получишь за ночные смены. Воровать я боюсь — слишком рискованно. Никогда не знаешь, на кого нарвёшься. А с таким лицом и ростом, как мои, остаться незаметным невозможно. Но если и дальше так пойдёт, придётся рискнуть.       Хлопает входная дверь, отвлекая от размышлений. Прислушиваюсь.       — Юджин! Ты дома?       Алекс. Неожиданно. Машинально спрыгиваю с табуретки, замираю. Проскочить на лестницу уже не получится.       С надеждой бросаю взгляд на циферблат огромных настенных часов — начало четвёртого. Может, зашла что-нибудь забрать? Обычно в это время она в Академии.       — Юджин? — Алекс появляется на кухне раньше, чем я успеваю сдвинуться с места. Так и стою, словно статуя посреди площади. — Вот ты где.       Сегодня невеста дяди странно одета. Такой её я раньше не видел: в плотных телесных колготках, купальнике и короткой бежевой юбчонке, едва прикрывающей узкие бёдра. Худая, тонкая, почти невесомая и будто голая в этой одежде. Волосы собраны в тугой пучок на макушке и перетянуты кружевной лентой. Кожа бледная, почти прозрачная. Алекс похожа на валькирию. Не хватает только крыльев и меча.       Она останавливается рядом, смотрит на меня с грустной улыбкой снизу-вверх. Совсем-совсем близко. Мне кажется, я чувствую её теплое дыхание на своей груди. Духи точно чувствую — пахнет жасмином.       — Как же ты вымахал! Теперь, даже стоя на пуантах, придётся задирать голову, чтобы с тобой поговорить.       Алекс задорно смеётся, а я не знаю, что ответить. Смущаюсь, отвожу взгляд. В её присутствии я всегда робею, хотя мы давно знакомы. Но сегодня к обычной неуверенности добавляется что-то ещё.       — Как твои дела?       — Нормально.       — Хорошо тебе, — она опускает на пустой табурет сумку и подходит к раковине. Набирает в стакан воды, отпивает и разворачивается ко мне. — А у меня плохо. Вечерние занятия отменили.       — Почему? — спрашиваю, чтобы скрыть неловкость и смущение.       — Наш аккомпаниатор разругался с директрисой и уволился. Теперь вечность уйдёт, чтобы найти нового. Ну а мы, конечно, остались без репетиций. За месяц до выступления.       Смотрю на Алекс исподлобья. Странная она всё-таки. Нормальные люди радуются, когда отменяют уроки. А она недовольна.       — Тяжёлая работа? — Я понятия не имею, что делает этот аккомпаниатор, но незнакомое слово звучит сложно.       Алекс пожимает плечами.       — Да ничего тяжёлого. Сиди играй одну и ту же мелодию по нотам, пока мы занимаемся. Но платят мало. Тапёрам больше, вот все туда и идут по вечерам. А к нам не хотят.       — Я могу, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю испугаться собственной наглости.       — Серьёзно? — Алекс недоверчиво хмурит брови. — Ты умеешь играть на пианино?       Киваю.       — Откуда?       — Бабушка была учительницей музыки. Дома… — я неопределённо провожу в воздухе рукой, подразумевая Ванкувер, — в гостиной стоит пианино. Ты разве не видела?       — Ничего я не видела. Ты вытряхнул мне в лицо мертвеца, — она нервно смеётся. Со стуком опускает на столешницу стакан. — Ты ведь не занят? Можешь поехать сейчас со мной?       Снова киваю. В конце концов, что я теряю?