Кленовые листья

13 октября 1978 года Бёрнаби, Британская Колумбия, Канада

      Мысль организовать в «Верности» стриптиз пришла Крэддоку в голову, когда на пороге квартиры, не смея поднять взгляд, топталась Элис, его юная кузина, с чемоданом и маленьким ребёнком в руках. Пока она слезливо жаловалась на жизнь и отсутствие денег — отец умер, мать в психушке, проданный дом пошёл на оплату долгов, а хахаль не в состоянии обеспечить себя, не то что её с дочерью — Ивар мысленно строил планы. Помогать ей просто так, за красивые, как у матери, глаза он не собирался. А всё, что Элис умеет делать — танцевать. Ну вот и пусть танцует, чёртова балерина. И гостей развлечёт, и его парней порадует.       Он делает знак бармену, понимающему его с полуслова: когда Элис закончит, пусть поднимется в его кабинет.       Она действительно приходит. Быстро. Слишком. Боится его. В начале её страх раздражал, теперь заводит. Дарит ощущение власти и возбуждает — он может делать с ней всё, что захочет. Наверное, это не имело бы смысла, если бы она не была так похожа на свою мать. А у той перед ним старый должок. Раз сама не может расплатиться, пусть отдувается дочь.       — Танцуй. — Крэддок разглядывает её летнее платье в горох с пышной юбкой, из-под которой выглядывают соблазнительные коленки.       — Что?.. — Конечно, Элис слышала его просьбу, но глупо надеется, что ослышалась.       Крэддоку не оставляет ей даже шанса:       — Хочу, чтобы ты станцевала для меня. Голой.       — Но… — она беспомощно оглядывается, теребя тонкий беленький ремешок на поясе. Лопочет, пряча глаза: — Я не могу. Ты же мой кузен и… Это неправильно. Это же грех…       Возможно. Их отцы — братья, которые даже не росли вместе. А для него она лишь дочь Алекс. Плоть от плоти. Похожая на мать и такая же двуличная сука. Это всё, что имеет значение.       — Я тот, благодаря кому ты не сдохла на морозе и тебе есть, чем кормить ребёнка. Если не хочешь, чтобы это изменилось, делай, что я прошу. Один приватный танец. С тебя не убудет.       Элис понятливая, но упрямая.       — Здесь нет музыки.       — Хочешь, я буду хлопать в ладоши? — Крэддок отодвигается вместе со стулом к стене. Деревянные ножки противно взвизгивают, заставляя Элис вздрогнуть. — Танцуй!       Она бледнеет, потом заливается краской. Долго стоит, гипнотизируя паркет. То ли надеется, что Крэддок передумает, то ли никак не может решиться. Ей хочется убежать, но бежать ей некуда. От него не убежишь, и она это знает.       — Ну! Я жду.       Не сразу, но Элис всё-таки отмирает. Поднимает голову, зажмурившись. Начинает плавно покачиваться из стороны в сторону, едва переступая ногами по полу. В её движениях нет ничего, что напоминало бы приватный танец, но ему всё равно нравится. Крэддок жадно следит, как она расстёгивает сначала пояс, потом — молнию на спине. У неё наверняка дрожат пальцы, и она обязательно мысленно проклинает его, готовая от стыда провалиться сквозь землю. Но вместо этого избавляется от платья, и чёрный горох на белом ситце с тихим шорохом падает к его ногам.       Ему нравится видеть её такой — слабой, униженной, послушной. Нравится смотреть, как вздрагивают крохотные острые груди. Нравится, когда встающий только на голые мужские жопы член набухает и пачкает смазкой трусы. Нравится представлять, как прикасается к её гладко выбритому лобку, щупает мягкую плоть, лезет в неё пальцами. Между ног Элис, конечно, сухо, как в пустыне. Но Крэддока это не беспокоит. Главное, что по её щекам текут слёзы.       — Танцуй! — кричит он, когда Элис замирает перед ним обнажённой.       И она покорно танцует снова.