The Phenomenon

6

Понедельник. Десять часов утра. В обжорке почти никого нет, кроме пожилой пары по имени Майк и Френсис. Они сидят в дальнем угловом столике и, не отрываясь, наблюдают за окном сменяющими друг друга машинами. Чонгук, позволяя себе немного отвлечься, тоже глядит в окно, и видит появившегося из угла Чимина. Он в красной куртке, которая совершенно не гармонирует с темно-серым пуловером, что остался ему на память от Ширака. На ногах те же черные, заношенные джинсы, купленные в секонде, просто потому что ему понравилась их посадка. Чонгук в отличии от него, не такой уж и модный. У него самый простой гардероб из черных и белых свитеров, и темных джинс. Большего ему и не нужно. Прежде чем подойти к столику, Чимин, не оглядываясь, сразу направляется к стойке, выбирает синнабон с корицей и двойную порцию крепкого, почти черного кофе. И только после этого, с подносом в руках, наконец тяжело садится напротив. В «обжорке» тем временем играет любимая песня Ширака: The Night We Met группы Lord Huron… Владелец включает её каждую пятницу, на протяжении нескольких лет и эти тоскливые звуки гитары вызывают самую настоящую грусть. — Ужасная смена, — вздыхает Чимин. — Мы почти не заезжали на станцию. Именно. На станцию. Не домой. Потому что Чимину всё ещё не нравится вся эта тема с медициной. Слишком много ответственности за чужие жизни, и слишком мало эмоциональной отдачи. — Как ты? — спрашивает он, разламывая свой синнабон. Чонгук устало потирает лицо ладонями, и Чимин, наблюдая за ним, понимает, что вопрос прозвучал слишком глупо, потому что его друг выглядит совсем неважно: у Чонгука взлохмаченные, влажные от пота волосы, которые он не успел привести в порядок, темные круги под глазами из-за бессонницы, и пустой, почти бездушный взгляд. Так выглядят люди, которые находятся в последней стадии отчаяния: они всё ещё не знают, что их надеждам не суждено сбыться, что пути назад нет, но всё равно, из какой-то последней, иррациональной силы, продолжают во что-то верить… — Прости, мне не стоило спрашивать, — произносит запоздало Чимин, а затем пытается сменить тему. Он всегда так делает, когда всё плохо. — Мы вчера с ним созванивались, с Шираком. Он сказал, что хочет приехать к нам в канун рождества, представляешь? У него тут с бабушкой что-то случилось, наверное, стоит сходить к ней. Проведать что ли… — Я уже ходил к ней, — отвечает Чонгук. — Он просил меня на прошлой неделе, там ничего страшного. Она просто случайно выронила сотовый, когда пыталась вызвать лифт. А купить новый так и не смогла. Чимин замирает с куском синнабона в руке, и его взгляд мгновенно сменяется на упрекающий. — А про меня, значит забыли, — недовольно протягивает он. — Предатели. — Королева драмы, — закатывает глаза Чонгук. — Да иди ты! — Сам иди! Оба тут же усмехаются и Чимин убирает надкусанный синнабон обратно в тарелку. — Ладно, забей. Лучше скажи про смену, было что интересное? — спрашивает он. Чонгук бросив короткий взгляд в сторону окна, снова устало потягивается, разминая затекшие плечи. Мысленно он представляет, что рядом, на соседнем сиденье, спит Ширак, чтобы заполнить нарастающую в груди пустоту. Но это, к сожалению, мало чем помогает: точнее, лучше не становится, и эта реальность, в которой нет ни Ширака, ни Сокджина, лишь усугубляет его безнадежность. — Был один, — говорит он зевая. — Короче, мужик засмотрелся на телик и сел на нож, который провалился в кресле. Чимин, который только что сделал глоток обжигающе горячего кофе, от неожиданности едва не давится. — То есть…мужик просто реально… нашел себе приключение на задницу, — улыбается он. — Надеюсь, у него всё осталось на мес… — Всё на месте, Чимин, — прерывает его Чонгук. — Всё, что должно быть целым, цело и невредимо. Ничего интересного. — Там, где ты, никогда не бывает ничего интересного, — констатирует Чимин. — У меня например, вчера женщина отказывалась ехать в госпиталь без своей кошки… Чонгук слушает его рассказ вполуха, его взгляд скользит по грязному окну, и он чувствует, что ему нечем возразить другу. У него нет смешных историй, нет никаких подвигов или важных мисий. Он отламывает свой синнабон с творогом и вдруг понимает, что совершенно не хочет его есть. И дело было не в отсутствии голода, на самом деле он был очень голоден, а потому что он этого не заслуживает. Не заслуживает этой беспечной, сладкой жизни, этих дружеских подначек, после того, как превратил Элизабет Уокер в недееспособную мать троих детей. Эта мысль проникает под кожу, прожигает его изнутри, и он чувствует себя так, словно его поместили в кипящий котел самобичевания, из которого нет выхода. Прошла почти неделя с того дня, как он облажался, и Тэхён прогнал его из вертолетной бригады. Семь долгих дней, срок, который Чонгуку казался целой вечностью, и за это время никто не занял его место. Тэхён так и не взял никого из новых стажеров, которые так сильно мечтали попасть на вертолет, и эта пустота, возникшая на его прежнем месте, воспринималась Чонгуком ничем иным кроме как наказанием. Он чувствовал жгучий, невыносимый стыд: Тэхён не просто отстранил его, он оставил его место пустым, и словно кричал всем стажерам: «никто из вас не заслуживает этого места» или, что еще хуже: «его ошибка настолько велика, что я не хочу рисковать, беря кого-то другого». Он делает усилие, чтобы взять себя в руки, и поднимает взгляд на Чимина. — Забей, я вот о чём думаю. Прошла неделя, а Ким так и никого не подпускает в вертолётную бригаду. Как думаешь, он это специально делает? Чимин только пожимает плечами. — Как знать. Он же нас полюбому не хотел туда брать с самого начала, ты же помнишь. А после того случая, с мостом… и подавно не хочет. Хотя, не то, чтобы на станции все об этом знали. Мне кажется никто и не догадывается, что было. Кроме нас с тобой и руководства, разумеется. Чонгук снова скользит взглядом к окну, но видит не улицу, а собственное отражение. Ему всё это не нравится. Не нравится чувствовать себя крайним, словно его ошибка — это заразная болезнь, которая блокирует путь всем остальным. Не нравится осознавать, что он, пусть и косвенно, теперь мешает другим талантливым новичкам попасть в вертолётную бригаду, в их мечту. Мысль о том, что он тянет единомышленников вниз, вызывает душное, тошнотворное чувство. В горле снова появляется тяжелый ком, который он с трудом сглатывает. Заметив его стиснутую челюсть, Чимин интуитивно наклоняется к нему ближе. — Тебе нужно перестать себя жрать, Чонгук, — произносит он как можно тише. — Ты не можешь изменить прошлое. Твоя вина? Она тяжелая. Но такова эта работа, понимаешь? Ты спасаешь девять жизней, и тебя боготворят. Ты облажался на десятой, и ты — никто. Только посмотри на себя, — чуть повышает он голос. — Выглядишь просто ужасно. На тебя смотреть жалко. Мечтаешь о вертолётной бригаде, но как, скажи мне, Ким должен довериться тебе, если ты до сих пор не можешь взять себя в руки после одного-единственного, пусть и ужасного, провала? Ошибки совершают все. На этом жизнь не заканчивается. Тебе просто нужно взять себя в руки и поговорить с ним, признать, что облажался, и показать, что ты готов это исправить своей работой. Да он выглядит жутко. Да, он будет тебя унижать, и очень долго, но тебе с ним работать. Хочешь ты того или нет, но вы будете постоянно пересекаться. Этого не избежать, Чонгук. Так что, перестань вести себя как тряпка, и будь наконец понаглее. Покажи ему, кто ты и на что способен! Чонгук только едва заметно кивает головой, но кому, как не ему, известно, что подойти к Тэхёну он так и не сможет. Ему не то чтобы страшно (страшно, конечно), но больше стыдно. Каждый раз под его взглядом он чувствует себя угрозой для общества, которой никогда не должно было существовать. Кто знает, возможно, так оно и есть. Они допивают остывший кофе, Чонгук откладывает два нетронутых синнабона с творогом в бумажный пакет. Наконец, они прощаются, бросив друг другу короткое, совсем невеселое: «Увидимся», и расходятся по разные стороны, потому что им совсем не по пути. Чонгук возвращается к себе домой, в Бруклин, где снимает квартиру в районе проспект-Хайтс. Дома тут совсем некрасивые, почти одинаковые, сложенные из обветшалой коричневой кирпичной кладки, и сплошь изрисованы граффити. На каждом втором фасаде висит чугунная пожарная лестница. И всегда шумно. Постоянно слышны гулкие басы хип-хопа и крики соседей, ведущих вечные споры. Чонгук поднимается к себе на третий этаж. У него маленькая, почти пустая квартира. Скучные, бежевые стены, из всей мебели: только простой матрас на полу, небольшой комод и самое ценное: старый, но мощный музыкальный центр, к которому подключен его телефон. Первое, что делает Чонгук, едва переступая порог, это включает музыку. Его неизменный ритуал, способ избежать одиночества. Он подносит телефон к музыкальному центру и нажимает «Play». Комнату тут же заполняет меланхоличный перебор гитарных струн, а затем наконец звучит обволакивающий голос Криса Мартина. Это Coldplay и их песня «Sparks». Did I drive you away? I know what I have to do… Он стягивает с себя форму, опускает пакет с едой на комод и отправляется в душевую.

7

Большинство людей живут по глупому принципу: «а вдруг пронесет?», цепляются за надежду, верят в случайность, и в собственную исключительность тоже. Они отказываются верить в прямую зависимость действия и результата. Но реальность не терпит такой беспечности. Истина в том, что вселенная не делает скидок на твою усталость, на твою неопытность, или на твои лучшие намерения. Каждое действие имеет вес, и когда наступает момент расплаты, ты остаёшься один на один с последствиями, которые сам и создал. Твоя исключительность не спасает. Она лишь делает падение более громким, а вину более жгучей. И Чонгук на горьком опыте познает, что нет никакой разницы между ошибкой, совершенной по злому умыслу, и ошибкой, произошедшей из-за глупых побуждении, что так будет лучше. Итог всегда один: в любом случае придётся нести ответственность за жизнь пациента. Точно также он познает, что быть лучшим — это не привилегия, а двойная тяжесть, потому что от тебя ждут безупречности, и прощают тебя меньше, чем остальных. Он познает, что самая тяжелая часть работы — это не спасение чужой жизни, а примирение с тем фактом, что ты не всемогущ. И этот урок обходится ему гораздо дороже, чем возложенные амбиции. Под непосильным весом банальных и изматывающих вопросов: «а что если он не послушает?» или «а что если ничего не выйдет?», Чонгук наконец, заставляет себя подойти к процедурному кабинету. Он делает шаг внутрь, и яркие лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь окно болезненно слепят глаза, заставляя его прищуриться. Но вместе со светом в легкие врывается обжигающий аромат ментола, который мгновенно атакует слизистую. Чонгук чувствует то самое предательское щекотание в глубине носа. Он судорожно сжимает челюсти, пытаясь подавить рвущийся наружу позыв, но именно в этот момент видит доктора Кима. Точнее, его широкую, совершенно неподвижную спину, сидящую на привычном месте за столом. В правой руке у него всё тот же резиновый эспандер черного цвета, и при каждом его движении в кабинете раздается ритмичный скрип резины. Чонгук делает глубокий вдох, задерживая воздух в легких на секунду дольше, чем нужно, чтобы собраться. Он подходит ближе к проему, намереваясь постучать, но запах ментола берет вверх, и он чихает. Чонгук тут же зажимает нос ладонью, ожидая, что сейчас его прогонят, но вот только мужчина не реагирует. В кабинете абсолютная тишина, только продолжающийся монотонный скрип эспандера в его руке. Скрип… сжатие… скрип… расслабление… Он не останавливается, не поворачивает головы, даже не дергает плечом. Эти несколько секунд ожидания оборачиваются для Чонгука пыткой и он чувствует, чувствует как к щекам приливает жар. Как громко бьётся сердце. Снова. Наконец, ритм прерывается. Скрип эспандера мгновенно прекращается. В воздухе, пропитанном ментолом, повисает тяжелое, почти осязаемое ожидание. Тэхён медленно опускает руку с эспандером на стол. Он по-прежнему не поворачивается, и Чонгук чувствует, как усиливается напряжение в его теле. Он уже готов был начать говорить, выдавить из себя подготовленные слова, но Тэхён опережает его. — Мне, кажется, в прошлый раз я ясно выразился: тебя здесь быть не должно. Он медленно разворачивается на стуле, и Чонгук впервые за долгое время встречается с ним взглядом. За одну считанную секунду вся его заранее подготовленная речь, все рациональные доводы и извинения, рассыпаются в пыль. — Я ненадолго. Буквально на пять минут, — неуверенно произносит он, пытаясь придать голосу хоть какую-то твердость, а затем, не дав Тэхёну вставить и слова, тут же продолжает, спеша выбросить из себя всё, пока его не прервали: — Я знаю, вы видите во мне самую большую ошибку, допущенную в этой программе. И я понимаю, что мой провал… то, что я сделал с пациенткой, дало вам все основания закрыть проект. Я не последовал протоколу, и не смог взять себя в руки, и…это неоправданно стоило ей здоровья. Но вы не можете наказывать за это других. Те стажеры… Они не знают меня, и того, что случилось…тоже… Они горят желанием работать. И я слышал, как вы обучаете стажёров. Вы лучший. И если вы сейчас откажетесь от них, потому что я не оправдал ожидании… Это будет двойная ошибка. Моя… и Ваша. Я… я не хочу, чтобы моя вина сломала то хорошее, что вы делаете, поэтому пожалуйста. Не закрывайте программу. Это всё, что я хотел сказать. Чонгук замолкает, в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только далекими звуками парамедиков снаружи. Тэхён медленно наклоняет голову, чуть склоняя её набок. — Хорошо, я услышал тебя, — отвечает он. И Чонгук удивляется, ведь он ожидал очередную порцию взбучки, унижения, чего угодно, но только не этого нейтрального ответа. На мгновение в груди вспыхивает и тут же гаснет искорка надежды. Он поднимает взгляд, полный тревожного вопроса: «Неужели?..» — Так вы позволите им… — заикаясь, начинает он говорить, как тут же оказывается резко прерванным. — Нет, Чонгук. Не позволю, — Тэхён говорит медленно, отчетливо чеканит каждое слово. — Я не открою программу. Ни один стажер не получит доступа к вертолётной бригаде. Программа будет возобновлена только в тот день, когда я увижу твой официальный рапорт об увольнении. Когда ты соберешь свои вещи и навсегда покинешь эту станцию. И пока я не получу гарантию твоего исчезновения, все будут платить за твою халатность. Чонгук растерянно расслабляет пальцы, и руки, которые он инстинктивно сжимал в кулаки, тут же отпускаются вниз. Он чувствует, как по спине катится холодный пот, ощущает, как сбивается дыхание, превращаясь в рваные глотки воздуха, и ничего не может с собой поделать. В горле появляется тяжелый ком. Он смотрит на Тэхёна, на его лицо. Оно абсолютно безмятежное, в нем нет ни малейшего намека на блеф или сомнение. — Ты меня слышал, — добавляет он. — Больше мне нечего сказать. 71 бригаде поступает вызов и Чонгук тут же отворачивается, не дожидаясь ответа, чтобы Тэхён не увидел слезы, которые уже выступили на глазах. Он выходит из кабинета, идёт по коридору, и чувствует в груди что-то сродни жару. Хватает укладку, и под любопытным взглядом Денниса, отправляется к машине. Михаил уже сидит за рулём, локтем опираясь на дверцу, и в точности так же, как и в прошлый раз, нетерпеливо ждёт Рида, который задержался в диспетчерской. Чонгук, почти не глядя, ставит укладку между своим креслом и каталкой, убеждаясь, что она не соскользнёт как в прошлый раз, когда машина наберёт скорость. Затем тяжело опускается сам, чувствуя давление в груди после разговора с Тэхёном. — Небось дрючат его из-за жалобы, — произносит Михаил, слегка наклоняясь к окну. Он пытается разглядеть происходящее на входе. Чонгук неосознанно подается вперед и тоже смотрит: Рид в окружении двух женщин и Гилберта активно жестикулирует, попутно успевая, схватить несколько мятых листков с направлением. — Какой жалобы? — осторожно спрашивает Чонгук. — Есть у нас одна мадам на авеню номер шесть. Как только наступает зима, у нее, видите ли, мигрень обостряется. Она звонит каждый месяц. И каждый раз жалуется, — Михаил отмахивается рукой. — В этот раз приехала, кажется, вчера. И написала на него длинный список бесконечных претензии. — На что? — Чонгук не сводит глаз с Рида. — А хрен его знает, в прошлый раз жаловалась, что он не спросил разрешения, прежде чем поставить ей капельницу. Сказала, что была против. Потом, помню, жаловалась на его внешний вид, сам знаешь, он в последние годы запустил себя, ходит весь в смятой одежде, хотя, по правде говоря, одежда у него всегда чистая. Михаил качает головой и нервно стучит пальцами по рулю. — Неправильно всё это. Рид немного болтливый, и опаздывает часто, но в своем деле он лучший. Знает, что делает, — поясняет он. И Чонгук кивает головой. Это ему удалось понять из прошлой смены. Рид действительно работает очень быстро. Он не педантичен в бумагах и внешнем виде, как…некоторые, но когда дело доходит до пациента, Рид полностью отбрасывает все личные суждения. Будь то агрессивный наркоман в поиске дозы или перепуганная бабушка с деменцией, ко всем он относится одинаково справедливо. Чонгук, например, не уверен, что сможет оставаться настолько беспристрастным и человечным, проработав в таком темпе больше десяти лет. Хотя о чём это он? С таким видом, с такими условиями, которые ему только что поставили, он скоро итак окажется за бортом. — Вроде отпустили, — констатирует Михаил, и тут же поворачивает ключ, заводя мотор. Рид тем временем, держа листки в руках, с силой толкает дверь и стремительно направляется к машине. — Кларк-стрит 7! — бросает он, плюхаясь на переднее пассажирское сиденье и захлопывая дверцу с такой силой, что вздрагивает кузов. Михаил срывается с места, и машина резко дергается вперед. — Теряешь хватку, — констатирует он, лавируя в потоке машин. — Раньше ты так не реагировал. Что на этот раз? Мадам с пятой авеню или опять пересчет? — Пересчет! Будь он неладен! — ворчит в ответ Рид, разминая шею, а затем тут же поворачивается к Чонгуку лицом. — Мой тебе совет, парень. Если используешь наркотические анальгетики, списывай их. Сразу! Не жди у моря погоды или конца смены, потом точно забудешь. — Но мы же использовали только промедол, — Чонгук скептически изгибает бровь. — Он вроде как не особо поль… — После той истории с исчезновением фентанила в соседней станции, — перебивает его Рид, — они обосрались по всей вертикали. Теперь каждая ампула на особом учете. Чонгук медленно кивает головой. Сказать ему больше нечего. Они мчатся на вызов. Мимо проносятся высокие здания, закрытые бары и пустые витрины. Для одиннадцати часов утра они выглядят уныло и безжизненно. Под оглушительный вой сирены Рид без умолку что-то говорит Михаилу. Чонгук его почти не слушает. Он лишь думает о том, что отважился пойти к Тэхёну, поставил на кон всё… и всё это оказалось совершенно напрасным. Тэхён его ненавидит. Хуже. Он его презирает, и это презрение по отношению к нему заслуженное. Чонгук не может винить его, и прекрасно понимает, что даже не имеет права на него обижаться, знает, но в груди всё равно появляется липкий осадок. Ему всё равно хочется, чтобы Тэхён его хотя бы выслушал. Не как доктор непутевого стажёра или наставник своего студента, а как друг его брата. Ведь эта связь, возникшая между ними благодаря Сокджину, делает всё особенным. Она освещает для Чонгука работу на скорой, делает достижимой мечту о вертолётной бригаде и… и она же объясняет, почему он так отчаянно нуждается в его одобрении… Тэхён стал последним мостом между ушедшей жизнью брата и его новым началом и если он его отвергнет, это будет равнозначно повторной потере Сокджина. А Чонгук этого не переживет. Не сможет. — Мы приехали! Приготовь каталку! — кричит Михаил, резко выворачивая руль и бросая машину у тротуара. Резкое торможение выбрасывает Чонгука из мучительных мыслей. Он машинально хватает рукоятку каталки, и как только открываются двери, толкает её вниз. Рид тем временем стремительно хватает тяжелую укладку с медикаментами и аппаратурой, захлопывает дверцу и, не сказав ни слова, уже широким шагом направляется к дому. Чонгук с непривычки спотыкается о порог, таща за собой каталку. Как только они пересекают двор, то сразу же видят пациента. Он лежит на грязной земле у подножия наружной лестницы. Из ноги хлещет кровь, расползаясь по асфальту тёмными пятнами. И это не самое страшное. Чуть ниже колена, сквозь разорванную ткань спортивки, торчит крупный осколок сломанной кости. Чонгук забывает, как дышать. Это мгновенно выбивает его из мыслей о Тэхёне и увольнении. Он бросает короткий взгляд наверх, на высокую каменную лестницу, и сразу догадывается, что падение было как минимум с третьего этажа. Вызов второй категории по факту оказывается первой. Здесь должна быть врачебная бригада и все это прекрасно знают, но ни Рид, ни Михаил не выдают ни капли страха. Напротив, они расслаблены. — Мартин? — спрашивает Рид, опускаясь на колени. Парень едва заметно качает головой. В тот же миг к ним запыхавшись подбегает мужчина средних лет в пиджаке. В руках он бестолково сжимает резиновый жгут, очевидно, думал остановить кровотечение до их приезда, но не успел. Рид, ничуть не обращает на него внимания, только фиксирует шейный отдел воротником, который ему мгновенно подает Михаил, и Чонгук удивляется, что даже водитель безошибочно знает и соблюдает это простейшее правило, опережая его, стажера! Но удивление тут же сменяется горьким осознанием, что это мать его аксиома, беспрекословное правило при любых падениях с высоты. Это база, которую вдалбливают с первого дня практики. И только полный идиот может забыть, что травма позвоночника при таком механизме — это почти стопроцентная гарантия. Рид не теряет ни секунды. Он мгновенно достает из укладки толстые шприцы, системы для инфузии и два венозных катетера большого диаметра. — Повязки, Чонгук, и дави на бедро, — между делом сообщает он, даже не глядя на него. Чонгук послушно прижимает стерильные повязки к ране, откуда хлещет кровь. Тёплая и липкая влага тут же пропитывает его перчатки. Всё это ему не нравится. Он проваливается в долбанное чувство дежавю, вспоминая Элизабет Уокер, её широко распахнутые глаза, застывшие в ужасе, как у рыбы фугу. Он видит её раздробленную, помятую всмятку ногу, зажатую между искореженным металлом и покореженным бампером машины. Тот же запах крови, ту же панику… По спине катится холодный пот, а крики пациента, тем временем, усиливаются до истерического визга. Как только Рид ставит первый венозный катетер, он тут же вводит обезболивающий препарат. Тяжелый, раздирающий крик сменяется на прерывистое хрипение. Боль, конечно, никуда не уходит, но Чонгук уверен: она становится достаточно терпимой, чтобы они могли работать. — Шины, где они? — спрашивает у него Рид, поднимая глаза. Чонгук распахивает глаза, ощущая себя последним утырком, и тут же приступает к разворачиванию вакуумной шины. Он действует лихорадочно и хотя точно знает, что находится здесь и сейчас, ему всё равно кажется, что он где-то в другом месте… Рид тем временем, предупреждая дальнейшую катастрофу, сильно давит ладонью на область выше раны на бедре, чтобы уменьшить критическое кровотечение. — На счёт три поднимаем! — командует он. — Раз, два, три! Под громкие, раздирающие вскрики пациента, которого Михаил крепко держит за голову, Риду и Чонгуку приходится работать синхронно. Они осторожно помещают вакуумную шину под повреждённую конечность. Убедившись, что теперь всё под контролем, Рид позволяет себе осмотреть пациента целиком. Он быстро прощупывает рёбра и ключицы, ощупывает живот, проверяя на тупую травму, и также быстро слушает легкие, проверяя дыхательные пути. Дальше они втроем ловко перекатывают пациента на длинную спинальную доску, которую Чонгук спешно вытащил из-под каталки. Снова синхронные усилия, снова глухие стоны пациента. В три приёма, с бережной осторожностью, они поднимают доску с Мартином и аккуратно опускают её на каталку. Никакой врачебной бригады. Рид оказывает всю медицинскую помощь сам, и делает это с такой ловкостью, что в его профессионализме не остается никаких сомнении. Чонгук сидя возле Михаила, только успевает передать всю информацию по рации, оповестить больницу о тяжелораненном пациенте и подкатить каталку, когда они доезжают до места.

8

И снова ночь. Только сегодня он не один, рядом Чимин. Молчаливо погрузившись в одну мелодию, они делят общую пару наушников на двоих. В них тягуче и в некотором смысле болезненно звучит The Night We Met группы Lord Huron…любимая мелодия их «святой троицы», нет, точнее любимая песня Ширака. Эта песня преследовала их со студенчества. Она постоянно крутилась в старой «обжорке», где они проводили все свободные вечера между парами. И пока Чимин тошнотворно закатывал глаза, с угрозами, что когда-нибудь точно спалит булочную, Ширак мог сидеть там часами, уставившись в окно на прохожих. Теперь Ширак был в Париже, за тысячи километров, и их неразрывное трио болезненно сократилось до двоих. Включать эту песню стало для них с Чимином своего рода ритуалом, попыткой вызвать дух друга, почувствовать, что они всё еще те самые беззаботные студенты, а не разбитые взрослые с кучей проблем. Они переслушали её столько раз, пока слова не въелись под кожу. Чимин медленно затягивается, и кончик его сигареты вспыхивает огоньком. Дым тем временем лениво растворяется в воздухе, смешиваясь с ночной прохладой, и в ушах раздаётся пропитанный тоской голос солиста. Чонгук невольно вздыхает, на строчках: I don't know what I'm supposed to do Haunted by the ghost of you Take me back to the night we met …внутри всё болезненно сжимается. Он невольно видит перед собой Элизабет Уокер. Она снова в его руках, снова обмякшая, пугающе невесомая, с этим абсолютно пустым взглядом, устремленным в никуда. Тот же холод, те же липкие от крови перчатки и то же тошнотворное бессилие, которое тогда в момент их встречи, навсегда разделило его жизнь на «до» и «после». Ветер на улице в этот момент резко поднимается, и со стороны вертолётной площадки доносится нарастающий, вибрирующий шум. Чонгук невольно оборачивается, замирая и наблюдая за тем, как в небо взмывает медицинский вертолёт. В темноте этот вид ему кажется ещё красивее: яркие проблесковые маячки ритмично мигают, разрезая ночное небо всполохами алого и синего. Чонгук смотрит на удаляющиеся огни, и его плечи опускаются еще ниже. — Уитакер сегодня облажался, — докуривая сигарету, вдруг произносит Чимин. В отличии от Чонгука, он по прежнему не заинтересован в вертолётной бригаде, и поэтому нисколько не обращает внимания ни на огни, ни на шум лопастей. Только небрежно вытряхивает из уха наушник. — Приемный покой сейчас на ушах стоит, говорят, этот придурок перепутал арикстру с гепарином, а там, на секундочку, был ОКС с подъёмом. Дежурный врач, как его там, Билл или Уилл, короче неважно. Он просто рвет и мечет, пообещал впаять ему докладную и сожрать с потрохами. Чимин щелчком отправляет окурок в урну и косится на Чонгука. — Ты не особо обрадовался, — подмечает он. — Я думал, что тебе полегчает. Чонгук тоже думал, что ему полегчает, если кто-то из стажеров допустит ошибку. Казалось бы, вот он момент справедливости, Уитакер, который всегда задирал нос и поучал других, теперь сам оказался в центре скандала. Но нет. Не полегчало. Ему совсем его не жаль, просто всё это — вертолет в небе, преследующая его по пятам тень Элизабет Уокер, запах табака, тоска по Шираку, изрядно давит, выводит из себя, затягивая петлю на шее всё туже и туже. — Тут нечему радоваться, — глухо отвечает он. — Я думал, ты и сам уже понял, Чимин: ошибки здесь не прощаются. Никогда. И его действия прямо сейчас могут стоить кому-то жизни. Чонгук переводит взгляд в сторону. — Сегодня Уитакер перепутал ампулы, а завтра ты перепутаешь аппендикс с отравлением, и тогда уже будет не смешно. Чимин только хмурится, и желваки на его лице заметно перекатываются. Он ничего не отвечает. Будь они студентами, он, наверное, уже давно вмазал Чонгуку за этот тон, и они кубарем покатились по асфальту, выбивая друг из друга дурь. Но теперь они взрослые. Чимин смотрит на поникшие плечи друга, на его пустой взгляд, и ярость гаснет, не успев даже вспыхнуть. Он видит Чонгука насквозь, и от этого понимания внутри всё неприятно ноет. Потому что видеть его сейчас таким изломанным, с выжженной душой и мертвым блеском в глазах, для него было едва ли не больнее, чем собственной провал. Чонгук медленно поднимается со скамейки. Говорить больше не хочется, а уж ссорится с единственным другом, тем более. — Я в дежурку, — только выдавливает из себя он. В самом-то деле выглядит он неважно, потому что забыть об утреннем разговоре с Тэхёном не получается. Чонгук в который раз, словно заезженная пластинка, повторяет про себя, что у него нет права на него обижаться, но в груди всё равно щемит. А после того, как он увидел вертолётную бригаду, уходящую в небо без него, внутри всё окончательно выгорает. Он неторопливо заходит в станцию, и в глаза тут же бросается длинный стенд. «Стена почёта», как её прозвал Чимин, или просто «стенд» как окрестили её те, кто работает здесь больше десяти лет. Глаза привычно, против воли, отыскивают знакомый глянец. На фотографии сделанной восемь лет назад, он снова смотрит на своего брата, пробегается по его взгляду, спускается к улыбке и не может не улыбнуться в ответ. Вот только внутри всё нестерпимо горит огнем. — Лет пять назад этот стенд был завален фотографиями Джина, — вдруг раздается голос позади. Чонгук машинально оборачивается и видит перед собой высокую женщину лет тридцати пяти, у неё черные как смоль волосы, собранные в небрежный хвост, голубые глаза, смотрящие на него с жалостью и бледная, как у мертвеца кожа. Такая бледная, что не будь она врачом, Чонгук бы подумал, что у неё анемия. Он тут же смущенно смахивает с глаз слезы, не понимая, когда успел сгрустнуться, и прячет руки назад. Женщина между тем продолжает. — Через год после случившегося Гилберт распорядился убрать все снимки, мол, они навевают всем работникам тоску, — она кивнула на фото с близнецами. — А эту Тэхён забрал себе… У них ведь с Джином была особая связь. Как вернутся с вызова, так сразу бегут в процедурную: то швы учатся накладывать, то Тэхёну экзамены сдавать, вот и сидят заучивают всякие темы. Если подумать никогда не видела, чтобы они ходили раздельно. Чонгук внимательно слушает, потому что людей, работавших с его братом осталось не так уж и много, за шесть лет: пожилые вышли на заслуженный отдых, молодые уволились, а оставшиеся перевились в другую станцию. Многие здесь, как в том числе и Рид, прибыли из небольших городов, по типу тех заспанных пригородов, где самое страшное событие за год — это кошка, застрявшая на дереве. Женщина подошла ближе, и Чонгук уловил от неё слабый запах сигарет. Она протянула руку и чуть подправила газетную вырезку, которую Чонгук даже не заметил, что задел. — Я Кэйт, — представилась она. — Была в тот день на смене. И на многих других сменах с твоим братом. Ты совсем на него не похож. Вы точно родные? «Сводные», проносится в голове Чонгука, но ответить вслух он не успевает, потому что Кэйт задает уже следующий вопрос: — Ты из-за него сюда пришёл? — Ага, — кивает он головой. — Ещё в детстве решил, что пойду по его стопам… — На стопы Джина лучше не наступать, — Кэйт невесело усмехается и, достав из кармана помятую пачку жвачки, выудила одну подушечку. Чонгук улыбается. — Почему? — спрашивает он. — Ну как сказать, твой брат был абсолютно отбитым. Помню, как на вызове в порту он залез в работающую бетономешалку, чтобы поставить катетер зажатому рабочему, пока конструкция не рухнула. Или как три квартала бежал за психом с ножом, потому что тот, видите ли, ещё не дослушал его рекомендации. Тэхён тогда только-только пришел на стажировку… Он за тот месяц поседел больше, чем за всю учебу в меде. Всё носился следом с дефибриллятором и матами, мы даже удивились, когда он остался с нами работать. Думали после такого точно уйдёт в частную клинику. А ведь мог бы… Она замолчала, медленно разжевывая жвачку и не сводя глаз с фотографии. Чонгук чувствует, как внутри загорается самое настоящее любопытство, ведь он совсем не знает такого Сокджина… Совершенно отбитого, как сказала Кэйт. В его памяти он остался тем, кто приклеивал пластырь на сбитые коленки, кто приносил тайком сладости и всегда выручал с деньгами. А ещё службой поддержи, центром жалоб на родителей и…всем миром. Чонгук чувствует за него гордость и одновременно обиду. Гордость за то, что его брат оказался настолько добрым, что готов был отдать жизнь за первого встречного наркомана в подворотне. И жгучую, детскую обиду за то, что в этом списке тех, ради кого стоило рискнуть, их семья оказалась где-то на последнем месте. Он сжимает кулаки, пряча их в карманы куртки. Ему внезапно становится тошно от этого благородства. Какая разница, сколько жизней он спас, скольким людям он подарил второй шанс, если у его собственной матери теперь навсегда пустые глаза, а у Чонгука разбитое сердце? Любопытство перерастает в тяжёлое, давящее чувство вины. Ему хочется расспросить Кэйт о каждой детали, о каждом сумасшедшем вызове, но в то же время ему хочется заткнуть уши и сбежать. Чонгуку становится трудно дышать. И снова ему не хватает воздуха. Не хватает Сокджина. Кэйт переводит на него свои голубые глаза. — Зря я, наверное, подняла эту тему, — подмечает она. — Нет, всё в порядке, — Чонгук делает глубокий вдох, пытаясь силой затолкать панику обратно. — Правда. Спасибо, что рассказали. Он выдавливает подобие улыбки, хотя губы почти не слушаются. — Я только сейчас понял, что вообще его не знал. То есть, знал как брата, но не как личность. Поэтому я рад… услышать, что он был таким. Пусть даже «отбитым». И доктор Ким оказался прав, мы совсем не похожи… Между ними возникает тишина. Они снова смотрят на увешенный фотографиями стенд. — Знаешь почему он груб с тобой? — вдруг спрашивает Кэйт, а затем поворачивается к нему лицом. — Я допустил ошибку, — только отвечает Чонгук. Она усмехается. — Да брось, все здесь совершают ошибки. — Но моя оказалась непростительной…я сделал пациентку… — Квадраплегиком? И откуда она только знает? Чонгук округляет глаза, и запоздало кивает головой. — Откуда я знаю? На этой станции новости разлетаются быстрее, чем ты думаешь. К тому же, Тэхён около недели перерывает архивы и протоколы. Ты же не думаешь, что он это делает только для того, чтобы тебя утопить? Нет. Он конечно придурковатый, но не настолько. Он ищет зацепку. Что-то, что сможет оправдать твой косяк не доводя дело до суда. Уж, кому как не ему знать, что суд любого с ума сведет… Чонгук хмурится, пытаясь переварить услышанное. Ему казалось, что Тэхён хочет его уничтожить. — Квадраплегия — это конечно страшно, — жестко отрезает она. — Но в нашем деле есть вещи и похуже. Например, когда ты стоишь над умирающим напарником и понимаешь, что твоих знаний врача высшей категории не хватает, чтобы остановить его внутреннее кровотечение. Тэхён винит себя в смерти Сокджина каждую секунду своей жизни. И когда ты ошибаешься, он видит в этом свою повторную неудачу. Он ненавидит не тебя за ту женщину в больнице. Он ненавидит себя за то, что снова не смог всё проконтролировать, понимаешь? Дело не в тебе. И не в твоей ошибке, уж поверь мне. Всё дело в… Джине… И пока вы не поговорите о нём, всё так и будет продолжаться. Чонгук замирает, чувствуя, как внутри всё обрывается. До этого момента смерть Сокджина казалась для него чем-то абстрактным: страшным звонком в телефон, заплаканным лицом матери и закрытым гробом. О том, что Тэхён был тем самым врачом, который приехал по вызову, Чонгук не слышал ни слова. Ни дома, ни от общих знакомых. — Он… он был там? — наконец выдавливает из себя Чонгук, и его голос звучит так тихо, что едва перекрывает гул в холле. Как только Кэйт собирается ему что-то ответить, громко звенит коммуникатор, и по коридору тут же проносится голос диспетчера: — Бригада №9 на вызов. Бригада №9 на вызов. — Мне пора, — произносит она, и Чонгуку остается только наблюдать за тем, как её силуэт плавно скрывается за дверью.

9

Выходные после смены пролетают незаметно. Чонгук ловит себя на том, что подолгу рассматривает календарь на холодильнике, где каждая обведенная смена теперь ощущается испытанием в духе «терпи» или «умри». За окном валит густой снег, и повисшую тишину нарушает лишь резкое шипение: Чонгук вздрагивает, понимая, что пролил горячий кофе на футболку. Чертыхнувшись, он оставляет попытки позавтракать и снова отправляется в ванную, пытаясь смыть с себя не только жгучие пятна, но и липкое ощущение тревоги перед новой встречей с Тэхёном. Тэхён… Проклятие, не думать о нем практически не получается. А после того, как слова Кэйт выжгли на подкорке правду о том вызове к Сокджину, тем более. Он замирает перед зеркалом, опираясь ладонями о холодный край раковины. Из отражения на него смотрит человек с покрасневшими от недосыпа глазами. Чонгук до боли сжимает пальцы, как только чувствует себя абсолютно разбитым. В последний раз так он себя чувствовал после смерти Сокджина, и ещё года три, пока не поступил в колледж и не завёл новых друзей. Он добирается до станции как в тумане. Дорога сливается в бесконечную серую полосу, заваленную снегом. Никакого удовольствия или детского восторга от увиденного он не испытывает, но чуть взбадривается, когда переступает порог неотложного отделения. Приняв смену и быстро переодевшись, Чонгук выходит в общий холл, надеясь проскользнуть незамеченным, но тут же замирает. У кабинета заведующего толпятся двое мужчин в строгих темных пальто, с кожаными папками в руках. Тэхён стоит к ним вполоборота и только изредка кивает вместо ответа. — Они не намерены отзывать иск… — обрывками слышит он. — Но вам не обязательно присутствовать на суде каждый раз, когда… Да, но вы уже выиграли… уж поверьте нам, лучше не станет… В этот момент Тэхён почувствовав на себе чужой взгляд, резко вскидывает голову и его глаза наталкиваются прямо на застывшего от неожиданности Чонгука. Они смотрят друг на друга не больше трёх секунд, и в этом коротком промежутке времени Чонгуку кажется, что он видит в глазах Тэхёна нечто большее, чем обычное презрение. С таким же взглядом на него смотрела мама, когда он впервые признался ей, что собирается поступить в медицинский колледж. Тэхён обрывает контакт первым, он не произносит ни слова, даже не кивает в знак того, что заметил его, просто разворачивается к юристам и одним коротким жестом указывает на дверь. Чонгук тоже разворачивается в другую сторону. Ему нужно проверить укладки, пересчитать ампулы и убедиться, что дефибриллятор заряжен на сто процентов. Проходя мимо открытых дверей диспетчерской, он замечает Рида, который сосредоточенно вписывает что-то в журнал, рядом с ним сидит Кэйт, она делится лишними перчатками с наставницей Чимина, имени которой он так и не смог запомнить, и все трое оживлённо обсуждают новый график. Чонгук старается пройти мимо незамеченным, надеясь спрятаться за рутиной проверки сумок, но Рид чувствует его присутствие по крепкому аромату кофе. Да. От Чонгука пахнет кофе, а у Рида нюх собаки. — Эй, стажер, забеги сюда на секундочку! — Рид откладывает ручку, бросает короткий взгляд на закрытую дверь процедурной, куда ушел Тэхён с адвокатами, и делает приглашающий жест рукой. Чонгук нехотя делает шаг в сторону диспетчерской, на которой, он точно помнит, написано: «посторонним вход запрещен». Внутри оказывается тесно, сбоку стоит стеллаж с бесконечными рядами выдвижных ящиков: там, в строгом порядке, покоятся чистые медицинские карты, бланки направлений и стопки сигнальных листов. Чуть дальше, втиснутый в угол, находится потертый кожаный диванчик. На нем, по-хозяйски закинув ногу на ногу, расположилась Кэйт. Рядом с ней пристроилась девушка с которой катается Чимин, при виде него она неловко улыбается и ему приходится улыбнуться в ответ. Чонгук скользит взглядом дальше, натыкаясь на ещё один стол в центре комнаты, под широким окном, выходящим на взлетную площадку. В глубоком кресле сидит девушка с распущенными рыжими волосами и зеленными глазами. Она медленно пьет из большой кружки, время от времени переводя взгляд на монитор компьютера, где высвечиваются статусы всех свободных бригад. Там же рядом с клавиатурой стоит небольшой микрофон, это через него она оповещает о вызовах… — Держи, — Кэйт, не дожидаясь просьбы, протягивает ему запечатанный батончик мюсли. Чонгук заторможенно его принимает, чувствуя на себе все взгляды присутствующих. Ему становится неуютно. — Поставь тут свой автограф, — Рид протягивает ему журнал. Чонгук смотрит на него вопросительным взглядом. — За реланиум, — лишь коротко поясняет Рид. А затем тут же поворачивается к Кэйт. — Так значит, премии можно не ждать? Кэйт тут же качает головой, и делает глоток горячего кофе. — Гилберт сказал, что бюджет урезали из-за бесконечных судебных издержек. Она замолкает, и в комнате на секунду повисает тяжелая тишина. Все понимают, о ком речь. Все знают, чьи судебные тяжбы съедают фонды станции. Рыжеволосая девушка-диспетчер вдруг ставит кружку на стол и, не оборачиваясь, бросает: — Ким за это расплачивается больше всех нас вместе взятых. Так что закройте тему. При упоминании о Тэхёне, Чонгук тут же хмурится. Расписавшись в журнале, он медленно встает с места, но при этом уходить совсем не хочет. — У нас фордовская машина заглохла, уже два месяца как стоит в гараже, — грубо бросает Рид. — И все эти два месяца мы с Мишей катаемся на старой развалюхе. Спроси у новичка и он тебе скажет, как там печка коптит. Но зато на вертолетной площадке красуются новые немецкие дефибрилляторы. Они хотя бы им пользуются? Чонгук замечает, что наставница Чимина встретившись со взглядом диспетчером задорно улыбается. — Это политика Гилберта, Рид, ты же знаешь, — констатирует Кэйт. — Вертолетная бригада лицо нашей станции, и если они облажаются, нас всех прикроют. — Тоже мне лицо, — ворчит Рид. — Лицо, которое пять лет не вылезает из судов. Все прекрасно знают, сколько денег уходят на адвокатов Кима, чтобы отмыть его от этих исков. Рыжеволосая девушка одаривает его упрекающим взглядом. — Рид, завязывай, — отрезает она. — Что бы про него не говорили по новостям или не писали в газетах, он там не причём. А то, что на нас экономят… иди и выскажи это Гилберту в лицо, — в этот момент на мониторе всплывает небольшое окошко, появляется писк, и заметив это, она тут же нажимает на кнопку в микрофоне. — Бригада №2 на вызов. Бригада №2 на вызов. Наставница Чимина тяжело вздыхает и поднимается с дивана, поправляя форму. — Что там у нас? — спрашивает она, и Чонгук вместе с Кэйт и Ридом машинально поворачиваются к диспетчеру. — Полиция на себя вызывает. Бабушка три дня не выходила на связь, дверь вскрыли, — зачитывает девушка, не отрываясь от экрана. Писк продолжает резать слух. — Энн, коммуникатор не у тебя? Почему вызов не принят? — Нет, отдала стажеру, чтобы он точно не проспал выезд, — Энн закатывает глаза, в которых читается некоторое раздражение. — Видимо, он не «я», и на него этот звук не действует. Или он решил, что это просто будильник и его можно отключить. Кэйт усмехается. — Твой стажер — это нечто. Рид, она тебе рассказывала, как он уехал с водителем и оставил её в доме у пациентки? Чонгук мысленно четырехнулся, потому что теперь называть Чимина своим другом ему точно будет стыдно. — Обычно у нас всё наоборот, разве нет? — скептический спрашивает Рид. — Я постоянно новичков в больнице забываю. Дверь диспетчерской лениво приоткрывается, и в проеме появляется Чимин: у него растрепанные волосы, красные от недосыпа глаза, на щеке отчетливо отпечатался след от шва на подушке. В левой руке он сжимает синнабон, а в правой коммуникатор, который продолжает истошно орать на всю комнату. Чимин замирает на пороге и, глядя куда-то сквозь присутствующих, невозмутимо надкусывает булку. Только заметив на себе пять пар онемевших глаз, он, наконец, нехотя нажимает на кнопку подтверждения. Писк обрывается. — Извините, ещё не проснулся, — произносит он, пережевывая булочку. А затем, заглядывая в монитор, буднично уточняет: — Как думаете, бабушка еще жива? Нам вообще есть смысл ехать? В диспетчерской на секунду повисает такая тишина, что слышно, как работает вентилятор в системном блоке. И в следующий миг все пятеро, включая Чонгука, не сговариваясь, в один голос выкрикивают: — Ну конечно!

10

За пол дня они с Ридом обслужили троих пациентов, сначала поехали к мужчине средних лет с острой болью в животе, который клялся, что «съел только диетический супчик», пока Рид не выудил из-под дивана пустую бутылку из-под коньяка. Затем к пожилой женщине с давлением 190 на 110. Им пришлось успокаивать её полчаса, потягивая предложенный ею мятный чай, пока подействуют препараты. Разнообразием стал незадачливый мастер-самоучка решивший починить забор. С болгаркой он так и не совладал, зато обеспечил Чонгуку практику по наложению тугих повязок. На станцию они возвращаются только ближе к часу. Чонгук тут же спешит в столовую, чтобы занять место для себя и Чимина. В обеденный перерыв здесь всегда не протолкнуться, а после вызовов на «линейке» Чонгук чувствует себя так, словно не ел целую вечность. Он достает с холодильника два контейнера: один свой, другой Чимина, и тут же приступает их разогревать, высматривая в толпе яркую макушку друга. Чимин появляется через пять минут, еще более помятый, чем утром, но с какой-то странной, непривычной для него улыбкой. — Ну и как там с бабушкой? — спрашивает Чонгук, пододвигая ему контейнер с едой. Чимин тяжело опускается на стол, роняя голову на сложенные руки. — Даже не напоминай, — глухо доносится из-под его локтей. Он морщится так, будто до сих пор чувствует этот запах. — Нашли её в луже собственной рвоты и куче… короче, подробности тебе не понравятся. Она пролежала там три дня. Когда полиция взломала дверь, там такой запашок стоял, что у всех искры из глаз посыпались. Он наконец поднимает голову и смотрит на свой обед с глубоким сомнением. — Ну и вот, Энн оказала ей помощь, я кое-как поставил капельницу, привозим мы, значит, её в приёмный, а там сегодня дежурный этот… как его… мистер Харпер. Знаешь, такого медбрата? Ему за сорок, и он ведёт себя как типичный латентный гей из старых фильмов: весь такой прилизанный, холёный, у него ещё и манеры капризной примадонны. Он прекрасно понимает, о ком речь, ведь с мистером Харпером ему удалось познакомиться ещё лет шесть назад, благодаря Сокджину. Тогда, будучи совсем подростком, он часто прибегал на практические занятия в больнице к брату. Харпер мог быть стервозным с теми, кто ему не нравился, но к Сокджину он всегда питал искреннюю симпатию, и по той же причине иногда даже подкармливал Чонгука контрабандными конфетами из своего шкафчика. — Так вот, — продолжает Чимин. — Выкатываем мы значит бабулю, Энн передает дежурному врачу всю информацию, а этот Харпер стоит рядом и кичится на нас, что мы, видите ли, её не помыли! Нет, ну ты слышал? Что за предъявы? У бабули давление 60 на 40, сахар низкий, сатурация 90, она одной ногой в могиле, а мы, значит, помыть её должны были! Как он вообще себе это представляет?Индюк хренов. — Добро пожаловать в линейную бригаду, друг мой, — Чонгук усмехается, наконец принимаясь за еду. — В приёмнике вечно все недовольные, это не новость. А с диагнозом что в итоге? Инсульт? — Он самый. Геморрагический. Энн сразу поняла, как только зрачки увидела. Так что Харпер может сколько угодно морщить нос от запаха, но если бы не мы, он бы принимал уже труп, а не пациента. Чонгук понимающе кивает, но слова друга долетают до него не сразу. Всё его внимание внезапно приковывает знакомый силуэт Кима, он проходит мимо, сжимая в одной руке портативный кардиограф, а в другой стопку распечаток. В груди у Чонгука что-то болезненно ёкает. Он никак не может выкинуть из головы разговор с Кэйт. Слова, сказанные ею в коридоре, теперь крутятся в его сознании на бесконечном повторе, приобретая пугающую громкость. Тэхён был там. Слышал последние вздохи Сокджина, пока сам Чонгук в тот день находился далеко и даже не подозревал, что в эту самую секунду рушится весь его мир. В голове всплывают обрывки странных телефонных разговоров матери. Её вечные поездки в город, «встречи с адвокатом по гражданским делам», о которых она никогда не рассказывала подробно. Где ты так часто пропадаешь, мам? На работе, появились дела. Что за юристы? Хочу пересмотреть наследство Сокджина, ничего особенного. Зачем тебе документы со станции? Нужно для оформления пенсии, милый, не забивай голову. Господи, да она же судится с Тэхёном. Все эти годы, с тех пор как умер Сокджин. Всё сошлось в одну жуткую картину: иск, о котором шептались в диспетчерской, юристы, которые сегодня приходили, и эта фраза Билла: «Сколько уже это длится? Пять лет?». И спина Тэхёна, его сжатая челюсть, а затем: «Пять лет ничто по сравнению с тем, через что им пришлось пройти». Чонгук смотрит на его удаляющуюся спину и чувствует странную, почти мазохистскую потребность оказаться рядом. Хочется догнать Тэхёна, схватить его за плечо, заставить обернуться и… что? Извиниться? — Я сейчас, — бросает он Чимину, даже не глядя на него. — Эй, ты куда? Обед же… — доносится в спину, но Чонгук его не слышит. Тэхён уже скрылся за поворотом, ведущим к процедурным кабинетам. Чонгук идет следом, стараясь не бежать, но через некоторое время всё равно ускоряется. Он чувствует себя последним идиотом, и почти не надеется, что сможет с ним о чём-то договориться. Нет. Тэхён не из тех, кто идёт на уступку. Для него не существует «смягчающих обстоятельств» или «просто человеческих ошибок», есть только результат и ответственность, которую он привык нести в одиночку, не делясь ни с кем её тяжестью. В его жизни всё подчинено строгому ритму: взлёт, работа, посадка, отчёт. Ещё раз взлёт, работа, посадка, отчёт. И горе тому, кто нарушит этот ритм своей некомпетентностью или что ещё хуже личными сантиментами. Чонгук знает об этом. И всё равно замирает у двери процедурной, видя, как Тэхён внутри резко бросает кардиограф на стол с таким глухим стуком, что этого звука он невольно вздрагивает. Тяжелый прибор едва не съезжает на край, но Ким даже не думает его поправить, только упирается ладонями в столешницу и опускает голову. Чонгук делает еще один осторожный шаг, и в этот момент концентрация ментола в воздухе достигает критической отметки. В носу снова начинает нестерпимо зудеть. Чонгук в панике зажимает нос пальцами, надеясь, что если он перестанет дышать, то позыв отступит. Но раздраженная слизистая уже не слушается. И он чихает. Снова. На этот раз сдержаться не получается от слова совсем. Чонгук чихает второй раз, ещё громче, и от резкого толчка его даже немного подает вперед. — Черт… — шепотом ругается он, вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. Тэхён не двигается. Он всё так же стоит спиной, опираясь на стол, и только его пальцы, вцепившиеся в край столешницы, сжимаются чуть крепче, до белизны в костяшках. В кабинете повисает такая тяжелая пауза, что Чонгуку кажется, будто он оказался в зале ритуальных услуг перед открытой крышкой гроба. Проходит несколько мучительно длинных секунд, а затем Тэхён медленно выпрямляется и поворачивается к нему лицом. Он сегодня без очков, и без того тяжёлый взгляд, теперь, прожигает сильнее, чем когда-либо. — У Сокджина была точно такая же реакция на мяту. Чонгук от неожиданности замирает. — Он всегда чихал по три раза, — продолжает Тэхён. — Ждал, пока я скажу «будь здоров», и только потом возвращался к работе. Считал, что без этого ритуал не завершен. Он замолкает и в кабинете снова царит мертвая тишина. Чонгук встречается с ним взглядом и чувствует себя заколдованным: ни двинуться, ни вдохнуть. Он мысленно подбирает фразы, чтобы к нему подступиться, их очень много, они теснятся в горле, мешая друг другу, но ни одна из них не подходит. Все слова кажутся либо слишком мелкими, либо фальшивыми. И поэтому он выдавливает из себя пусть и эгоистичную, но самую банальную правду: — Я хочу остаться в вертолётной бригаде. Из-за вас. Я пришёл сюда не из-за Сокджина, а из-за вас, — Чонгук сам пугается собственной смелости, но остановиться уже не может. — Я… я знаю, как это звучит, — он судорожно вздыхает. — Знаю… Знаю, что это дико, но я мечтал об этом все эти шесть лет. Всё это время только об этом и думал. Все годы в колледже. Я хотел быть там, где вы. И теперь, когда мне почти удалось сделать это… Мысли сбиваются. Чонгук чувствует себя последним идиотом, и когда он замолкает, лишь на пару секунд, Тэхён тут же пытается его прервать: — Чонгук, это тебе не поможет, — хмурится он. — Личные симпатии не работают там, где… Чонгук только делает шаг вперед. — Нет, вы должны дослушать меня. Я… Я… Мне жаль, что всё так случилось. С Сокджином. И я поговорю с мамой, чтобы она отозвала иск. Всё это время я даже не знал, что вы там были. С ним. Что это были именно вы… Он делает еще один шаг, сокращая дистанцию до предела. — И я знаю, знаю, что вы меня ненавидите, потому что я совершил ужасную ошибку. Непростительную ошибку на том вызове. Я подвел вас и его… Но… Я так старался, чтобы попасть сюда! И я не могу просто взять и уйти… Не после того, как… — ушёл из дома, проносится в голове. И он на мгновение замолкает, а затем переходит на шепот. — Мне жаль. Мне правда жаль за то, что я сделал, я не смогу простить себе этого всю оставшуюся жизнь. И я готов понести за это любое наказание, но только не увольнение. Работа на скорой для меня… — Чонгук сглатывает, лихорадочно подбирая слова. — …Нечто большее, чем просто дежурства. Это место единственное, где я чувствую себя по-настоящему живым. ...По крайней мере с тех пор как умер Сокджин… И Рид...Он говорит, что наша работа — это бесконечный ряд чужих катастроф. Но для меня это не так. Для меня это… возможность быть той самой последней преградой между человеком и смертью. И я готов на всё, чтобы эта преграда не рухнула из-за моей глупости снова. Вы можете лишить меня премий, завалить отчетами, заставить перемывать укладку, я не знаю…как вы там обычно наказываете новичков. Я приму любое ваше решение, потому что заслужил. Но…только пожалуйста, не лишайте меня права спасать. Чонгук замолкает, и не может не думать, что совершил самую огромную ошибку в своей жизни. Рассказывать то, что у тебя на уме это в стиле Чимина, и Сокджина и даже его матери, но не в его. Чонгук никогда не говорит то, о чём думает. Обычно. Он медленно поднимает взгляд и фокусируется на лице Тэхёна, которое не выражает ровным счётом ничего. Оно такое же хладнокровное. В груди болезненно ноет, и чувствуя расползающееся по телу разочарование, он гулко сглатывает. — Пожалуй, это было лишнее… — произносит он с горечью. — Извините. Он уже собирается развернуться, чтобы уйти, чувствуя, как внутри всё болезненно надрывается, когда тихий голос Тэхёна, заставляет его прирасти к месту. — «Последняя преграда между человеком и смертью»… — Тэхён медленно повторяет его слова, словно пробуя их на вкус. — Красивая фраза. Нам так говорили на первом курсе. Он делает полшага вперед. Теперь он так близко, что Чонгук смущенно опускает глаза. Всё его тело покрывается мурашками, сначала от неизвестности, а затем уже и от самого мужчины… — Но знаешь, в чем проблема этой фразы, Чонгук? — Тэхён внезапно протягивает руку. Чонгук невольно замирает, ожидая что его сейчас грубо вытолкнут за дверь, но длинные пальцы Кима лишь поправляют воротник его темно-голубой формы. — Проблема в том, что когда эта преграда рушится, а когда она рушится, поверь мне, часто она тянет тебя за собой. Тэхён убирает руку и наконец смотрит Чонгуку прямо в глаза. В них нет никакой ненависти. Лишь обжигающая душу жалость. — Быть таким же, как я? — усмехается он. — Не надо быть таким, Чонгук. Во мне нет ничего хорошего. И если ты думал разжалобить меня своей речью, как я уже и говорил это тебе не поможет. В медицине ошибки не прощаются. Никогда. Уходи отсюда по своей воле или я вышвырну тебя сам. Чонгук чувствует будто по нему проехались трактором. Несправедливость направленная в его адрес от Тэхёна больно бьёт по чувствам. — Но дело даже не в ошибке, — не выдержав, повышает голос он. Всё это ему порядком надоело. — Дело в нём. Вы просто не хотите, чтобы я оставался, потому что каждый раз, когда вы смотрите на меня, вы видите во мне его. Думаете, я не знаю, что всё это время вы пытаетесь выплеснуть на меня всю эту желчь, чтобы облегчить себе жизнь? Но это так не работает, — взмахивает он руками. — Я по себе знаю, что это так не работает, ясно? Чонгук ловит на себе прожигающий до дыр взгляд, он опускает голову и видит, как пальцы Тэхёна сжимаются до побеления костяшек. Задел значит. За самое живое. — Ты закончил? — наконец цедит Тэхён сквозь зубы. — Психоанализ окончен? — Почти, — тяжело дыша отвечает Чонгук. — Я просто хотел сказать… Сокджин бы не хотел, чтобы вы так жили. Он бы не хотел, чтобы вы винили себя в его смерти до конца своих дней. И он точно не хотел бы, чтобы вы стали таким… — Чонгук запинается, подбирая слово, — холодным. Он любил вас. И если вы наказываете себя, выталкивая из жизни всех, кто вам дорог, то только убиваете в себе всё живое. Тэхён молчит, и это молчание растягивается на долгие минуты. Чонгук смотрит на него не отрывая взгляда и замечает, как обычно бесстрастное лицо сейчас выражает самую настоящую злость. — Вон отсюда, — наконец произносит он. Чонгук хочет что-то добавить, но Тэхён резко вскидывает руку, обрывая его на полуслове. — Убирайся из кабинета, Чонгук. Программа открыта, оставайся, сколько тебе влезет. Но не смей больше открывать рот в моем присутствии, если это не касается пациента. Чонгук смотрит на него еще секунду, чувствуя странную смесь триумфа и невыносимой боли. Он добился своего: программа не будет закрыта, путь к небу для него всё еще открыт. Но цена, которую он заплатил за эту победу, сейчас кажется непомерно высокой. Своими словами, произнесенными в порыве отчаянной честности, он не просто коснулся прошлого, он заживо вскрыл старую, едва затянувшуюся рану Тэхёна. А такое, как правило, не прощается. Он нащупывает ручку двери и выходит, почти не чувствуя собственных ног. Едва дверь защелкивается, он обессиленно прислоняется к холодной стене. Колени подкашиваются, и он замирает, боясь издать хоть звук. В ушах всё еще звенит надломленный голос: «Быть таким же, как я? Не надо быть таким, Чонгук. Во мне нет ничего хорошего». Чонгук закрывает глаза и делает судорожный, рваный вдох, пытаясь избавиться от навязчивого запаха ментола, который, кажется, пропитал его кожу, одежду и даже мысли. Этот запах теперь всегда будет ассоциироваться у него с этим моментом: моментом его самого большого падения и самого сомнительного взлета.