Нарциссы

Юля думала, что проститься с цветами будет труднее. Но они как будто понимали ее. Она задерживалась у каждого цветка, касалась его листьев, лепестков, поливала водой землю. А потом мысленно говорила цветку «прощай» и слушала, что он ответит ей. И цветок тихо отпускал ее, Юля словно слышала его прощальный шепот. Цветы не осуждали ее. Они до конца были ей верны. Дольше всего Юля задержалась у нарциссов. Саша в этот момент стоял у нее за спиной. Юля вдохнула сладкий аромат и закрыла глаза, позволяя запаху проникнуть в себя, заполнить легкие. - Твои любимые… - вздохнул Саша и легонько положил руку Юле на плечо в знак поддержки. - Сегодня они особенно прекрасны… - прошептала Юля, и на губах ее заиграла нежная улыбка, которую Саша не знал. – Все, с чем нам приходится проститься, становится наиболее прекрасным как раз в миг прощания. Это кульминация, это наивысшая степень любви, которую человек может испытать. Она возникает, только когда мы расстаемся. Это прекрасно. И очень грустно, - вздохнула Юля, не переставая улыбаться. – Мои нарциссы так красивы. Гордые и прекрасные цветы. Возможно, они никогда и не нуждались во мне. В конце концов, цветам все равно, кто их поливает, кто ухаживает за ними. И лишь для меня они что-то значили. Наверное. - А я так не думаю! Уверен, что они тоже будут скучать по тебе, - твердо сказал Саша. Юля только покачала головой. - Нет. Цветы равнодушны. У них нет эмоций. Нет привязанностей. И за это я люблю их. В следующей жизни я предпочла бы родиться вот таким красивым цветком, нарциссом. - Кто знает. Возможно, цветы тоже испытывают боль. - Зато их жизнь коротка и прекрасна. Они радуют людей. Они не могут сами причинить боль, не могут стать для кого-то обузой. Поэтому жизнь цветка для меня – идеальна. Они даже умирают красиво… - Юля понизила голос и замолчала. Она думала о том, сколько еще проживут здесь эти цветы после того, как она оставит их. Наверное, не очень долго. Земля потрескается, бутоны увянут, стебли и листья высохнут. Запах умирания наполнит эту оранжерею, которую она так любила. Юля закрыла лицо ладонями, словно таким образом можно было спрятаться от ненавистной действительности. - Ты поступаешь правильно, - сказал Саша. - Да, но легче от этой мысли мне не становится, - Юля отняла руки от лица, уронив их на колени. Плечи ее безвольно опустились. – Это место очень много значит для меня. Когда-то оно помогло мне вернуться к жизни, понимаешь? Мне просто необходимо было начать с чистого листа, мне нужно было что-то далекое от математики, от точности формул и уравнений. И цветы спасли меня. Они нуждались во мне каждый день, и я не чувствовала себя такой уж никчемной. Я жила ради того, чтобы приходить сюда. Да, я понимаю, что это бредовый смысл жизни, - она усмехнулась колючим невеселым смехом. – Но другого у меня не было, и я ухватилась за него. Саша молчал. Да и что он мог сказать? Что Юля найдет другой смысл жизни? Ведь и сам он искал смысл там, где его не было. Хватался за то, что даже не стоило его внимания. Цеплялся за что угодно, кроме того единственного, за что действительно стоило цепляться. Но он сам виноват в том, что его жизнь развалилась на куски, на бесполезные жалкие ошметки. А Юля ни в чем не виновата. Даже если она утверждает обратное. «Она не виновата, что какой-то мудак бросил ее. Он должен был думать. Должен был. Должен был», - Саша повторял это про себя словно мантру. Он надеялся, что мысли о Юлином учителе помогут ему как следует разозлиться и забыть про эту щемящую холодную боль в груди. Он не хотел жалеть Юлю, но горечь всякий раз разливалась в груди, когда он начинал думать о том, через что Юле пришлось пройти из-за этого человека. Когда Юля простилась со всеми цветами, и они вышли из оранжереи, Юля сказала: - Спасибо. За то, что был со мной и поддерживал меня. Если бы я была одна, то, скорее всего, напилась бы и отрубилась где-нибудь под кустом роз. - А потом проснулась бы с задницей, полной шипов, - поддержал Саша и усмехнулся. Юля тоже рассмеялась, а Саша сказал: - Не за что. Будешь благодарить меня, когда мы благополучно навестим квартиру твоего Виктора Валентиновича. От этой мысли улыбка завяла на Юлиных губах. Она тут же спрятала руки в карманы и опустила голову. - Не знаю… Возможно, это не лучшая идея – пойти туда. - Пока не сходим – не узнаем, - ответил Саша. – Во всяком случае, ты перестанешь мучить себя мыслью о том, что он, возможно, жив. - О, нет, я даже не надеюсь на это. Если он окажется у себя дома, пообещай, что мы просто убежим, хорошо? - Ну уж нет, если он окажется у себя дома, то я как следует врежу ему! - Да? – Юля криво ухмыльнулась. – А кто-то жаловался, что совсем не умеет драться? Когда мы шли к Владимиру Николаевичу, ты полные штаны наложил! - А вот и нет! Я за вас с Мариной испугался! – скривился Саша, отчего-то пристыженный. - Так я тебе и поверила! Они препирались почти всю дорогу до дома Виктора Валентиновича. Можно сказать, что это был их личный рекорд по препираниям. В любом случае, это помогало им не думать о том, о чем думать совсем не хотелось. Если единственный способ отвлечься от мрачных, пугающих и тяжелых мыслей – это поиздеваться друг над другом, то почему бы и нет? Однако, чем ближе они подходили к заветному двору, тем меньше у Юли было охоты продолжать эту глупую бесполезную ругань. Ей снова хотелось курить, и она начала задумываться о том, чтобы заглянуть в ближайший киоск, как в прошлый раз. Но вряд ли это закончилось бы хорошо. Скорее, стало бы еще одним поводом поспорить с Сашей. Заметив, что Юля помрачнела и перестала отвечать колкостью на колкость, Саша спросил: - Мы почти пришли, да? - Да, - ответила Юля, не глядя на него. – Еще два дома, и мы будем в его дворе. Поэтому, если я вдруг ни с того ни с сего дам деру, обещай, что поймаешь и остановишь меня, хорошо? - Хорошо, - ответил Саша на полном серьезе. Смеяться тут было больше не над чем. - Вот и пришли, - сказала Юля через несколько минут. – Вон его дом, - и она указала рукой на возвышающуюся впереди старую пятиэтажку. Саша кивнул. Возможно, он ожидал чего-то большего, чем обычный дом. Но, в конце концов, не будет же на доме написано «Здесь живет тот самый мужик, который бросил Юлю»! Они миновали двор и подошли к подъезду. Юля шла чуть впереди, возможно, она просто не хотела, чтобы Саша видел испуганное, измученное и затравленное выражение ее лица. А Саша хотел хоть как-то поддержать ее словом или прикосновением, но весь его словарный запас как будто рассеялся, и на ум ничего внятного и утешающего не приходило. Он шагал за Юлей, растерянный и грустный. Он не знал, чем может помочь ей в эту минуту. - Если хочешь, я войду первым, - сказал Саша, когда они остановились перед открытой дверью подъезда. На самом деле, им уже не привыкать было заходить в мертвые темные подъезды, потому что за последнюю неделю они обошли их великое множество. Но этот подъезд был исключением. Он был самым темным. Самым мертвым. В нем покоилось прошлое. - Все в порядке, я зайду, - сказала Юля и, не дожидаясь его реакции, шагнула в темноту. Запах сырости стал еще более отчетливым. «Тогда здесь пахло по-другому... – подумала Юля. – Когда я приходила к нему, здесь пахло жизнью». Тогда, много лет назад, это был чистый подъезд с уютными запахами готовящейся еды. Несколько раз за то лето Юля приходила к Виктору Валентиновичу домой, когда его жены не было. И когда они поднимались по лестнице на третий этаж, Юля вдыхала эти запахи жареной картошки или пекущегося яблочного пирога и сразу же хотела есть. Когда она говорила об этом Виктору Валентиновичу, он смеялся и непременно готовил что-нибудь вкусное по приходу домой. Он хорошо готовил. И он любил готовить для Юли. - Эй, все в порядке? – спросил Саша, вырвав Юлю из жаркого июльского полдня, когда она поднималась вслед за Виктором Валентиновичем в его квартиру и вдыхала запах пекущейся у кого-то шарлотки. Она снова оказалась в холодном мертвом ноябре и вздрогнула. Из пыльного подъездного окна пробивался тусклый свет солнца, которое почему-то было живо до сих пор. Юля ощутила, как ее нутро болезненно сжимается. Подъем на третий этаж казался ей непосильным препятствием. - Я не хочу туда идти, - сипло выдавила она. – Я лучше пойду обратно. На улице мне казалось, что я смогу. Но теперь, когда я вошла в этот подъезд... - Ты сможешь! – громко сказал Саша. – Ты намного сильнее, чем тебе кажется. Юля недоверчиво посмотрела на Сашу. Нет, он не прав. Она не сильнее. И единственное, чего ей сейчас хочется – это забиться в угол и закрыть глаза. Она только что простилась со своей оранжереей, и это отобрало у нее последние силы. - Давай же! – Саша взял ее под руку и осторожно потянул вперед. – Чем дольше ты будешь тут стоять, тем хуже будешь себя чувствовать. А вот в это Юля поверила легко. А чувствовать себя хуже ей не хотелось. - Хорошо... – прошептала она. – Пойдем. И они поднялись на третий этаж. Юля застыла перед темно-коричневой дверью. Она ясно видела, как Виктор Валентинович открывает ее ключом, как он торопится и волнуется, что кто-нибудь из соседей увидит их. Им всегда приходилось прятаться. В это время Саша сделал шаг вперед и дернул дверь на себя. Он опасался, что если будет медлить, Юля хлопнется в обморок. Уж слишком бледным и нездоровым было ее лицо. Дверь открылась. Это могло значить только одно – квартира была пуста. Его там не было. Он исчез вместе с остальным миром. Исчез, в очередной раз оставив Юлю одну. Она шумно выдохнула. - Заходим? – спросил Саша. Юля только кивнула, потому что ее голос окончательно сел. Она вошла первой, переступив через порог деревянными ногами. И вот тут ей стало по-настоящему плохо. Его квартира не изменилась. Нисколько. Здесь даже пахло так же. Юля оглядела прихожую. Зеркало в медной кованой оправе. Высокий темный шкаф для одежды с вечно болтающейся дверцей. Полосатые голубые обои. Черный зонтик-трость, висящий на крючке. Его туфли на полке для обуви. Его туфли. А рядом с ними пушистые белые сапожки со снежинками. Сапожки его дочери. У Юли закружилась голова. Она помнила, как они целовались в этой прихожей. Целовались, как безумные. У них обоих слегка поехала крыша тогда. Они были пьяны от того, что происходило с ними, от опасности, от запретности. И Виктор Валентинович прижимал Юлю к двери и шептал ей на ухо, что она сводит его с ума, что он боится того, что происходит с ним, потому что с ним никогда не происходило ничего подобного. «Я всегда считал себя разумным, рассудительным человеком. Сухим математиком. Моя жена меня ненавидит за это... Я никогда не думал, что способен на такое», - говорил он, и Юлю распирало от гордости. Ведь это именно она заставила его почувствовать такое. Не какая-то жена, а она. И Юля почти поверила, что смогла занять в его жизни место более значительное, чем наука, которую он так любил. Память была жестока. Сейчас, в этой квартире, она обнажала перед Юлей то, о чем та уже смогла забыть. Во всяком случае, ей так казалось. Юля все-таки нашла в себе силы наклониться и снять сапоги. Саша с облегчением последовал ее примеру. Находиться в этот момент рядом с Юлей было все равно что быть рядом с неразорвавшейся бомбой, готовой бабахнуть в любую минуту. Саша боялся любым неосторожным словом или движением расстроить ее еще больше. Раздевшись, Юля прошла в комнату. Здесь все как будто осталось прежним. На первый взгляд. Та же мебель, те же обои... Нет. Обои были другими. Раньше здесь были наклеены бледно-зеленые обои в мелкий цветочек. А теперь - однотонные бежевые. И диван поменялся. Старый диван был меньше. Да и телевизор другой. Прошлое умерло. Юля пыталась найти здесь, в этой опустевшей мертвой комнате, что-то знакомое, что-то, что осталось здесь с тех пор, как они с Виктором Валентиновичем сидели на диване и ели овсяное печенье. Еще один шумный вздох. Еще один болезненный удар. Юле начинало казаться, что каждый уголок этой квартиры пропитан болезненными воспоминаниями, в каждом углу притаились призраки, которые будут снова и снова мучить ее. Палас. Тот же самый. Темно-коричневый с бежевыми осенними листьями. На этот палас Юля когда-то пролила красное вино, и потом они с Виктором Валентиновичем оттирали его двумя щетками, чтобы его жена ничего не заподозрила. Книжные полки над диваном тоже остались прежними. Как и книги на них. Конечно, добавились новые, но старых все равно было больше. Юля остановилась перед ними, читая названия на корешках и вспоминая знакомые. А потом случилось страшное. Она опустила глаза и увидела висящий на спинке дивана свитер. Его синий свитер. Он часто приходил в нем на занятия в университет зимой. Краем сознания Юля услышала за спиной Сашины шаги – он вышел из комнаты, чтобы дать ей побыть наедине с ее болью, с ее мертвым прошлым. Юля коснулась свитера кончиками пальцев. Он износился. Покрылся катышками. Но был все таким же мягким. Юля помнила, как прижималась к нему щекой и вдыхала его запах. Грудь сжалась от такой адской боли, что ноги Юли подкосились, и она села на диван. Взяла свитер в руки и приложила его к щеке. Запах стирального порошка был прежним. Но был и другой запах. Его запах. Его собственный запах, которого Юле так не хватало, когда она нюхала купленный стиральный порошок. Свой запах, присущий каждому человеку – он был здесь, в этом свитере, и именно он вызывал самые яркие, самые сильные и совершенно невыносимые воспоминания. Вот его руки касаются ее шеи, гладят ее по спине. Вот он говорит, что никогда не отпустит ее. Вот она прижимается к нему, когда они стоят прохладным летним вечером на дачном крыльце и ждут, когда загорятся звезды. Вот он садится рядом с ней на качели, а она кладет голову ему на плечо, когда качели замедляются. Вот они лежат в постели, и он шепчет ей на ухо слова, которые останутся навсегда выжжены в ее сердце. Больше всего в жизни Юля хотела сейчас заплакать. Она не плакала уже очень давно. Просто потому, что не могла. Пустота внутри не выпускала слез. И оставалась только боль, которая не находила выхода. Руки Юли вместе со свитером опустились на колени. Она думала о том, как же больно, и как же жаль, что она не может просто поплакать, как все нормальные люди. Юля повесила свитер обратно на спинку дивана и пошла в следующую комнату. Когда-то это была просто лишняя спальня, где Виктор Валентинович спал, когда ругался с женой. Но сегодня это была детская. На кровати лежали мягкие игрушки – слон, медведь, тигр и заяц. На столе сидела кукла Барби с нелепо торчащими в разные стороны белыми волосами. На спинке стула висел розовый рюкзак с изображением какой-то принцессы. Юля не стала даже переступать через порог. Это была чужая для нее комната. Комната девочки, которая отобрала у нее самого дорогого человека. Следующей была спальня Виктора Валентиновича. В ее обстановке почти ничего не изменилось. Исчез только трельяж его жены, а на его место был водружен массивный письменный стол, на котором покоился закрытый ноутбук, заваленный какими-то бумагами и книгами. Юля подошла к кровати. Усилием воли перекрывая очередной поток воспоминаний, Юля легла на кровать и подобрала ноги к животу. Ей хотелось просто умереть. Прямо сейчас. Умереть на этой кровати, на которой они когда-то занимались любовью, на которой Юля кричала от невыносимого, пожирающего ее удовольствия. Если бы она могла просто закрыть глаза и умереть, она бы сделала это, но она... - Юля... Сашин голос с порога. Юля вздрогнула, открыла глаза и посмотрела на него. Она настолько погрузилась в прошлое, что забыла о Сашином существовании, и теперь его присутствие в этой комнате создавало в ее голове диссонанс. Его не может быть здесь. Он не должен быть здесь. Но он был здесь. И он смотрел на нее с беспокойством. И Юля сразу почувствовала себя больной. Жалкой. - Посиди со мной, пожалуйста... – прошептала она. Саша моментально оказался рядом и сел на край кровати, коснулся Юлиной руки. Юля сразу заметила, какие у него теплые руки, и какие у нее самой – холодные. Она поймала себя на мысли, что не хочет отпускать его руку – теплую, сильную и внушающую спокойствие. Юля боялась, что если отпустит ее, упадет в бездну, из которой уже не сможет выбраться. - Как ты? – спросил Саша мягко. - Ужасно, - ответила Юля. – Просто ужасно. Я не помню, когда мне последний раз было так хреново... Хотя, нет, помню, но предпочту об этом не говорить. - Мне жаль, что тебе приходится снова проходить через это. Но зато теперь ты знаешь, что его здесь больше нет. - Да... – выдохнула Юля и зажмурилась. – Ничего больше нет. Знаешь, я так рада, что не пришла тогда сюда одна. Это плохо закончилось бы, я уверена. Саша опустил глаза. - Сомневаюсь, что из меня может выйти хорошая моральная поддержка. Если честно, я понятия не имею, что такого сказать тебе, чтобы тебе стало легче. - Ничего. Ничего, - Юля вымученно улыбнулась. – Ничего говорить не надо. Когда ты сидишь вот так рядом, мне уже легче. Правда. Они помолчали какое-то время, а потом Саша спросил: - А если мы сможем вернуть мир на место... Если все получится, ты хотела бы встретиться с ним снова? - Я уже думала об этом... – прошептала Юля. – Я думаю об этом с того момента, как переступила порог этой квартиры. И Господи, никогда еще в жизни мне не хотелось увидеть его так сильно, как сейчас. Просто посмотреть, каким он стал, просто увидеть его живым. Убедиться, что с ним все хорошо. Да, мне бы очень хотелось увидеть его. Господи, очень... – ее губы дрогнули. Но слез не было. Саша не выдержал. Ее несчастный вид, ее слабый дрожащий голос, ее неприкрытая боль сводили его с ума. И Саша лег на кровать рядом и обнял Юлю. Она порывисто обняла его в ответ, прижимаясь к нему и утыкаясь носом в его свитер. Она подумала, что Саша пахнет совсем по-другому. Но все равно приятно. Его запах успокаивал ее. А Саша гладил ее по спине и думал, что если им удастся воскресить этот мир, то он обязательно вернется в эту квартиру и набьет морду этому Виктору Валентиновичу. Даже если это будет последнее, что он сделает в своей жизни. Давно Саша не был так зол. Даже на мужа Катюши он не злился так сильно. В молчании они довольно долго пролежали на кровати. Юля окончательно успокоилась и нашла в себе силы сделать то, зачем она пришла сюда – найти следы ее присутствия в его жизни. - Я должна сделать кое-что, - сказала она Саше, поднимаясь с кровати. Какое-то время Саша непонимающе смотрел на то, как Юля выдвигает ящики стояла и достает из них вещи. А потом он кивнул как будто сам себе и сказал: - Я помогу тебе. Пока Юля проверяла ящики стола, Саша залез под кровать. Там лежали две коробки. А Саша знал, что в коробках под кроватью чаще всего хранятся самые важные для людей вещи. Часто их хочется выбросить из своей жизни, но нет сил сделать это. И как выяснилось, Саша был на верном пути. В ящиках стола Юля не нашла ничего, кроме тетрадок с контрольными работами учеников Виктора Валентиновича, чистых листов бумаги, учебников по алгебре для восьмого и девятого классов, двух рулонов скотча, рефератов и скрепок. Юля уже почти отчаялась, когда Саша сказал: - Иди-ка сюда. Кажется, я нашел кое-что. И уже из его голоса Юля поняла, что он не нашел ничего хорошего. И что будь его воля, Саша предпочел бы ей эту находку вообще не показывать. Когда Юля подползла к Саше, она заметила в его руках какую-то старую общую тетрадь в синей обложке, которую Саша поспешно закрыл, когда заметил, что Юля на него смотрит. - Что это? – Юля протянула руку, и Саша отдал ей тетрадь со словами: - Я почти ничего не успел прочитать. Юля открыла тетрадь на середине и несколько секунд тупо пялилась на страницы, исписанные ровным красивым почерком Виктора Валентиновича. Ее разум выхватывал какие-то отдельные строчки и фразы, не в силах сфокусироваться даже на одном целом предложении. ... я часто вспоминаю, как впервые увидел ее... ... Юля такая милая... ... с ней я чувствую себя спокойно... ... если бы только можно было повернуть время назад... - Господи, - прошептала Юля, прикрывая рот ладонью. – Я не знала, что он вел личный дневник... - И это неудивительно, в конце концов, это же личный дневник. Вряд ли бы он стал тебе о таком докладывать, - логично заметил Саша. Юля захлопнула тетрадь, вдруг отчего-то испугавшись. Даже несмотря на то, что Виктора Валентиновича сейчас не было в этой комнате, и даже в этом мире, она все равно ощутила неловкость от того, что влезла в его личное пространство. - Хочешь прочесть его? – спросил Саша как можно более безобидным тоном. - Даже не знаю... – растерялась Юля. – С одной стороны, его все равно больше нет. Но с другой стороны, это все-таки личный дневник. Я бы не хотела, чтобы мой дневник читали даже после моей смерти. - А у тебя есть дневник? – оживился Саша. - Тебе он не светит, - скривилась Юля. – Если вдруг я решу умирать, я его сразу уничтожу. Она снова опустила глаза на тетрадь. Здесь все его мысли и чувства за многие годы. Это все равно что проникнуть в его голову. Когда-то Юля просто мечтала об этом, а сейчас у нее появилась реальная возможность это сделать. И пока она разрывалась от трудного выбора, Саша снова полез в коробку. Там было несколько старых игрушек, в которые, по всей видимости, когда-то играла дочка Виктора Валентиновича. Также Саша извлек на свет божий древний кипятильник и пару лампочек. На дне коробки лежало что-то еще. И Саша с первого взгляда понял, что это фотоальбом. Ну вот, только этого не хватало. Саша вытащил альбом в кожаной бордовой обложке. Такие делали еще в советское время. Вздохнув, Саша открыл первую страницу. А вот и наш Виктор Валентинович. Совсем молодой. На черно-белых снимках ему было чуть больше двадцати. Вьющиеся темные волосы, правильные черты лица, красивые большие глаза, и улыбка... Саша чертыхнулся. Он всегда считал себя довольно симпатичным, но этот парень был просто красавцем. Не смазливым, нет, он был по-мужски красив. «Не удивительно, что у Юли снесло от него крышу», - подумал он с досадой. - Я видела эти фотографии, - сказала Юля тихо. – Он показывал их мне, когда я приходила сюда. Помню, мне было интересно узнать, как он выглядел в молодости. На этом снимке ему, например, двадцать два. - Неплох, - выдавил Саша и перелистнул страницу. Дальше шли фотографии молодого Виктора Валентиновича с какими-то другими парнями и девушками. Юля пояснила, что это его однокурсники. А на следующих страницах начинались свадебные снимки. Счастливый Виктор Валентинович и его юная красавица жена. Она действительно была красавица, но Саша предпочел не говорить об этом. «Все равно Юля в сто раз лучше даже с голубыми волосами!». Саша побыстрее пролистал свадебные снимки. Дальше шли уже цветные, снятые, похоже, через много лет. - А здесь ему тридцать восемь, - сказала Юля, указывая на снимок Виктора Валентиновича на фоне классной доски рядом с каким-то дядькой умного вида. – Таким он был, когда мы познакомились. На этой фотографии Виктор Валентинович был уже в очках, но от этого не утратил своего обаяния. Конечно, он был уже не тем молодым и задорным парнем, и что-то тяжелое и грустное появилось в его глазах, но от этого он, казалось, только выигрывал. Как будто он был из тех людей, кому возраст только идет на пользу и прибавляет привлекательности. Саша, конечно, представлял себе харизматичного профессора, но чтоб настолько... В этом человеке, бесспорно, было что-то, что сразу располагало к нему. Даже Саша на минуту забыл о своей неприязни. Перелистнув страницы, Саша увидел детские снимки. Только что рожденной девочки. Юля вырвала у него альбом. - А вот этого я не видела... – выдохнула она. – Тогда эти страницы были еще пустыми. Сердце гулко забилось в груди. Юля вглядывалась в маленькое красное и сморщенное личико ребенка, который отобрал у нее Виктора Валентиновича. Господи, это был всего лишь маленький сморщенный красный ребенок, который перевернул ее жизнь, сломал и растоптал ее. На следующей фотографии была его жена с ребенком на руках. Она счастливо улыбалась – и казалось, будто роды сгладили черты ее лица, лишили его прежней стервозности. А вот и отец. Виктор Валентинович обнимал сидящую в кресле жену за плечи и улыбался так счастливо... «Господи, он еще мог улыбаться, - с внезапной обидой подумала Юля. – Когда я умирала от боли, он был счастлив, он улыбался». Дальше шло еще много детских снимков, заполняющих, наверное, половину альбома. Казалось, что молодые родители только и делали, что целыми днями снимали свое дитя в первый год его жизни. Юля остановила взгляд на фотографии, где Виктор Валентинович держал дочку на руках. На этой фотографии он улыбался так счастливо, как не улыбался даже Юле. Никогда. Юля захлопнула фотоальбом. Пустота в ее груди дрожала, причиняя боль. Юля протянула альбом Саше: - Положи его обратно. Я больше не хочу на него смотреть. Саша послушно убрал альбом, однако счастливое лицо Виктора Валентиновича продолжало стоять у Юли перед глазами. В тот момент ей казалось, что теперь она всегда будет видеть его. - Давай уйдем отсюда, - сказала Юля сухим голосом. – Не хочу больше находиться в этой квартире. Это чужая для меня квартира. Здесь он жил со своей женой, а потом с дочкой. А я всегда жила только в его воспоминаниях, в коробке под кроватью. Только там было для меня место. - Юля... – Саша хотел что-то сказать, но Юля не желала его слушать. Она резко поднялась и вышла из комнаты. Саша задвинул коробку обратно под кровать и подумал, что, возможно, это даже к лучшему. Пусть Юля злится, так ей будет легче принять и осознать, наконец, что прошлого больше нет. Однако Саша не мог не заметить, что дневник Юля все-таки забрала с собой. А Юля, покинув спальню Виктора Валентиновича, снова вернулась в детскую, наконец, набравшись смелости, чтобы переступить через порог. Она так злилась на него, на себя, на этого ребенка, что почти не могла дышать. Боль жгла легкие. Юля подошла к столу, схватила куклу Барби и оторвала ей голову. А потом швырнула тело и голову в стену и вышла из комнаты. Только после этого способность нормально дышать снова вернулась к ней. Это был глупый поступок. И Юля начала испытывать к себе еще большую неприязнь, чем раньше. В конце концов, это единственное, на что она оказалась способна – даже после всего, что она сделала ему, после всей боли, что она причинила ему, она ворвалась в его опустевшую квартиру, чтобы сломать детскую игрушку. Очередной глупый поступок, отражающий ее нежелание и неумение взрослеть. Ну и пусть. Ну и наплевать. - Ты никогда не мог принять меня такой, какая я есть... – прошептала Юля. – Ты боялся. Ты всегда был просто трусом. В тот момент, когда Юля пулей вылетала из квартиры Виктора Валентиновича, она ненавидела его почти так же сильно, как ненавидела себя. Она ненавидела его и прижимала к груди его дневник, даже не осознавая этого.