Гонимые

Свежий ветерок забирается под рубашку, лижет ступни. Играет между прибывших мужчин, недовольных, но смирившихся. И воздух кажется на секунду чище, дышит свободой. Томми уже здесь бывал. И запах печей, подгоревших зерен и алкоголя знакомо вьется у входа в пекарню. — Считаешь это смешным, Том? Женский голос вырывает его из пучины мыслей. Элоиз стоит в проходе, весь ее вид кричит о крайней степени неудовольствия. Билли Китчен рядом едва слышно хмыкает, проходя внутрь. — Нет, совсем нет, — лаконично отзывается Шелби, помогая женщине прикурить. — Он контуженный? Или сумасшедший? — Он достаточно умен, чтобы быть и тем, и другим, — Томми замолкает, искоса поглядывая на бухгалтера. Боун явно не в восторге, но смиренно ждет так же, как и остальные. Шелби заводит разговор о погоде, ненароком спрашивая, не нашла ли Элоиз чего-нибудь интересного в пекарне. — Кроме ее хозяина? Клянусь тебе, Том, мы все пожалеем об этом союзе. — Хуже быть не может, — мужчина улыбается, приглашая Элоиз пройти с ним в главный и единственный кабинет. Бледный, как полотно Арнольд мнется у порога. Он внимательно слушает и услышанное ему не нравится. Потому, когда в проеме мелькает фигура Томми Шелби, Мид бросает свою очередь и идет к нему. — Надо поговорить, — заявляет парнишка, и на лице проступает решительность, доселе невидимая. Томми бросает взгляд на Элоиз, затем на переводчика, и кивает, соглашаясь. Боун пропускает вперед последний рабочий, мужчина сорока лет с приятной улыбкой и морщинистым лицом. — Вы последняя? — Алфи не отрывается от бумаг. Олли застывает с фартуком в руках, решая, кинуть ли женщине белую тряпку. — Нет. — Тогда позовите, будьте добры, последнего на сегодня, — Соломонс вздыхает, сжимая двумя пальцами переносицу. Мужчина представляется Стивом Меркури. — Профессия? — Пекарь. — Молодец, Стив, заполни и проваливай. Олли кидает в Стива фартук и с довольным видом прислоняется к стене. Он вертит в руках, на всякий случай, новый фартук. — Имя? — мистер Соломонс переворачивает пару листков, — Элоиза Персуда * Боун. Персуда? Алфи поднимает взгляд и снимает очки, наблюдая, как Элоиз садится в кресло напротив и принимает лист из его рук. — Родители думали, что я буду рассудительной, — Боун ставит роспись, остальное она давно заполнила. — Профессия — старший бухгалтер. — Отлично, — Соломонс складывает пальцы домиком, пробегая глазами по листу. — Приступите сегодня, мисс Персуда Боун. — Вы каждому говорили заполнять и проваливать? — Элоиз действительно интересно, насколько у еврея богатое терпение. — Нет, парочку пропустил, — честно признается Алфи Соломонс и встает со своего места. — Олли, созови и наших. Олли исчезает, словно тень, оставляя на столе скомканный фартук. Алфи и Элоиз секунду смотрят на него, прежде чем отвернуться и забыть белый кусок ткани. В огромном помещении, пахнувшем древесиной и травами, сотня мужчин стоит ровной колонной, ожидая главных. Томас и Арнольд оглядывают заинтересованными взглядами прибывающих евреев, замерших у стен. Они — молчаливые наблюдатели, исподтишка смеющиеся над новоприбывшими. — Итак, парни, теперь вы все числитесь пекарями… Томас выступает первым, громко и четко высказывая нынешнее положение работяг. К Элоизе, замершей неподалеку от Соломонса, присоединяется приободренный Мид, окидывая быстрым взглядом едва слышно переговаривающихся евреев. Шелби предупреждает о полицейских, о том, что говорить, если кого-нибудь поймают и что жить парни будут здесь. Все это время Соломонс молча слушает его, как и все присутствующие, изредка кивая. — Вопросы есть? — Томас тушит сигарету и оглядывает своих ребят. Рука одного из мужчин, стоявшего в первых рядах, поднимается верх. Его глаза озорно блестят, когда он задает вопрос о том, где же весь хлеб. Дружный смех взлетает в воздух, и атмосфера разряжается, как по волшебству. Даже парочка евреев усмехается, да только усмешка недобрая. Элоиз кидает на Соломонса настороженный взгляд так же, как и Томас. Они переглядываются, и у Боун возникает острое желание оказаться где угодно, лишь бы подальше от этого места. Алфи Соломонс выходит в центр, глядя себе под ноги и замирает напротив шутника, удивленно глядевшего на него. Секунда, всего секунда, чтобы Элоиз вспомнила, что в досье Соломонса указана маленькая приписка «капитан». А потом тонкая трость обрушивается на лицо соседа шутника и тот падает без сознания прямо на холодный пол. Народ будто отступает к стенам, со смесью страха и удивления глядя на еврея, делающего пару мелких шажков к своей истинной цели. — Он очнется, — сначала тихо начинает Алфи, — и пусть даже у него не будет зуба, зато мудрости прибавится. Томми Шелби внимательно следит за вынужденным напарником, и по его лицу невозможно понять, удивлен он или Алфи только что полностью оправдал его ожидания. — И последнее что он вспомнит, будет твоя шуточка, так? — мужчина под взглядом Соломонса сникает, и взгляд его устремляется на свою обувь. — Так?! Соломонс отходит от него, стремительно и точно обходя Китчена, Томми и Олли. — Да, здесь существуют правила и на то есть причины. Их просто нужно соблюдать, ясно? Тишина стоит идеальная, слышно даже, как комар летает высоко над потолком. Арнольд с ужасом смотрит на Соломонса, и Элоиз не может сдержать улыбки. Атмосфера вдоха, внимательности и полного подчинения этому еврею обходит лишь нескольких людей, наблюдающих за картиной скорее с интересом, нежели со страхом. — Правило номер один, — голос Алфи Соломонса то взлетает, то затихает, заставляя нервничать и неприятно отступать. — Различие между хлебом и ромом НЕ ОБСУЖДАЮТСЯ! Правило номер два… Соломонс, словно бешеный пес, ходит взад-вперед, оглядывая всех быстрым холодным взглядом. -… любые приказы, которые вы здесь услышите от вашего командира, ровно как и от любых других ваших сранных командиров, так? НЕ ОБСУЖДАЮТСЯ! Кажется, потом он делает выдох, и продолжает с большей горячностью, чем когда-либо. -... Правило 3-4-5-6-7-8-9, не важно, до конца ваших жалких ничтожных дней, так, да? потому что я, как и вы, до мозга костей, абсолютно развратен… еврейские женщины… На конец фразы Элоиз возводит взгляд к потолку. Серьезно? Женщины? Всех мужчин всегда волновали женщины, это как последствия самых сокровенных желаний, как итог всех действий, как нечто прекрасное и нечто омерзительное. — По-моему справедливо, — заключает Алфи, и взгляд его утыкается в Билли Китчена, который явно ему не нравится. Тот молчит, скрещивая руки на груди. Соломонс будто кивает сам себе, его взгляд скользит по Томасу, молчаливо наблюдающему за шоу. — Ах, да… — Соломонс оборачивается к своим людям, и речь его становится более переливчатой, а тон сменяется на деловой. — Что он сказал? — Элоиз выдыхает вопрос на ухо Арнольду, удивленно поглядывающему на еврея. — Что-то про протекцию, кажется. Он приказал не трогать их без причины и, кажется, даже не смотреть в вашу сторону. — В мою? — Элоиз кидает взгляд на занявшего свой угол Соломонса. — Он… Боун замолкает, глядя на то, как мужчины поднимают по приказу Томми отключившегося. Билли, после недолгого разговора с Шелби, приступает за дело и раздает вполне армейские приказы. Люди расходятся, в помещении, наполненном бочками с ромом, остаются несколько человек. — Арнольд, — Томми подзывает к себе переводчика, пока Соломонс перекидывается несколькими фразами с Олли. — Надеюсь, ты меня понял? — Да, мистер Шелби, все хорошо, — с готовностью отзывается Мид и лучезарно улыбается. — Сравниваете меня с еврейскими женщинами? — Алфи Соломонс чуть оборачивается, отпуская Олли, и в его взгляде зажигается странный огонек. — Или вы так боитесь за честь ваших еврейских мужчин? — Мои люди не начнут войну без моего ведома, — лаконично отзывается Соломонс. — А мистера Мида нужно держать от вас подальше, так? — Не нужно, — Элоиз замирает у дверей, одаривая еврея лукавой улыбкой, — иначе я не узнаю много интересного, мистер Соломонс.

***

Олли морщится, вытряхивая старые папки из самых верхних полок. Пыль ударяет в нос, и парень чихает, несколько папок падает к его ногам, разнося шум по маленькой, захламленной комнатушке. — Я думала, кабинет только у начальника, — Элоиз косится на двух притихших клерков в углу. — У нас тут и склад, и архив, и рабочее место. Ваше будет там, временно, конечно, — Олли кивает в сторону левого стола. — А Арнольда? — Он выездной, как и я. Займете пока, но ничего не убирайте. — Как скажете, — девушка садится, оглядывая папки неприятным взглядом. — Это все? Олли замирает, поджимая губы. Он симпатичный и молодой, с острыми чертами лица, волевым подбородком и по-детски пухлыми губами. Голову его, как благочестивого еврея, украшает ермолка, но весь его вид показывал далеко не скромного человека. — Как скажет господин Соломонс, — Олли удаляется, оставляя Элоиз с пыльными бумагами. Окон в помещении не было, да и комнатушка маленькая даже для трех человек. Лишь когда первый клерк покидает свое рабочее место, Боун понимает, что день сменился уютным лондонским вечером. На часы она не смотрит, глупые никчемные цифры скачут перед глазами вереницей, и, кажется, конца этим отчетам нет. На столе, как по волшебству, из воздуха появляется яблоко. Боун вздрагивает и поднимает осовелые глаза на Арнольда, невероятно бодрого и веселого. Он, подталкивая красное яблоко ближе, бесцеремонно усаживается на край стола. — Как первый день? — парень буквально источает энергию. — Неплохо. Но у тебя в разы лучше, — усмехается Элоиз, откусывая от фрукта большой кусок. — Олли показал мне город, тут волшебно, — восторгается Арнольд, спрыгивая со стола и расхаживая по комнате взад-вперед. — Здесь так много музеев и баров. И Темза… есть места, где она красивая и не воняет. Я останусь тут жить, если господин Соломонс возьмет меня к себе. — Господин? — Элоиз хмурится, но улыбка не сходит с ее лица. Этот мальчишка был таким вдохновленным, живым и искренним… Боун вздрагивает, будто маленькие разряды тока прошлись по позвоночнику. — Я думаю, еще сумею его удивить, — продолжает Мид, а потом резко останавливается прямо напротив стола бухгалтера. — Кстати, Олли позвал нас сегодня в бар. Один из лучших. — Я, пожалуй, откажусь. — Нет! Нет, боже, Элоиз, прошу, — у Арнольда лицо косится от показушных страданий. — Мы приехали сюда вместе, давайте же отметим приезд. Один вечер, до гостиницы вас довезут. Элоиз долго молчит, яблоко кажется ей на вкус, как картошка. Она доедает его, и только после этого без удовольствия, но соглашается. Мид сияет, помогая ей надеть пальто и назначая время встречи. Боун, по приезду в номер и вовсе двигаться не хочет. Но обещание дано, и единственное вечернее платье, что она взяла с собой, через час уже плотно облегает фигуру. Боун оглядывает уставшее выражение лица в зеркале, надеясь, что алкоголь придаст блеска глазам. Мид ждет ее у выхода из гостиницы, наряженный в серый смокинг и белоснежную рубашку. Элоиз пару секунд разглядывает коллегу, усмехаясь прилизанным светлым волосам, утром которые вихрились в разные стороны. — Мисс Боун, — Арнольд галантно протягивает руку, уводя девушку в ночной Лондон. Бар, куда позвал их Олли, находится выше по улице, но Мид решает доехать на автомобиле, тем самым произвести впечатление на евреев. — Олли говорил, что скоро у них праздник какой-то. Прям на этой неделе. Господин Соломонс обычно отпускает всех раньше или… — Не верь евреям, Арнольд, — Элоиз цепляет взглядом одинаковые дома, громоздившиеся у дороги. — Это предубеждения, — отмахивается Мид, — как русские пьют только водку, а цыгане… — Что цыгане, Арнольд? Парень мнется, его взгляд также устремляется на дорогу. Он совершенно забыл, кто перед ним сидит. — Что цыгане, Арнольд? — уже с нажимом произносит Элоиз, и взгляд ее становится стеклянным и пугающим. — Гадают. Вот что, — Арнольд хочет сказать, что так не считает, что все это те самые банальные предубеждения, что цыгане, как и евреи, народы гонимые и непонятые. Но улыбка женщины заставляет его молчать до самого прибытия в бар. Помещение на редкость чистое, хорошо освещенное, наполненное голосами, смехом и дружескими спорами. Пахнет тут приятным алкоголем, люди собираются у столиков и барной стойки, танцуют под живую музыку и отдыхают. Обычным трудягам, конечно, тут бы пришлось неловко. Но, на удивление Элоиз, бомонда среди посетителей тоже не встретишь. Обычный средний класс, яркий и разнообразный, приятно оттенял уютную обстановку. — А мне тут нравится, — улыбается Мид, и Элоиз берет его под руку. — Мне тоже, — честно признается девушка, замечая в толпе знакомое лицо Олли. Еврей тут же оказывается перед ними. Без ермолки его черные волосы топорщатся так же, как и у Арнольда, светлая рубашка и небрежно наброшенный пиджак придает ему совсем молодой, озорной вид. Элоиз невольно отступает, когда Олли дружески хлопает зализанного Арнольда по плечу. — Я уж подумал, вы не приедете, ага, — Олли приглашает их следовать за ним. На втором этаже оказывается балкон, но там мало посетителей и относительное спокойствие. Парень проводит их к одному из столов, где уже сидит молодая красивая девушка. — Это Диана, — представляет их Олли. Черноволосая красавица улыбается, поднимаясь со своего места. Они быстро кончают с церемониями и заказывают выпивку, Олли вводит их в историю этого удивительного бара и того, что владелец, тоже еврей, является отцом прелестной Дианы. — Мой папа долго не решался покупать это заведение, — девушка отпивает джин, разглядывая танцующих внизу людей. — А почему вдруг решил? — Арнольд заказывает себе виски со льдом, морщась при каждом выпитом глотке. — Господин Соломонс посоветовал, — в руках Олли светлый ром и он бросает на Диану горящий взор. — Он хотел сам получить этот бар, но, в конце концов, отступил. — Очень благородно, — едко отзывается Диана, и тему с баром все дружно закрывают. — У вас забавный акцент, откуда вы? Диана разглядывает Элоиз темными глазами-бусинками, ее загорелое лицо трогает украшающий румянец, и это отнюдь не из-за алкоголя. Она то и дело ловит на себе взгляд Олли. Руки Элоиз холодит бокал красного вина, но девушка уже заказала джин, и официант ставит вторые порции алкоголя и закусок на стол. — Из Бирмингема, — Боун улыбается, алкоголь плавно развязывает язык каждому. — Но некоторое время жила в Америке. — Где именно? — уже интересуется Олли, и легкий румянец выступает на его скулах. — В Чикаго. Там волшебно. — Почему уехали? Элоиз усмехается, глядя в темные глаза еврея. Он понимает, что перегнул, и тихо извиняется, тут же провозглашая тост. — За новые знакомства, которые в скором времени перерастут в крепкую дружбу, — звон стаканов сливается со смехом внизу и новой веселой музыкой. Разговор протекает даже бодрее, чем обычно. Мужчины спорят о скачках, алкоголе и новом боксере по имени Чарли, женщины обсуждают новые шляпки, крепкий джин и ягодное вино. — Моя мама сама его делает, — улыбается Диана, отпивая джин. — Вино — слабость нашей семьи. — Хорошая слабость, и полезная, — Элоиз закуривает, музыка становится все переливчатее на заднем фоне. — Хотя шампанское бьет в голову быстрее. — Ох, я помню, когда впервые попробовала искристого вина… Элоиз кидает взгляд вниз, замечая у барной стойки знакомую фигуру. В той же белой рубашке, только теперь она плотно облегает грузную фигуру, а поверх все та же жилетка со многими карманами. Человек внизу пьет, разговаривая с незнакомым Боун мужчиной, и, кажется, даже смеется. — Соломонс здесь, — небрежно кидает Диана, разглядывая ту же фигуру. — Он частый гость? — Нет, совсем нет, — девушка улыбается, замечая взгляд Элоиз. — Алфи Соломонс имеет собственный, уникальный набор принципов. Никогда его не понимала. После войны так уж тем более. — Он служил? - прикидывается Элоиз глупышкой. — До капитана поднялся. Спас от газовой атаки моего старшего брата, они служили вместе, — Диана залпом приканчивает остатки джина и поднимается. — Сам спас и сам убил. Олли усмехается, когда его зовут танцевать. Безвольно улыбается и подмигивает оставшимся гостям, спускаясь по узкой лестнице прямо в центр импровизированного танцпола. — Надо с ним поздороваться, — Арнольд замечает Соломонса и уже встает, но Элоиз тянет его обратно. — Оставь. Ты сейчас не на работе. Пошли лучше потанцуем. — Я… — Мид чуть мнется, но идет следом, алкоголь делает свое дело, и вот он уже против воли прислушивается к тонкому вою скрипки, — не умею. — Научишься, — Элоиз берет его за руку. Ее цель вовсе не Арнольд, он действительно неловко перетаптывается на месте, словно месит грязь, но выглядит при этом совершенно невозмутимо. Боун хочет, чтобы на нее смотрел другой мужчина. Ее цель у бара, попивает крепкий алкоголь, куря трубку и разговаривая с кем-то тихим голосом. Элоиз танцует, и постепенно перестает обращать внимание на свою цель. Она улыбается, даже смеется, джин бурлит в ее крови вместе с музыкой и раскачивающимися людьми. Мелодия становится плавной, тягучей, скрипка надрывно поет свою грустную песнь о разбитой любви, и на это Элоиз готова поспорить. Арнольд неловко цепляется за нее, переставляя ноги, но постепенно расслабляется, находя правильный ритм и не наступая на ноги партнерше. Элоиз давно потеряла из виду Олли с подругой, да и на Соломонса больше не кидает долгие взгляды. Он там, в углу, все еще курит, разговаривает и не замечает ее и кого бы то ни было. Оказавшись снова лицом к барной стойке, она замечает высокую фигуру Олли, разговаривающую со своим начальником. Тот хмуро кивает, и взгляд его неправильно-голубых глаз устремляется на бухгалтера. В темноте бара фигура Алфи Соломонса укутана сигаретным дымом, и выражение его лица остается для Элоиз загадкой. Но она ловит этот гребанный взгляд, ловит прямо в себя, глаза в глаза. На секунду она оступается, задыхаясь от жара чужого тела и джина. А он смотрит долго, не мигая, и Элоиз делает то же самое, удивляясь тому, как сильно хочет не отрывать взгляд. Но вот глава еврейской мафии лениво отводит глаза в сторону, теряя всяческий интерес, и Боун становится душно, неправильно душно, так, как когда-то было с другим мужчиной и в другом баре. Быстро извиняясь, девушка выходит на улицу, стараясь отогнать от себя воспоминания и джин. Холодный ветер кусает ее через платье, она вздрагивает, но закуривает трясущимися руками сигарету. Это было очень давно, сейчас и не упомнишь, но Боун помнит, четко помнит, как когда-то от нее также отвели взор, лениво и небрежно. И девушка проклинает джин, проклинает холодный Лондон и всех мужчин, носящих синий цвет глаз. Дым застревает в горле, Элоиз давится, ветер снова гонит холод прямо в ее лицо. На плечи опускается пальто, ее пальто, светлое и пахнущее цветочными духами. Она вздрагивает то ли от неожиданности, то ли от удивления, когда рядом лениво и небрежно раскуривает трубку господин Соломонс. Шляпа красуется на его голове, а темнота накидывает невидимые никому годы. — Добрый вечер, — как можно вежливее и холоднее отзывается Элоиз, но голос дрожит от холода. — Прекрасная ночь, — выдыхает вместо приветствия Алфи, выпуская дым изо рта. — А завтра будет для вас скверное утро, так что, возвращайтесь в свой номер. — Почему же? — Боун кидает на мужчину быстрый взгляд, замечая, что трубку он убирает во внутренний карман пальто. — Смешивать вино и джин скверная идея, очень скверная, — теперь Соломонс сверлит ее взглядом, и Элоиз пожимает плечами, пряча руки в пальто. Холод никуда не девается, но, кажется, не кусает, а мягко гладит по щекам Соломонса. Он прикрывает глаза, глубоко вдыхая запах мокрого асфальта, фонарей и улицы в целом. — Идемте, я провожу вас. И он идет, не дожидаясь согласия Элоиз. Девушка пару секунд смотрит ему в спину, прикидывая, доедет ли Арнольд один, и приходит к выводу, что Олли в общем-то должен позаботиться о нем. Она быстро догоняет еврея, ее каблуки гулко стучат по мостовой в непривычно тихом Лондоне. По улице машины не носятся, да и людей не так много, как должно быть. — Здесь введен комендантский час? — Неофициально, — Алфи шагает широко, кончик его трости в такт шагам опускается на землю. — Из-за приезда чужих? — Из-за участившихся нападений. Боун морщится, ноги быстро начинают уставать. Джин выветривается пусть и не полностью, но с изрядной быстротой и к концу улицы Элоиз едва ли чувствует опьянение. Зато усталость наваливается с новой силой. — Вы умеете гадать? — голос Соломонса разрывает привычную тишину. Элоиз сначала вздрагивает, думая быстро отвязаться и ответить отказом. Но что-то не дает ей этого сделать, и она судорожно кивает, ловя немного насмешливый взгляд еврея. — Только если вы сами верите в это, — добавляет девушка и замирает так же, как Соломонс, прямо посреди проезжей части улицы. И пусть сейчас она была пустынна, неприятный страх все же окутывает Элоиз. Она смотрит прямо в лицо Алфи Соломонса, пытаясь найти там хоть проблески не показушных эмоций. — Когда я был моложе, гораздо моложе, ага, одна бабка нагадала мне скорую смерть. Сейчас все также? — и он протягивает ладонь. Боун пару секунд смотрит на его руку. Она была полностью права: солдатская ладонь с грубыми мозолями, длинными гибкими пальцами, на которых нанизаны несколько золотых перстней. Девушка наклоняется ближе, в тусклом свете фонаря очень трудно различить линии, да и мозг лениво работает, выворачивая память наизнанку. Когда-то давно бабушка учила ее. Теперь же лишь отголоски этих познаний больно колют черепушку, и Боун с трудом вспоминает про холмы Венеры и линию судьбы. — Длинная жизнь, — Элоиз проводит линию на его ладони, чуть ли не утыкаясь в нее носом. — А тут и путь длинный. И перемены. — Всё? — в тоне Соломонса скептическая усмешка. — Нет… Алфи наблюдает за девчонкой, за тем, как долго и упорно она вглядывается в его ладонь. Скольких он убил этими руками? Скольких еще убьет? Алфи предпочитает не знать, он чувствует только ее пальцы, холодные и дрожащие, и быстрое дыхание. Его забавляет ситуация в целом, да и мальчишкой бабка поймала его и нагадала легкую, но короткую жизнь. Всё не оправдалось. Он ждет, разглядывая темную макушку, и взгляд его блуждает по лицу цыганки. — Я вижу потери, — Элоиз четко помнит лишь эту линию. — Много потерь, но вы обретете всё. И потеряете… — Идем, — голос Алфи ровный и спокойный, мужчина уверенно идет вглубь темных улиц. Элоиз плетется чуть позади, разглядывая черное пальто, как маяк. Ей хочется скинуть туфли, но она не решается, и потому ноги то и дело подкашиваются, пока каблук окончательно не застревает в небольшой выбоине и отрывается. — Просто отлично, — шипит Боун, прикидывая, сколько стоят новые туфли. Эти еще Чикаго пережили, да вот лондонские улочки их окончательно убили. Она снимает обувь, камень обжигает холодом босые ступни. Элоиз терпит, гордо вышагивая вперед. — Я мог просто оторвать каблук, так? — вставляет Соломонс, и Боун богом готова была поклясться, что мужчина смеется. — Не буду утруждать вас, мистер Соломонс. Спустя десять шагов ноги леденеют окончательно, и Алфи издевательски предлагает свою трость. Элоиз сквозь зубы шипит об отказе, неестественно ровно держа спину. Спустя еще тридцать восемь шагов Соломонс закидывает ее на плечо, как мешок картошки. — Отпустите! — Мы почти дошли, а дальше будут лужи, — глухо усмехается Соломонс, поудобнее перехватывая ношу. — Вы сказали, что пальцем не тронете меня без моего разрешения, так какого черта? — Боун не особо вырывается, но позволять к себе такое отношение была не намеренна. Алфи чертыхается и ставит ее обратно на землю, девушка вышагивает вперед также ровно, а ступни то и дело угождают в маленькие лужи. Впереди особенно большая, и Соломонс издевательски шлепает по ней. — Что вы встали, мисс Боун? — его ситуация явно смешит. Он знает, что сейчас последует, и потому не сильно удивляется, когда цыганка ступает в лужу и морщится. Она идет с закрытыми глазами, упорно не замечая выражение лица еврея. — Лекарства за свой счет, — хрипит Соломонс, дивясь женской глупости и гордости. — Непременно. Боун вышагивает так еще пару метров, а затем спрашивает, долго ли еще. — Верх по улице, потом направо. — На машине было быстрее. — А кто сказал, что это короткий путь? — Соломонс усмехается, ловя на себе гневный взгляд. — Вы кто угодно, кроме джентльмена, — шипит ему в спину Боун, останавливаясь на сухом клочке дороги. — Я никогда им не был. Но, тем не менее, вызвался вас, пьяную и босую, провожать до гостиницы, так? Да еще и терплю ваши выходки, ага? — Я не просила. — Я не спрашивал, — его голос резко взлетает, а взгляд отдает бледной вспышкой злости. Элоиз замолкает, глядя в спину Соломонсу. Странное чувство вины скребется по грудной клетке, и девушка нервно озирается по сторонам. Ног она совсем перестала чувствовать, а этот жид ведь каким-то образом знал. — Мистер Соломонс, — тихо окликает его Боун, глотая собственную гордость, — мне нужна ваша помощь. — В чем же? — он не издевается, вопрос ровный и четкий. Услада для ушей. — Возьмите, пожалуйста, меня на руки. Я замерзла, вы были правы. Элоиз останавливается, протягивая руки, но натыкается то ли на удивление, то ли на злорадство. — Один дом остался, дойдете сами, — слышится ответ, и еврей снова поворачивается спиной. Боун сразу подавляет все непристойные выражения в адрес Соломонса и следует за ним. И правда, через дом видна ее гостиница и Боун тяжело поднимается по лестнице, даже не удостоив взглядом удивленного портье. Тот как поднялся со стула, так и сел, видя босую женщину, а с ней Алфи Соломонса. Боун лишь у входа понимает, что еврей все еще стоит у нее за спиной, но равнодушие и усталость истребляют хоть какой-то намек на агрессию. Элоиз едва переставляет ноги в комнате, но когда садится на теплую кровать, ей хочется заплакать. Ступни огнем горят от боли, и девушка рвано дышит, борясь с собственной жалостью к себе. Звук воды в ванной немного приводит ее в чувства, и Элоиз удивленно наблюдает за вышедшим оттуда Соломонсом. Она даже боится дышать теперь, в ее комнате этот мужчина смотрится жутко комично и неправильно. Он окидывает обстановку быстрым взглядом, демонстративно отворачиваясь и приказывая снять чулки. Пальцы Элоиз слишком сильно дрожат и она плюет на застежки, силясь подняться. На больших пальцах выступает пятнышки крови, и девушка морщится, садясь обратно. — Вот гадство… Руки Соломонса появляются в поле зрения неожиданно, но Боун даже не вздрагивает, когда мужчина лезвием рвет застежки. Он быстро стягивает чулки, и Элоиз усмехается. Даже такого человека вряд ли возбудят чьи-то окровавленные грязные ноги. Девушка смотрит на собственные ступни, поджимая губы и подбирая варианты, как дойти до ванны, не запачкав светло-бежевый коврик. Ее аккуратно подхватывают и через несколько секунд ее ноги опускают в горячую воду, а саму усаживают на край белоснежной ванны. Она вздрагивает, когда получает приказ снять пальто. — Бога ради, женщина, не будь дурой, — морщится Алфи, когда видит тень испуга на чужом лице. Элоиз полностью доверяется хриплому голосу, который командует снять уже гребанное пальто и взять плед. — Думаю, с платьем справишься, — бросает Алфи и выходит за дверь. Элоиз не успевает поблагодарить, лишь больше кутается в плед и закрывает глаза. В ванной еще пахнет паром и Алфи Соломонсом. Боун улыбается.