Damaged

      — Так что она сделала?       — Сказала... Объяснила, что заберет ведьму в себя. В свое тело. И оставит там, пока ты не сделаешь все, что тебе нужно.       — А потом? Она говорила, как освободить ее от ведьмы? Как уничтожить южную?       — Да. Написала и оставила.       Крепкие стены столицы окружены гвардией. Я давно ничего не слышал о ситуации с Союзом и Востоком, но, похоже, все не очень хорошо. На въезде в город нас встречают несколько гвардейцев-стражников и преграждают нам путь. Один из них смотрит на меня, и я уже готов пришпорить коня, чтобы уехать как можно дальше отсюда. Их темно-красная форма в свете заходящего солнца стала оранжевой. Блеск начищенных пуговиц и вставок из металлов слепит глаза.       — Ты, — гвардеец указывает на меня. — Подойди сюда.       Я слезаю с коня и подхожу к нему. Признаться, после нескольких дней, проведенных в Воро, я стал выглядеть хуже, чем жители деревень. Моя одежда испачкана грязью, травой, кровью и пропитана потом. Лицо обросло щетиной. Ботинки не видели щетки с момента моего отъезда из Харнелла. Вряд ли меня можно назвать сыном главы Юга. Даже если я начну говорить им об этом... в ответ ничего, кроме смеха, я не услышу.       — Ты не с ними, — заключает гвардеец. — Они едут, а ты нет. Тебя мы не знаем.       — Но-но, не едет он, не едем и мы, — говорит Арк, оскалившись. — У нас пятерых дело к господину Вайлу. Причем срочное.       — Мне плевать, — рявкает гвардеец-стражник. — Я сказал, что он не с вами, значит, он не с вами!       — Может, как-нибудь выйдет исправить эту ситуацию? — спрашиваю я наконец. — Это мне нужно попасть к... господину Вайлу. Не им.       Второй гвардеец хохочет, обнажив кривые зубы.       — Пшел прочь! — первый толкает меня в плечо. — Деревенщина. Грязных и вонючих господин не ждет!       Я фыркаю.       — Меня он был бы рад видеть.       — Ты что, особенный? Не смеши. Катись отсюда.       Охотники смотрят на меня.       — А это что за девка у вас? Кто такая? — в разговор вступает второй гвардеец, тот, с кривыми зубами. — Почему без сознания?       — Не твое дело, гвардия, — грубит Арк. — Это новости для господина Вайла. Но... не хотите пропускать, значит, не судьба.       — Дерьмо, Хиттер, нас точно не похвалят, если мы не пропустим какие-то новости для Вайла, — кривозубый обращается к первому гвардейцу. — Может, даже наоборот.       Первый гвардеец прикладывает руку в перчатке к подбородку и, осмотрев нас, начинает думать. Думает он около минуты, а потом говорит:       — Хрен с вами, — сдается гвардеец, — пропускаем. Но только мы идем вместе. Если вздумаете что-нибудь выкинуть, — он смотрит мне в глаза, — пеняйте на себя.       Охотники спешиваются и идут за гвардейцем за стены города. Я следую за ними, взяв коня под уздцы.       Когда-то я хорошо знал этот город, каждую его улицу. Если я выходил за пределы территории дома главы города, люди встречали меня с улыбками и всегда относились с добром. Девушки не упускали шанса помахать мне рукой и смущенно посмеяться, если я отвечу им тем же или хотя бы улыбнусь. Сейчас... В нем все изменилось. Вряд ли кто-то встретит меня так же, как и раньше.       Мы входим на территорию дома отца. То место, где мы были с Эирин много недель назад. Теперь, правда, я здесь не для того, чтобы узнавать о листовках. Я здесь собираюсь доказать всем, что они не были правы. Истина меня сюда привела.       — Ты, пятый, — обращается ко мне гвардеец снова, — со мной пойдешь. Оставляй коня. И оружие. Все оставляй.       — Одежду тоже? — хмыкаю я.       — Ты смотри, какой, — он снова ударяет меня. — Грубить бабе своей будешь!       Рутт не сводит с меня взгляд и только качает головой; он хочет, чтобы я продолжал молчать и не поддавался на провокации гвардейцев. Я и не собирался. Отвечать им — себе дороже.       Мадд несет на руках Безымянную. Она пришла в себя, но до сих пор не шевелится и не разговаривает. Впрочем, Арк сказал, что у них есть средство, которое поможет вытянуть из ведьмы все нужные слова. Я надеюсь, все получится.       Широкий коридор с высокими потолками тоже охраняют гвардейцы, одетые в другую форму. Служить при дворе главы — особая честь. Как только мы входим, они сходят со своих мест.       — Это... это что еще такое? — возмущается один из этих стражников. Лицо у него знакомое. — Вам было ясно сказано: не пускать охотников! Какого хрена вы привели сюда этих оборванцев?       — Говорят, дело у них к господину есть. Девку, вон, притащили какую-то. А объяснять отказываются.       Гвардеец краснеет от злости.       Я знаю его. Нет сомнений, это Дих — гвардеец, служивший у отца еще в то время, когда я жил в этой Провинции. Мне было тогда двадцать лет, и он нес службу. Поверить не могу. Столько лет прошло, а он все еще здесь.       — Прекрати кричать, Дих, у нас и вправду дело, — спокойно произношу я.       Его глаза увеличиваются. Гвардейцы оглядываются на меня и достают оружие.       — Ты откуда мое имя знаешь, деревенщина? — шипит он, задрав нос.       — Так и ты мое знаешь. Не помню, как мы познакомились, давно это было, — продолжаю я. — Что, у тебя вышло на кухарке жениться? Или ты так и продолжил молчать?       Я заметил улыбки охотников.       — Что ты...       — Тихо! — обрывает сослуживца Дих. Он подходит ближе и оглядывает меня с головы до ног. — Деон?       В ответ я еле заметно киваю.       — Немедленно их к господину. Сейчас же, — рычит он, взмахнув рукой. — И оружие уберите, олухи!       Он узнал меня. Возможно, понял, зачем я здесь. В те дни он был против того, чтобы я понес наказание, но были люди выше меня, выше его, выше отца. Решение было принято, и Дих только иногда приходил ко мне для коротких разговоров. Он не верил, что я мог убить мать.       Дих следует за нами.       — Что ты здесь делаешь? — шепчет он, схватив меня за локоть. — Смерти ищешь? Сколько лет прошло!       — Пришел рассказать правду, — так же тихо отвечаю ему я. — Вы все удивитесь.       — Деон, ты не понимаешь, что делаешь.       Он отпускает меня.       Перед дверью кабинета, где обычно сидит отец, гвардейцы останавливаются. Идущий впереди стражник стучит в дверь и дожидается ответа, только потом проводит охотников внутрь, а меня туда заводит Дих, снова взяв за плечо.       — Господин Вайл, вынуждены потревожить, — громко говорит гвардеец с кривыми зубами. — Говорят, новости для вас.       Возле отца стоит мужчина. И его я тоже знаю — главный советник, первый помощник отца. Он что-то говорит, наклонившись к отцу, и потом отдаляется.       — Охотники, — кивает отец. — Снова вы.       Меня он не видит, я стою прямо за Арком и двумя гвардейцами.       — Я же сказал вам собрать свои вещи и покинуть Провинцию. Что вы здесь забыли? — голос отца спокойный, ровный. Не такой, каким он был, когда мы с ним говорили один на один в тот вечер. — Какие еще новости?       Мадд делает шаг вперед и ставит на ноги Безымянную, продолжая поддерживать ее рукой.       — И что? Кто это такая? — отец поднимается со своего места и опирается руками на стол. Выходит из себя. — Говорите.       — Господин Вайл, — подает голос Дих и выводит меня вперед. — У этого молодого человека есть пара слов для вас.       Отец разглядывает меня, но, похоже, не понимает, кто я и зачем я здесь. Он, нахмурившись, вглядывается в мое лицо, покрытое многодневной щетиной и грязью, а потом, закрыв глаза, тяжело вздыхает. Понял. Узнал. Я сжимаю челюсти и нервно сглатываю; в горле пересохло.       — Господин...       — Дих, закрой рот. Их оставь, — он кивает в сторону охотников, — его, — потом указывает на меня, — на ключ. До утра. Утром разберемся с вашими новостями.       Мои руки заводят за спину; щелчок. Наручники сомкнулись. Он не захотел меня слушать. И ничего не сказал.       

***

      Дих смотрит мне в глаза, держа около лица лампу.       — Чем ты думаешь, когда приезжаешь сюда? Чем? — сокрушается он. — Что вот теперь с тобой будет, Деон? Утром он скажет, чтобы твоя шея оказалась в петле. И что ты будешь делать?       — Не стану сопротивляться.       Дих рычит.       — Зачем ты здесь? Кто эта девушка?       — Ведьма. Она убила мою мать, а не я. Если отец даст нам говорить, мы все покажем. Освободи мне руки, Дих.       — Не могу. Прости, Деон, но я дорожу работой. До рассвета пара часов. Потерпи немного.       — Я хочу в туалет, — говорю я и закрываю глаза. — Не могу же я сделать это прямо здесь.       — Вообще-то можешь. Я никому не расскажу. Поверь, здесь и не такое творилось, — Дих смеется. — Хотя... Кому я рассказываю? Ты и без меня знал об этом!       Я опускаюсь на пол и выдыхаю. Нет, я еще не дошел до того, чтобы мочить свои штаны. Нужно терпеть. Во всех смыслах.       

***

      Вместо кабинета отца или гостевого зала меня ведут на двор. Сердце колотится чаще обычного; я давно не ел и не пил, хочется справить свою нужду, голова кружится, пульс грохочет в висках. Если меня повесят — просто закончат мои страдания.       Но нет. Во дворе я вижу охотников. Безымянную, стоящую на коленях, словно она притворяется собакой или другим животным. Ее за плечи держит Рутт. Она мотает головой, желая вырваться. Понятно, ведьма очнулась и хочет на свободу. Гвардейцы, стоящие рядом, отдалились — испугались дикой девушки с нечеловеческим оскалом. На другом конце двора стоит отец, снова разговаривая со своим советником. Когда меня приводят, он отвлекается от разговоров и направляется ко мне.       Но его зовет один из стражников, и он сворачивает. Меня оставляют в углу двора, все так же не отпуская мои плечи.       — Посмотрим, правду вы нам говорили или нет, — усмехается советник. Видно, что он нервничает. — Прошу, начинайте.       Рутт выводит ведьму на середину двора. Она рычит, брыкается и воет. Я такое только слышал в рассказах о тех, кто сошел с ума. К Рутту подходит Ларс и хватает Безымянную за плечи, зажав ей руки; она перестает двигаться. Рутт же в это время разжигает костер и бросает в огонь какую-то траву. Неужели весь секрет крылся в каких-то травах? Дым от костра окутывает Безымянную, и она визжит точно как же, как тогда, в Воро. Все тут же закрывают уши руками, кроме меня и Ларса: наши руки заняты.       — Вы-ы все заплатите! — кричит ведьма, сидящая внутри Безымянной, нечеловеческим голосом. — Все заплатите за это! Жалкие черви! Каждый из вас сдохнет в муках!       — Говори, — приказывает Рутт и направляет дым на нее. — Всю правду говори.       Она издает скрипящий звук.       — Я знаю тебя, — шипит ведьма, вытягивая ногу в сторону отца. — Ты тот, кто должен был уйти. Совсем. А ты... Твоя жена...       Отец бледнеет.       Верно, он должен был уйти с поста главы после того, что произошло. Я слышал об этом, сидя в клетке.       — Я должна была занять ее место! Твое место! Моя власть! Моя!       Гвардейцы переглядываются. Готов поспорить, они такого не видели никогда. Впрочем, я тоже.       Она пытается вырваться, подобно дикому зверю, пойманному в ловушку.       — Сын твой, — кричит она севшим голосом, — место ему в петле! В могиле! И тебе! Как жене твоей! Все вы там должны были быть, все, все, все!       — Это ты сделала? — спокойно спрашивает отец. — Ты ее убила?       Рутт снова обдает ее дымом. Ведьма кашляет и хрипит.       — Я, — она смеется, как сумасшедшая, во всю глотку. — Я! И помогал мне сынок твой! Лжец и предатель! Лжец! Предатель! Место ему в петле!       Отец сразу же смотрит мне в глаза.       — Говори, что было, — требует Ларс. — Все говори.       — Не могла я ее прикончить, руками своими, а твой сынок подходил для этого! Место ему в...       Отец выхватывает у одного из гвардейцев палаш и, подойдя к ведьме, замахивается, но его останавливает Дих, громко крикнув.       — Закройте все уши! — командует Рутт.       Гвардейцы убежали от меня, и я остался один, мне пришлось отойти к забору; мои руки скованы, поэтому все, что я смог закрыть — глаза. Но это не помогает.       Пронизывающий вой раздается на всю округу, я слышал звук разбитого стекла, стоны и крики гвардейцев. Ведьма затихает, но звон в моей голове не уходит. Он усиливается и делает еще хуже, чем мне было до этой минуты. Последние звуки глохнут, и я больше не слышу ничего.       

***

      Утром меня окатили холодной водой, чтобы я проснулся и пришел в себя. Признаться, после стало лучше. И штаны я до сих пор не намочил.       Гвардейцы ведут меня, держа обе мои руки. Им мало того, что мои запястья связаны за спиной. Боятся, что я сбегу или окажу сопротивление. Я здесь не для этого. Вчера все увидели и услышали то, во что не верили больше десяти лет. А теперь настало время принять решение. Окончательное.       Меня приводят в зал, в конце которого сидит отец за столом, окруженный своими помощниками и несколькими гвардейцами, держащими в руках оружие наготове. За другим столом сидит еще один человек — главный советник. Но голос его ничего не решает, если говорит отец. Рядом с ним — Дих. Он волнуется, я вижу, иначе бы не стал каждую секунду вытирать пот со лба и проводить пальцами по бороде. Охотники тоже здесь, я заметил их не сразу, но они присутствуют.       Я остаюсь стоять неподалеку от отца, и гвардейцы все так же держат мои руки.       Иногда они сильно сдавливают мои плечи, становится больно, но я не подаю виду. Они не должны знать, что мне есть дело до их действий. Я сохраняю спокойствие.       — Ну что, господин Вайл, мы все вчера видели, — произносит советник, — что ваш сын не лжет. Так стоит ли считать его виновным в том убийстве?       Отец молчит. Он, сдвинув брови, смотрит сначала на советника, затем на своего помощника, а потом на меня. Я отвожу взгляд.       — Не думаю, — отвечает он; в его голосе прозвучал металл. — Деон...       Я поднимаю глаза; отец собирается с мыслями. Тяжело ему это дается.       — Что вы держите его? Отпустить немедленно! — рычит он, глядя на гвардейцев.       Их хватка ослабевает, они отходят от меня в разные стороны, но мои руки остаются скованными наручниками за спиной.       — Освободите ему руки, — приказывает отец вновь. — Живее!       Гвардейцы ринулись открывать замок наручников; мои руки освобождаются от оков, и я тут же осматриваю запястья, потирая их. Ненавижу.       В зале висит тишина, которую никто не решается нарушить. Все будто ждут, пока кто-нибудь скажет хоть одно слово, чтобы продолжить разговор. Отец, опустив голову, смотрит вниз и ничего не произносит, главный советник переводит взгляд с него на меня и обратно, гвардейцы переглядываются. Дих продолжает протирать лоб платком. Помощники отца стоят ровно и, по-моему, даже не моргают.       — Подписывай, — приказывает отец советнику. — Побыстрее.       Советник его понял сразу, потому что начал писать что-то на листе бумаги; он быстро пишет пером, затем ставит печать, подпись и отдает лист отцу, дабы тот поставил и свою. Оставив ее на листе, отец снова смотрит в мою сторону и жестом руки подзывает меня к себе. Подошва ботинок словно приклеилась к полу зала, и я не могу сделать шаг вперед. Отец сам выходит из-за стола и направляется ко мне.       — То, что ты сделал, — низким голосом проговаривает он. — Я никогда не забуду.       — О чем ты...       — О вчерашнем дне. Послушай, — отец кладет руки на мои плечи. — Сын, я хочу, чтобы это все кончилось. Давно этого хочу. Зачем сбежал?       — Сбежал?       — Летом.       — Ты бы убил меня, — я горько усмехаюсь и качаю головой.       — Не собирался. Я готов даже закрыть глаза на то, что ты устроил там, внизу. Не хотел я наказывать тебя тогда. Я оставил тебя в клетке только для разговора утром. А ты убежал.       Я ничего не отвечаю.       — Злишься. Понимаю. Я забуду обо всем, но и ты прости меня. Понимаешь, я не верил тебе. Не верил в магию и ведьм. Прости, Деон.       — И это все? — я вздыхаю. — Столько лет...       — Я вспоминал о том дне каждый год, — отец отходит. — И с каждым годом я все больше сомневался в том, что ты мог сделать это. А теперь все подтвердилось. Я уже отдал приказ гвардии о снятии с тебя обвинения. Возвращайся домой.       Мне кажется, мое сердце останавливается.       

***

      Слуги отца оставили мне чистую одежду, бритву, мыло и пару полотенец. Все в той комнате, где я когда-то жил. Спустя много дней я смог смыть с себя грязь Юга, надеть чистую рубашку, почистить обувь и побрить лицо. Мою форму к себе забрали прачки и пообещали к утру вернуть, если мне в ней удобнее.       Охотников отец отпустил, щедро заплатив им. Они увезли с собой Безымянную, и, как оказалось, у Рутта вышло прикончить южную в том дворе, когда я потерял сознание из-за крика. Охотники сказали, что не прощаются со мной.       — Как ты исхудал, осунулся, — отец разглядывает меня, пока я сижу за столом. — Тебя что, там ничем не кормят? А, ну да, откуда на Севере взяться тому, что есть здесь.       — Не говори мне о возвращении сюда. Я не вернусь.       — Очень жаль. Мог бы занять соответствующий пост. Деон, хватит заниматься ересью, возвращайся и приступи к делу. Я уверен, у тебя хватит сил.       — Нет. Мое дело — другое.       — Что? Скрываться от гвардии? Чем ты занимаешься? — хрипит он.       Что, разве я могу сказать ему об Улье? Об убийствах? О магии?       — Сложно сказать. Но мой дом на Севере. Я не хочу жить здесь, — отрезаю я. — Мне не шестнадцать. Я сам решу.       Лицо отца мрачнеет.       — Совсем забыл, что ты уже не молодой парень. Извини. Ты же знаешь, как я всегда хотел видеть рядом с собой помощника.       — Прости, вынужден отказать.       Я оставляю свое место.       — Мне нужно вернуться на Север. Мои... друзья ждут меня.       — Прикажу своим людям отправить тебя туда утром. Отдыхай.       В знак благодарности я киваю и ухожу из зала. Отец недоволен. Он желает видеть меня дома, на Юге, чтобы все было по-прежнему, как много лет назад. Я не могу здесь находиться, это место напоминает мне о матери, и эта боль не утихает, даже после убийства ведьмы, совершившей это все. Мы отомстили, но легче не стало.       Ты хотел этого — ты получил. Должен быть доволен результатом, но все получается наоборот. Горькое послевкусие после победы над убийцей матери. Люди теперь знают, что это не моих рук дело, но...