Союзы между мирами

— Говори, — привычный властный голос разнёсся по залу, и отголоски его растворились под сводами потолка. — Бунт подавлен, мой повелитель, весь порох возвращён обратно. Фобос обходит стол с картой и передвигает фигуры пехоты из стороны в сторону. — Мятежники пойманы? — замирает над одной, поднимает взгляд и смотрит зелёными глазами. — Нет, мой лорд, им удалось сбежать до того, как я оказался там. Фобос кривится, Седрик знает — тот не поверил, но князь в добром расположение духа, эту оплошность сегодня ему простят. — Что с девкой? — Я оставил её под охраной на кухне. Эсканор движется вальяжно, походка лёгкая, немного спешная, и взгляд ясный, как в самые лучшие дни их юности. Он рассматривает свои владения, чуть усмехается. Мягко. Седрику тревожно. То, что он видит, ворошит в нём старые воспоминания. В них ещё не существовало интриг, заговоров, лжи и лести. У того Фобоса всегда была яркая и чуть хулиганская улыбка, в голове выстраивались планы, как сбежать с урока танцев или этикета в город поесть булочек из пекарни, притвориться обычными крестьянами, сыграть в уличные игры с такими же подростками, как они, а потом тренироваться магии в полях, бегать от стражников к озеру, закатывать глаза от абсурда чаще, чем то позволяют правила хорошего тона, и усмехаться. Мягко, со снисхождением, чуть лукаво прищурив светло-зелёные глаза, знающие ответ на любой вопрос. — Лучше места не придумал? — Оно было по пути, мой князь. То будоражащее чувство, которое люди ощущают в районе солнечного сплетения, когда волнуются, никуда не пропало. В зале в метрах пяти от него стоял взрослый, больше не улыбающийся принц, и думы его теперь всегда заняты делами государственными, а не булочками и играми у городского фонтана. Но усмешка была столь знакомой, родной и отзывалась теплом в груди, как и много лет назад. Тогда у него ещё были короткие, совсем белокурые волосы, чуть закрывающие уши, и всегда серые, не меняющие цвет глаза. Его ноги всюду следовали за наследником престола, руки спасали от падений, а улыбка в ответ была, может, не столь яркой, но достаточно широкой и искренней. Образы их далёкой юности стояли перед глазами, так что ему захотелось улыбнуться столь же широко, как и тогда, а волнение, бушующее под рёбрами, превратилось в странный кусочек давно забытого детского счастья. — Произошло что-то хорошее, мой принц? Фобос лишь скосил на него взгляд. Выражение лица вновь стало холодным и равнодушным, столь привычным, что проявление эмоций показалось бы дикостью. Более князь никому не доверял, даже ему. Не прибавив ни слова, лорд развернулся и вышел из зала. Может, одну оплошность ему простили, но за вторую нужно платить. Счастье из прошлого подобралось к сердцу, больше не принося радости, больно сжало его, напоминая о себе в каждом ударе. Лорд заставил себя перестать думать об этом и пойти проверить «заложницу кухни».

***

— Что значит порталы не открываются? — Джен не смотрела на обладателя стального голоса, что-то подсказывало ей, что её характер сейчас ничем не поможет. Она всё ещё не совсем понимала, что происходит, поэтому ничего не говорила и, уже имея печальный опыт столкновения взглядом с орком, проходившим мимо, смотрела только себе под ноги, не выпуская из виду мантию идущего впереди блондина. — Мой князь, вся эта тревога с порохом только отвлекала нас от того, как повстанцы с чужой помощью закрыли все порталы и наложили щит на завесу. — С чьей помощью? — сквозь зубы, отчётливо и зло проговорил принц. — Мы ещё не выяснили этого. — Бесполезное животное! — рявкнул он, глаза наполнились гневом, а в руках заискрилась магия. В ту же секунду Седрик коротко вскрикнул и упал ниц на твёрдый мрамор, сильно ударился, скорчился, схватился за ворот мантии, судорожно сжимая его пальцами с длинными острыми ногтями, расцарапывая собственную шею, и захрипел. — Ты прекрасно знаешь, что я не прощаю ошибок просто так, а сегодня ты совершил сразу три, подумай над этим, — князь взял отброшенный до этого документ и продолжил читать, на лице его залегла тень презрения и пренебрежения к своему слуге. Джен с ужасом смотрела на корчившегося лорда, её пробила холодная дрожь. Через пару минут блондин затих. Он тяжело дышал, не двигался. Затем, сцепив зубы и жмуря глаза от боли, встал на одно колено. — Прошу прощения, мой король. Прошло несколько минут, прежде чем князь соизволил обратиться к советнику, ноги того дрожали от напряжения и боли, виски покрылись испариной, а ногти впивались в ладони, отвлекая, но он оставался неподвижен. — Найди ей работу в замке, чтобы не мешалась, затем отправляйся в южные земли проверить границу. Не могу видеть тебя. — Да, мой князь. Они покинули зал, а спины их провожал взгляд прищуренных тёмно-зелёных глаз.

***

Выдержки Седрика хватило ровно до того момента, как за ними с тяжёлым звуком закрылась дверь зала. Ноги его задрожали, глаза помутнели, и, силясь устоять, он опёрся на угол массивного деревянного комода, одной рукой прикрыв губы. Кажется, его мутило. — Вы в порядке? — Джен в панике схватила его за предплечье, но он одним молниеносным движением оттолкнул её. — Не трогай меня, — прорычал змей. Глаза его потемнели и стали совсем лиловыми, он снова тяжело задышал, кожа едва заметно отдавала перламутрово-зелёным; сцепив зубы, застонал, и взору открылись острые клыки. Дженнифер в оцепенении не смела двинуться с места. Когда дыхание нормализовалось, он выпрямился и глубокие царапины на его шее начали пропадать, не оставляя на чистой коже даже намёка на шрамы. Регенерация обычно затрачивает достаточно много ресурсов организма, но глаза его были светлыми, ясными и спокойными, а движения точными, лёгкими и уверенными. Сейчас она убедилась, что лорд — совершенно точно не человек. Он подошёл к ней и чуть наклонился вперёд, заглядывая прямо в глаза, вынуждая её откинуть голову немного назад. — Послушай меня сейчас очень внимательно, — в голосе не было агрессии, раздражения или злости, тон был располагающим и, может, чуть равнодушным. — Если не будешь высовываться, лезть на рожон, попадаться на глаза князю или оркам, сможешь прожить дольше с большей вероятностью, чем сейчас, поняла? — дождавшись кивка, он продолжил: — Я дам тебе работу, ту с которой ты точно будешь справляться, не доставляя никому проблем и не выделяясь из толпы. Никто не должен знать, откуда ты. Никто. Ни одна живая душа, если хочешь выжить. Ясно? Снова кивок. — Всем будешь говорить, что ты сирота и пришла из провинции. Никто не задаст вопросов. Главное сама себя не выдай, мне будет сложно утихомирить бунт. Как только я решу проблему, ты вернёшься обратно, никто не станет держать тебя насильно. Он выпрямился, всё ещё смотря на неё. — Разве только если ты нарушишь закон и тебя бросят в камеру сидеть со змеями, пока не умрёшь от болевого шока, а труп сожгут на костре. Глаза девушки расширились от шока. Седрик на секунду злорадно улыбнулся. — Ну что ж, чем ты занималась на Земле? Ты ведь наверняка работала где-то, да? — Эм, ну, я делала рекламу. — Рекламу чего? — Ну, одежды. Одежды для животных. Костюмы там, шляпки, ботиночки. Мужчина поражённо нахмурился и, скривившись, проговорил: — Какой же у вас всё-таки извращённый мир. Убожество, — обречённо повесил голову. — Ладно, что-нибудь подберём тебе. Через секунду он уже шагал по коридору. Джен отмерла и направилась за ним. — Если у тебя возникнут вопросы, можешь написать мне письмо и отдать одной из служанок, убирающих спальни, сказав, что принёс посыльный. Не подписывай, так я пойму, что это ты. Всё поняла? Она снова кивнула. Они остановились в коридоре со множеством дверей. Лорд подошёл к одной и щелчком пальцев написал на ней её имя. — Располагайся, — он развернулся в противоположном направлении, мантия его взметнулась вверх. — Подождите, — он резко повернул голову, и она увидела его чётко очерченный правильный профиль, — вы действительно в порядке? Он усмехнулся. — Это не должно тебя волновать. И ушёл.

***

Ручка была прохладная и серебряная. Легко повернулась, и дверь бесшумно открылась. Мебель стояла деревянная. Всё достаточно однообразное: несколько шкафов, стол, кровать, стул и зеркало на стене сбоку. Всё было убрано, за исключением пыли. Через стекло окна комнату заливало светом, было немного душно. Чтобы дотянуться до створок, Джен пришлось перегнуться через стол. Они распахнулись настежь, комнату наполнил свежий ветерок уходящего дня. Её окно выходило на сад дворца, а дальше виднелись озеро, поля, тёмный лес и совсем вдалеке, едва заметно, горы — размытая акварель, — совсем сливающиеся на фоне неба. Город, располагающийся левее, наоборот, начал оживать. Зажигались фонари, лампы и уличные гирлянды. Из труб вылетали маленькие струйки дыма. А слух улавливал едва различимую мелодию трубы. «Что ж, ты могла быть дома. Или мертва. Так что это не худший вариант. Всё временно». В одном шкафу нашлась сорочка, в другом кувшин с водой. Вскоре свет погас, и она, вымотанная сильными впечатлениями, заснула почти сразу же.

***

Утро началось со стука в дверь и нарастающего шума в коридоре. Там топали, бегали, кричали, и голоса совершенно не становились тише, только высились вверх. Джен понадобилось несколько минут, чтобы утихомирить скачущее сердце, окончательно вернуться в реальность и вспомнить, где она. Ничего хорошего. В дверь снова постучали, теперь настойчиво. — Вставай, бездельница, первый день — и уже проспала. Девушка от неожиданности тут же вскочила, да так и застыла. — Живо поднимайся, я не буду ждать тебя здесь весь день. Джен приоткрыла дверь и выглянула наружу. Мимо бегали служанки с простынями, полотенцами и тряпками. А перед ней стояла чопорная сухощавая женщина в круглых очках, из-под которых строго сверкал требовательный взгляд. — У тебя есть пять минут, чтобы одеться, деревенщина. Держи, — она протянула ей сложенную одежду, точно такую же, как и её собственная. Девушке ничего не оставалось, кроме как взять её и в спешке, неуклюже, путаясь в подъюбнике попытаться надеть форму. Когда она снова ступила на порог комнаты, женщина с ног до головы окинула её требовательным взглядом и, скривившись, пробормотала: — Для первого раза сносно, уже не похожа на доярку. Джен чуть слышно возмущённо фыркнула. Обязанности слуг оказались не такими страшными и трудными, как можно себе представить. Каждый занимается своим делом молча и слаженно с другими. Верными, отточенными движениями заправляются простыни, раздвигаются шторы, выбивается пыль из ковров и подушек. Цветы в вазах меняют каждый день, пыль протирают дважды, одежду стирают посменно, полы намывают до блеска с самого раннего утра. Завтрак в пять, обед в два, а ужин поздно вечером, ближе к двенадцати, когда почти все господа ложатся спать. Расписание тяжёлое, но люди всегда умели находить уловки. Человеческий фактор. Меняются сменами, припрятывают в передник еду, спят, сидя на пятках и уткнув голову в накрахмаленные чистые простыни, если знают, что в комнату никто не зайдёт. Большинство продуктов привозят на телегах из города или с личных грядок князя. Иногда посылают сбегать в город за срочно понадобившимся ингредиентом. Например приправой. Посылают новеньких и молодых, чаще помощниц кухарок, но не обязательно. Но самое главное. То, чем живёт вся прислуга. Весь дворец.

Сплетни.

Говорят и обсуждают всё, начиная от того, что сегодня пожелал на завтрак тот или иной маркиз, и заканчивая самыми жаркими, неприличными и опасными сплетнями о заговорах, интригах и критике правящей верхушки. Всё это разносится со скоростью звука, перевирается, дополняется и летит дальше, превращая чих в оспу, падение с лошади — в смерть, еду — в отравленную, соблюдение этикета — в бульварный роман. Самое правдивое звучало коротко и невзрачно. Его обходили стороной, отворачивались, предпочитая довериться сотням голосов вместо одного. Самыми популярными были слухи о принце и его ближайшем окружении. За день, если захотеть, можно было узнать всю его подноготную, от рождения и по сию минуту. Всё, что делал князь: говорил, смотрел, ел. Всё тщательно подвергалось наблюдению и разносилось по дворцу. Джен, которая не задавала вопросов, непосредственно не относящихся к делу, сама того не ожидая, узнала достаточно много о жизни в замке и о его главном обитателе. Если отбросить совсем явный бред и высосанную из пальца интрижку, то можно заключить, что князь нелюдим. Он редко появляется на публике, предпочитает трону — библиотеку или сад с его любимыми розами, которые рассказывают ему всё, что слышат. Слуги видят его только во время трапезы, если нужно принести что-то, чего нет в меню дня. Его решения жестоки и бескомпромиссны. Суждения правдивы, но слишком радикальны. Вкусы — изысканны. Манеры — безупречны. Красота — очевидна. Его политика импульсивна, по всей стране то там, то тут вспыхивают восстания и мятежи, разграбляется казна. Личная жизнь принца оставалась скрыта от всех тёмной завесой. Ходили слухи о какой-то девице, захаживающей в покои князя, о его продолжительном и бурном романе с главным советником — лордом Седриком, об интрижке с герцогиней знатного рода и так далее. Однако все эти россказни не могли найти никакого подтверждения, и никто бы не сказал наверняка, имеют ли они хоть какое-то отношение к действительности. Из этого Джен вынесла, что у князя не было постоянных отношений, а если таковые есть сейчас, о свадьбе речь вообще не идёт: даже в самых раздутых историях никто не упоминал о том, что Фобос собирается жениться. Постоянная его свита состояла из четырёх человек высших чинов с главным советником — оборотнем. Оборотнем был Седрик, как выяснилось, он мог превращаться в гигантскую рептилию. Затем барон Карл Клаузевиц, гений военного и оружейного дела. Маркиз Бэкон, всегда при князе, все политически важные вопросы решались исключительно с ним. Последним был учёный, гениальный химик и финансист. Его князь уважал и часто вёл с ним долгие заумные беседы в стенах библиотеки. Антуан Лавуазье. Четыре выдающихся ума, преданные своему господину и королевству. Если бы Дженнифер была в своём мире, она бы пошутила, что они напоминают ей всадников Апокалипсиса. Но она была на другой планете, и шутка была совсем не смешная. Пробыв в замке больше недели, Фобоса она увидела только раз, мельком, когда проходила мимо тронного зала, неся чистое бельё в гостевые спальни. Тот сидел на троне и рассматривал длинный свиток. Седрик в поле её зрения совсем не попадался. Слуги шептались о том, что тот уехал куда-то по поручению князя. Это огорчало, ведь он оставался единственным человеком, который мог ответить ей: что делать дальше? Когда она вернётся домой? Сколько ещё ей нужно работать служанкой? Её настоящая жизнь там, на Земле, кипела и бурлила, каждый день захлёбывался новыми открытиями, инцидентами мирового масштаба и мелкими сплетнями жёлтой прессы. То, чем она жила каждый день бок о бок с новейшими технологиями, теперь недоступно. И это начинало сводить её с ума. Привычный ритм жизни нарушился, а она отчаянно пыталась свести на нет последствия. Например бессонницу, потому что привыкла засыпать под звуки никогда не спящего города и здесь звенящая тишина окрестностей вводила её в лёгкую панику. Плохой аппетит — здешняя еда казалась слишком чёрствой, несвежей и безвкусной. Слишком большая усталость, никогда в последние недели не покидавшая её, только усиливалась. Климат, слишком влажный, вкупе с жёстким расписанием дня служанок изматывал её быстрее, чем она могла бы предположить. И ощущала она себя как бы в своеобразной клетке, в которую всё капает и капает вода, из которой, захлебываясь, она не может выбраться. Ей нужен был отдых. Хотя бы чуть-чуть. И — манна небесная! — в один из дней старшая служанка сказала Джен о том, что послезавтра у неё выходной. Девушка построила планы и составила целый список того, что хотела бы сделать. Ей определённо не мешало бы развеяться в городе и купить более вкусной еды на первое выданное жалованье. Она хотела постирать свою одежду и наконец-то поспать до десяти, никуда не торопиться и не слышать весь день окриков, которые обязательно сопровождались новым заданием. Все мысли, посещавшие её, были наполнены невероятным облегчением от того, что она действительно отдохнёт, что такой длинный день весь в её распоряжении, никто не сможет ей указывать или попрекать в чём-либо. И это приносило невероятное чувство радости и предвкушения. На следующий день перед сном она открыла окно, чтобы прохладный ночной воздух наполнил её комнату, и легла на подушку, которая показалась ей отчего-то сегодня особенно мягкой и удобной. Её взгляд приковала свеча, стоявшая на столе. Огонёк трепетал от ночного ветра и выписывал в окружавшей его темноте завораживающие фигуры, от которых душа приходила в странное волнение и мысли устремлялись к мифам и истории ушедших лет. Замок полон канувшими в Лету легендами, которые мало кто помнит, а рассказывает тем более. С улиц города послышалась протяжная мелодия, выводимая на флейте каким-то бродячим музыкантом, и от этого глаза начали непроизвольно закрываться, как она ни пыталась продлить эти мгновения абсолютной ночной гармонии. Суматоха последних дней и усталость сделали своё дело. Она уснула — и впервые за долгое время спала крепко и спокойно. Утро выдалось солнечное, но прохладное из-за ветра, гомон десятков голосов в коридоре разбудил Джен, она со злостью натянула одеяло до головы. Глупо было надеяться выспаться, причём ещё и замерзнув до костей, так опрометчиво оставив окно открытым на всю ночь. Она полежала ещё пару минут и, поняв, что вряд ли заснёт, решила собираться в город. Но встать у неё не получилось, тело будто окаменело, и голова стала неимоверно тяжёлой, отдавая пульсирующей болью в висках. Джен сжала переносицу в надежде ослабить боль. Не помогало. Следующим решением было всё же немного поспать, возможно, усталость всё ещё даёт о себе знать. С трудом абстрагировавшись от шума, она провалилась в сон. В следующий раз пробуждение давалось ей труднее. Веки не хотели подниматься, в горле ужасно першило. Девушка чуть повернула голову в сторону настенных часов и с трудом подняла взгляд. Половина третьего. Очень хочется пить. Хорошо хоть окно кто-то из прислуги закрыл, наверное, тоже начали замерзать. Джен подскочила на кровати, тяжело дыша и чувствуя, как по виску стекает капля пота. Шесть сорок. Её колотила мелкая дрожь, пальцы были холодными, а постель мокрой от пота. Волосы противно липли к шее и спине. В горле уже не просто першило, оно горело. Она с трудом сглотнула вязкую слюну, и от резкой боли почти выступили слёзы. Снова укладываясь в постель, остывшую и смятую, Джен ощутила себя разбитой и совершенно ни на что не способной. Это был её первый долгожданный выходной. Как она могла заболеть? Наверное, нужно позвать кого-то. — Вставай, лентяйка! Нечего тут лежать, все работают, и ты не исключение. — Мадам, она горячая. У неё жар. — И что? Я запрещаю ей лечиться? Пусть выполняет свою работу, на остальное мне плевать. Её стягивали за руку с постели, тормоша за плечи и волосы. Стало очень холодно, и, хотя её никогда не бросали в ванну со льдом, она могла бы предположить, что ощущения там должны быть именно такие. Ей казалось, что она слышит звуки нескольких мест сразу. Здесь, в её комнате, звучал голос хозяйки вместе с музыкой Шуберта, шумом ветра и морских волн. — «Я вижу каменное небо над тусклой паутиной вод. В тисках постылого Эреба душа томительно живёт». — Она бредит, мадам! — Вот уж напасть, нету управы на неё, зови Автония. Топот, ругань, хлопок двери. Темнота и волны, холодная вода захлёстывает, не даёт вздохнуть, снова наполняя лёгкие и совсем не выходя обратно, горло горит, печёт. Она даже не может кричать, только хватать воздух как рыба, беззвучно открывая рот, размахивать руками, разгребая тёмную воду, совсем не пытаясь плыть, стараясь не смотреть на неё, потому что начинало казаться, что вся эта темнота, словно трясина, тянет вниз мерзкими щупальцами. А в памяти огнём пылают строки:

Я понимаю этот ужас И постигаю эту связь: И небо падает, не рушась, И море плещет, не пенясь.

Силуэты на берегу, высокие, строгие, тёмные. Она знает их, когда-то она видела их каждый день, когда-то они были всегда рядом. Только она подходит ближе, кое-как отталкиваясь ногами от илистого дна, они рассыпаются, покачнувшись от ветра, и появляются другие и снова исчезают. Она всё идёт, ближе и ближе, ветер начинает усиливаться; у самого берега, когда набегающие волны ударяют в спину, колени кровят, порезанные об ракушки, руки дрожат; заходясь в кашле, совсем расцарапав горло, она поднимает глаза и видит его. Человек с зелёными, холодными и жестокими глазами. Он взирает на неё сверху вниз и усмехается. Длинные волосы развеваются от сильного ветра, треплют его одежду. Сзади слышится нарастающий шум. Огромная волна идёт прямо на них, Джен знает, что в этот раз ей не хватит сил выбраться, но это не значит, что она не будет пытаться. — Ты не убежишь. Ледяные глаза смеются. Тёплые пальцы касаются лба, проверяют пульс, дают стакан воды, помогают пить. В воде что-то горькое, сразу хочется выплюнуть. Но заботливые руки продолжают держать стакан, заставляют пить дальше, до дна. Становится легче. Музыка затихает, и остаётся только шум волн, лёгкий, совсем на периферии сознания. — «О, крылья бледные химеры, На грубом золоте песка, И паруса трилистник серый, Распятый…» — «…Как моя тоска!» — голос у человека с хрипотцой, но уверенный и строгий. Джен чуть открывает глаза и видит перед собой мужчину в возрасте, под шестьдесят, с весёлыми искрами в глазах. — А вы, оказывается, образованная служанка. Она улыбается ему совсем немного, одними уголками губ. В следующий раз она открывает глаза без усилий. Голова не болит, и тело лёгкое как пёрышко. Она пробует говорить, но пока получается так себе. Голос ещё не окреп. Из окна льётся свет, не смолкает пение птиц, известных только живущим здесь людям. Дженни вдыхает свежий воздух. Смотрит в окно на солнечный двор. Ей определённо хочется на улицу. Она вздрагивает, когда раздаётся стук в дверь. — Мне сказали, ты декламируешь стихи.