По цитатам

«Маэстро, а сыграйте похоронный марш?»

Сигареты сгорают в его тонких, нервных пальцах потрясающе красиво. Такеши смотрит на него из-под прикрытых ресниц и улыбается своим мыслям. Этот акт саморазрушения — маленькое самоубийство — это так в его стиле. Это так красиво. Хаято не утруждает себя тем, чтобы стряхнуть пепел, или вовремя потушить тлеющий фильтр, и снова обжигает пальцы. Шипит, выкидывает то, что осталось от сигареты, и достает новую. В полутьме мерцает огонек зажигалки, и отражается в его изумрудных глазах. Красиво. Почти романтично. А когда Гокудера успел избавиться от большей части своих вызывающих колец? Мечник разглядывает его голые пальцы, и вспоминает те разномастные черепа и шипы, обвивающие запястья. Было ведь время… Хаято прячет зажигалку в карман и глубоко затягивается. Пепел слетает вниз, падает на пол, и моментально смешивается с пылью, бетонной крошкой и битым стеклом. Сам курящий едва слышно кашляет. Убитые никотином легкие просят пощады. Отнять бы у него эти сигареты, раз и навсегда, но кто он такой, чтобы давать Хранителю Урагана советы о здоровье? Единственный, кого Гокудера слушал, сейчас мирно почивает в своем большом, черном гробу. Такеши вздыхает, и встает с кресла. Под подошвами хрустит, пока он делает несколько шагов к подоконнику, и встает рядом с Гокудерой. Тот едва одаривает его раздраженным взглядом, а потом снова отворачивается к улице. Он даже не прикрывает светящийся на конце сигареты огонек пальцами. Реборн бы уже надавал по шапке. Обоим. Но, в полуразрушенной, после нападения, резиденции они сейчас совсем одни.  — О чем думаешь? — тишина густая и обволакивающая, что ее почти не хочется нарушать. Похоже, Хранитель Урагана с ним согласен, так что, вместо ответа, он снова затягивается. На душе пусто и спокойно, но молчание уже надоело. Они не сказали друг другу ни слова с самого конца налета.  — Я не верю Шоичи, — Гокудера нервно оборачивается на это честное признание, — Но я верю Саваде. А он верит себе.  — Десятый знает, что делает, — голос подрывника звучит гулко и хрипло, — Мы должны ему верить. Сигарета догорает, и он выбрасывает ее в окно. Смысла что-то говорить ему о мусоре в доме нет, резиденция и так похожа на руины. Хаято достает из кармана ополовиненную пачку, и, помешкав секунду, протягивает ее Ямамото. Тот, не выказывая удивления, подцепляет одну сигарету, но не торопится отправлять ее в рот.  — И, когда, по его плану, все начнется? — мечник помнит прекрасно и сам, но в голове нет ни одной темы, пригодной для непринужденной беседы. Дружеского общения на горе трупов.  — Завтра, — Гокудера вновь чиркает зажигалкой. Его пальцы едва дрожат. От подрывника пахнет сигаретным дымом, порохом и кровью. Где же тот уютный запах черного чая с бергамотом и имбирного печенья, что он так любит? Гокудера никогда не интересуется, почему на кухне всегда имеется пачка, а Такеши никогда не дает никому увидеть, как он собственноручно складывает ее в шкаф. Как же приятно потом смотреть на Хаято, поглощающего одну печенюшку за другой, с головой зарывшись в бумаги. А по вечерам, когда у него уже устают глаза, он надевает эти свои очки, и закалывает забавный хвостик на затылке. И они могут так сидеть до поздней ночи, иногда давно уже отвлекшись от работы, и просто разговаривая о пустяках, пока не приходит Реборн, и не разгоняет всех под дулом пистолета. Некоторые вещи не меняются и десятилетие спустя. Такеши тепло улыбается. Увидит ли он такого Хаято еще хоть раз?  — Я во всем виноват, — наполовину сгоревшая сигарета подрагивает в бледных пальцах, — Я подвел Десятого. Хаято медленно, глубоко вдыхает влажный ночной воздух, и так же медленно выдыхает. Его плечи опускаются еще ниже, он упирается лбом на руку, держащую сигарету. Мечник немного подается вперед, чтобы убедиться, что подрывник не касается волосами тлеющего огонька.  — Я… уверен, когда все… закончится, когда он вернется, — его голос дрожит, едва слышно, но Такеши замечает все, — Он найдет себе нового Хранителя Урагана. Гокудера внезапно поднимает голову, и одаривает пустоту за окном решительным взглядом.  — И правильно сделает. После такого, я не достоин зваться его Правой Рукой. Ямамото слышит эти слова уже не в первый, и даже не в десятый раз. Для подрывника смертельным позором, с обязательным отстранением от должности, является практически что угодно. От заваленного задания, до задания выполненного, но не тем путем, что его Босс планировал. Такеши тихо усмехается. Он был к этому готов и в этот раз. Здесь уже ничего не поделаешь — Гокудере нужен Тсуна. Великое Небо Вонголы, что подарит ему теплую улыбку, и, в который раз, скажет, что все в порядке.  — Побереги слова, расскажешь все это потом самому Тсуне, — мечник ненавязчиво кладет ему руку на плечо. Тот не спешит ее сбрасывать. В уютной тишине проходят минуты. Ямамото лениво обводит взглядом темный внутренний двор за окном. Снесенный забор, частично сгоревший сад, разрушенный фонтан — а вот его жалко — и трупы, что милосердно скрывает ночь. Хотя бойня закончилась, ее последствия продолжают действовать на нервы до сих пор. Сколько из этих людей он может добавить на свой счет?.. А когда все закончится, и резиденцию восстановят, появятся ли в ней жаждущие мести призраки?.. Мечник мотает головой, отгоняя мысль, и отворачивается от окна. Тишина перестает быть уютной. Гокудера делает последнюю затяжку, выкидывает сигарету, и, внезапно, зевает. Так громко и искренне, как будто действительно проводит черту под дружескими посиделками, а не вечером массовых убийств. Такеши уже не усмехается, а смеется в голос, делая размашистые шаги вглубь комнаты. Нервы тоже берут свое, и он действительно собирается предложить Гокудере выдвигаться подальше из резиденции, чтобы поспать хоть пару часов. Но, его взгляд внезапно цепляется за стоящий около стены рояль. На него щедро опала пыль вперемешку с каменной крошкой, и полировка была безбожно поцарапана. Но от этого он ведь хуже работать не будет? Он вообще работает? Ямамото подходит и поднимает массивную крышку. Неповрежденные желтоватые клавиши отчетливо видны в полутьме, и мечник проводит по ним пальцами, не нажимая, но едва касаясь. Он никогда не видел, чтобы на этом рояле играли. Скорее, он работал как еще одна тумбочка — Тсуна часто оставлял на его крышке папки с документами — а, еще, на него любил облокачиваться Реборн, толкая очередную речь. В голову мечника внезапно приходит мысль. Широко улыбаясь, он оборачивается к Гокудере, и, в приглашающем жесте, протягивает к нему руку.  — Маэстро, а сыграйте похоронный марш? Хаято не выглядит пораженным. Он не называет его придурком, не спрашивает, что у того на уме, а, действительно, отлепляется от подоконника, тихо подходит и садится за инструмент. Закатывает правый рукав — на самом его манжете, Такеши успевает заметить засохшую кровь — и касается клавиш. Немного неуклюже пробегается по ним пальцами, вырывая из инструмента режущие слух звуки, и морщится.  — Нет. Он расстроен.  — А если бы он не был? — мечник облокачивается на крышку, и наклоняется к сидящему пианисту. Глаза того смотрят настороженно и устало, но он даже не отодвигается. Вместе со своими сигаретами перегорел, успокоился, — Сыграешь, когда все закончится?  — Когда все закончится, — Хаято вторит тем же тоном, — Только если Десятый разрешит. Это его рояль, — глупая отговорка, да и вертеться в принципе уже поздно. Он вздыхает, вставая с табурета, и закрывая крышку, — Сыграю. Ему действительно будет интересно послушать. Отходя на шаг, Гокудера вновь тянется к карману с початой пачкой, но останавливается. Щурится, раздраженно цокает, а потом сует руки в карманы брюк, и молча шагает к выходу, не предупреждая, и не зовя с собой. Он знает, что Такеши и так пойдет следом, им все равно в одну сторону. Но, мечник позволяет себе немного постоять в опустевшей комнате. Он вновь проводит рукой по шероховатой от царапин крышке инструмента, и улыбается уголками губ. Когда все закончится. Он сыграет. И уже совсем не похоронный марш. Такеши добьется: он сыграет ему одному.