Сдал!

      — Так вот, значит, какая она, — Аллен покосился на тандем Канда-Мариан. Первый держал волосы второго, пока тот обнимался с белым другом. — Рыжая белочка.       — Мелкий, лучше помоги мне, пока эта угашенная белочка не заблевала всю ванную, — вежливо попросил Канда под заплетающееся «да с м-ной всё збс» и звуки «бве».       — Да не, мне и тут вполне комфортно, — Уолкер немного флегматично отпил какао с белой кружки и для удобства наблюдения опёрся плечом о дверной косяк.       Сразу после недолгого знакомства преподаватель гинекологии резво окинул в себя бутыль с какой-то подозрительно мутной жидкостью. Стоило субстанции навсегда (как наивно думал Аллен) скрыться в недрах бухого тела, как Кросс замер, словно сурок у норы, и пустым взглядом уткнулся в точку пространства перед собой. На Кандино «Мариан, с тобой всё в порядке?» было озвучено: «Я в нрме», — а в качестве подтверждения на пол извержена та самая субстанция вперемешку с другим алкоголем и «закусем».       Последующие десять минут прошли в криках «В тазик! В тазик, блядь!», — и попытках азиата направить рыжую голову на «путь истинный». В свою очередь Кросс явно решил, что он взрослый, самостоятельный мужчина и может блевать куда угодно, но только не в «синий и пративный» таз. Проблема была решена просто — Мариан пинками отбуксирован в ванную и удерживаемый за патлы над унитазом.       Аллен же в этот момент просто стоял, изумлялся и радовался, что все это было не на него.

***

      Уолкер все же благосклонно решил помочь своему преподавателю (а вовсе не потому, что его обещали выкупать в содержимом желудке Кросса), и пока Канда удерживал своего «товарища по бутыли», убрал отмеченный все тем же человеком путь от коридора до ванны. Благо то чистящее средство, что он нашел под раковиной, воняло хвоей так сильно, что способно было перебить любые благоухания человеческого тела.       — И часто он так? — Аллен перемешивал кастрюлю с рисом, периодически поглядывая то на злого Канду, то на пьющего зеленый чай Мариана. Увиденное нисколько не отбило у парня аппетит и желание «закатить пир на весь мир» — после нескольких пар по гистологии уже ничто не способно у него вызвать отвращение.       — Бухает — постоянно, блюет — нет, — Юу налил себе в чашку чай, пытаясь успокоить свои нервы. При всем своем раздолбайстве, Кросс был прекрасным преподавателем, он не только знал свой предмет, но и умел учить, а этого среди всех «учителей», что азиат повстречал на своем пути, очень не хватало. И хотя ирландец и азиат были безумно непохожи, в свое время первый очень помог Канде, а тот в свою очередь не забывал таких людей. Таким образом и получился тандем трезвенника-алкоголика, один из которых за несколько лет дружбы научился не только разбираться в разных сортах алкоголя, но и приводить второго из состояния «я все» в состояние стояния за 15 минут до открытой пары.       — Это все Комуи с его бадягой, — наконец подал голос ирландец, убирая с рыжей макушки пакет со льдом. — Так значит, ты тот самый Аллен? — мужчина усмехнулся, странным взглядом окидывая студента с головы до ног, от чего последний сдержал желание залепить ложкой в лоб преподавателю гинекологии.       — Что значит — тот самый? — седой накрыл кастрюлю крышкой, непонимающе взглянув в карие, почти что с красноватым отливом, глаза.       — Тот самый, что не может даже рода запомнить, — сквозь зубы прошипел азиат, не сводя буравещего взгляда с Кросса, словно говоря: «Заткнись, иначе я тебя в следующий раз просто засуну в сугроб».       — Даже так, — словно и не замечая «доброго» взгляда, рыжий зубасто усмехнулся, но опровергать эту версию не стал. — Ладно, я на самом деле так, мимо пробегал…       «И мимо проблевал», — подумалось Аллену.       — Так что вот вам, ребятки, — на стол с тихим звяканьем была поставлена бутылка с коньяком. — С Рождеством.       Несмотря на опасения Уолкера, мужчина твердо встал на ноги и, как будто его никогда не тошнило, пошел в сторону выхода, утащив за собой Юу, чтобы «проводить старого друга».

***

      — Ты что, так ничего и не попытался сделать? — Мариан говорил не слишком громко, но и не настолько тихо как для «тайного» разговора.       — Отвали, — немного грубо оборвал своего товарища Канда, ногой пихая в сторону рыжего его берцы.       — Полом не вышел, чтобы я к тебе приставал, — мужчина натянул на красные носки черную обувь, закрепляя многочисленные заклепки. — Но сейчас хорошая возможность…       — Он мой студент.       — Как будто тебя это особо парит, — Кросс выпрямился и в привычной манере закурил, закинув на плечи пальто. — Мы не в 18 веке, чтобы за такую связь сжигать тебя и его. Вы ведь, кажется, неплохо сблизились за последние дни? — преподаватель гинекологии чуть было не засмеялся, видя «кислую» мину своего друга. — Не смотри на меня, как запорный. Если профукаешь Рождество, то потом может и не быть возможности.       Мариан открыл дверь, переступая порог.       — Боишься сам — алкоголь в помощь.       — Иди к черту! — Канда дружелюбно пожелал всего лучшего своему другу, захлопывая за рыжей мордой дверь.

***

      Время до вечера прошло в относительном спокойствии. После визита «друга», азиат окончательно смирился с тем, что не он один будет праздновать Рождество, и решил порадовать европейца изысками японской кухни.       — То есть, это просто рис, внутри которого начинка? — Уолкер повертел в руке треугольник белого риса, завернутый в сушеные водоросли.       За то время, пока брюнет возился на кухне, студент успел не только накрыть на стол свои яства, но и часть уничтожить в бездне своего желудка.       — Да, называется онигири. А это — елка? — синие глаза взглянули на мольберт, к которому был прикреплен холст. На белом куске когда-то чистой ткани зеленым цветом были выведены треугольники — не закрашенные — а на нижних углах треугольников располагались неровные разноцветные круги, которые, видимо, должны были изображать елочные игрушки.       Аллен целиком заглотил онигири и тоже посмотрел на этот, по его мнению, шедевр современного искусства. Рисовал он так же паршиво, как и пел, но внутренне считал совершенно иначе.       — Ага. А это снежинки, — студент указал на покареженные жизнью листки бумаги, которые разве что не хрипели: «Убейте нас», — в которых брюнет узнал свою старую дипломную работу.       — Ты ведь знаешь, что я тебя потом убью за это? — чисто риторически спросил Юу и перевел взгляд на Fabaceae именно в тот момент, когда тот засовывал в рот очередной рисовый треугольник.       — Уолкер…       — Мм? — студент активно задвигал челюстями и подозрительно покосился на ошарашенного японца, чья отстраненная улыбка не предвещала ничего хорошего.       — А ты такой умелый…       — Да что вы, Мистер Канда, я уверен, что с вами мне никогда не сравниться! — без всякого стеснения парировал юноша, тянясь к следующему «просто рису с начинкой», но одернув руку, когда по ней ударили.       — Еще даже восьми вечера нет, а ты все сожрешь. Ты когда в последний раз проверялся на паразитов?       — Заезженная шутка — у меня нет Гельминтов. Я проверялся, — чуть тише добавил студент. — В таком случае, я предлагаю поиграть!       Маниакально блеснувший взгляд серых глаз не прибавлял особого воодушевления. И хотя можно было просто включить какую-нибудь лекцию на YouTube, хотя как нормальному преподавателю стоило бы держать дистанцию, Канда согласился.       Игра была проста, как вступительная лекция на паре латинского, когда студентов учат просто читать, — им просто нужно было по очереди нажимать на кнопку в приложении и то генерировало для них задания. Это было удобно, поскольку не нужно было ломать голову, придумывая что-то «эдакое», да и в приложении можно было выбрать категории — спорт, экстрим, юмор, учеба и интим. За не имением желания особо корячиться, первые два раздела были исключены, как и последнее — они же не парочка.       Задания лёгкие: угадать, показать, прокричать, съесть на скорость и прочая забавная (по мнению Аллена) муть (по мнению Юу). Когда все люди на улице были распуганы — поскольку не каждый выдержит вежливую улыбку японца со словами «хочешь посмотреть на пони?» и бегающего босиком по снегу орущего англичанина —, а еда съедена — Аллен слишком серьёзно отнесся к поеданию на скорость — на мониторе старого смартфона высветилось: «Поцелуй в губы человека напротив».       — Странно, я ведь выключил категорию «интим», — пробормотал Уолкер, залезая в настройки приложения. — Видно, тут какая-то ошибка и…       — А ты что, испугался, Стручок? — Канда взглянул на седого без тени подкола, так что студент, уже приготовившийся съязвить, запнулся.       «Он это серьезно?» — с сомнением подумал юноша, даже не заметив, как собственная рука легла поверх ладони длинноволосого, чуть сжимая ее.       «Я это, блять, серьезно?» — панически пронеслось в голове преподавателя, который начал жалеть, что оставить подарок Мариана в тумбочке, сказав, что «Fabaceae нельзя поливать спиртом».       Аллен закрыл глаза, как-то нелепо утыкаясь своими губами в чужие, так что будь у этого действия звук, он наверняка был бы таким — «шмяк». Юноша так и замер, так что Юу чуть было не подумал, что его студент схватил инфаркт, но тут англичанин, видимо отойдя от шока, принялся совсем уж неловко елозить губами, словно пытаясь подражать тому, что показывают в кино.       — Уолкер, черт возьми, — преподаватель отстранил от себя краснющего европейца, но только так, чтобы прервать поцелуй, а не окончательно оттолкнуть. — Тебя что, еще и целоваться нужно учить?       — Да ничему меня не надо учить! — возмущенно вскрикнул юноша. — Я, знаешь ли, не каждый день целую своих учителей!       — Целую — громко сказано! Мистер Уолкер, это скорее попытка сожрать!       — Ах тыж…       «Сука», — хотел бы сказать культурный Аллен, но вместо этого схватил азиата за грудки и притянул к себе, впиваясь в губы жестким поцелуем.       На минуту охреневший от такого развития событий, Канда пришел в себя и, желая показать студенту «как надо», перетащил того на свои бедра, отвечая с такой же пылкостью и жадностью. Сейчас они не то, что пытались сожрать друг друга, скорее изнасиловать языками.       «Бесит», — пульсацией билось в их головах и оба сильнее вжимались друг в друга.       От напора зубы с неприятным скрежетом царапали друг друга, руки, в попытке огладить-сжать чужое тело, сталкивались в попытке то-ли скинуть настойчивые ладони с себя, то-ли в желании притянуть еще ближе, так тесно, чтобы даже атом между ними не мог поместиться.       Уолкер с силой рванул рубашку японца, так что пуговицы сорвались, позволяя ткани спасть. Именно этот звук — противный треск нитей — прояснил сознание обоих, заставив разорвать поцелуй.       Оба — запыхавшиеся, раскрасневшиеся, горячие от жара желания и с маниакально блестящими глазами. И несмотря на общее желание обладания, именно сейчас был идеальный момент, чтобы это прекратить.       — Это ведь не правильно? — Аллен облизал покусанные губы, чувствуя легкое жжение — ткань все еще отрезвляюще холодила ладони.       — Не знаю. Мне прекратить? — рука Юу так и замерла на чужом бедре — там, где еще несколько сантиметров и можно было бы коснуться шва ширинки джинс.       — Нет… наверное… — еще никогда выражение «и хочется, и колется» не стояло так остро. Наверняка это было неправильно, ведь он студент, а это его преподаватель, наверняка это было странно, всего за пару дней и так легко понять, что тебе этот человек нравится, наверняка стоило сейчас прекратить и…       — Ну и правильно, я слишком давно хотел это сделать, — Канда первым отошел из состояния заморозки, впиваясь кровожадным поцелуем в бледный изгиб шеи.       Англичанин тихо зарычал — обязательно делать больно? — и окончательно разорвал белую рубашку, откидывая несчастную ткань куда-то в сторону «елки», чтобы самому попробовать чужую кожу на вкус, чтобы укусить, поцеловать, почувствовать, как сам лишаешься футболки и теперь можно совсем близко, кожа к коже.       Поцелуи в губы на грани состязания — одного научить, а другого показать, что он и сам знает «как».       Ласки немного грубые, немного рваные и немного неумелые. Словно игра в Сапера, где ты наоборот ищешь «бомбу», способную обоих окончательно свести с ума, погрузить в танец на грани обожания и ненависти.       Аллен тихо зашипел, сжимая в руках ткань одеяла. Когда они перебрались на кровать? Когда он оказался без одежды и с разведенными ногами?       — Неженка, — усмехается Канда и оставляет очередной жгучий поцелуй на внутренней стороне бедер — ему нравится такой вот контраст красной отметины на бледной коже.       — Иди к че. — Уолкер задыхается собственным стоном, когда пальцы преподавателя задевают «что-то». «Что-то» отзывается сладким, тянущимся чувством внизу живота, предательской дрожью в коленках и мыслью «Еще», которую он, кажется, все-таки озвучил, раз пальцы исчезают и на их место приходит кое-что по-больше, по-горячее.       «Член», — сказал бы не очень романтичный Аллен, но предпочитает обхватить ногами японца, чувствуя как от каждого миллиметра вперед его спину сводит судорогой, а все тело бросает в холодную дрожь.       Приятно, больно, жарко и холодно.       Наверняка такое могло бы понравиться только мазохисту. И хотя седой ни капли, ни разу не был мазохистом, но ему это нравится настолько сильно, что он стонет и проводит ногтями по спине брюнета — и тот, тоже не считавший себя «мазохистом», выгибается, когда в царапины попадают капли соленого пота, одним толчком проникает до конца и замирает, смотря на юношу под собой.       Серые туманности глаз смотрят в черное грозовое небо, и словно пресловутая искра, словно осознание одной страсти на двоих проносится нейронным импульсом в «центре удовольствия», заставляя их в который раз прижаться к красным от укусов губам.       Толчки рваные, прерывистые. Любой поцелуй, любой укус чувствуется сильнее, чем обычно, вместо легкого касания получается только до синяков сжимать бедра, до царапин впиваться ногтями в спину. Когда оба рычат, стонут и издают другие неприличные звуки, когда напряжение становится невыносимым, когда желание становится таким сильным, что кажется «ближе» — только если сожрать — они одновременно кончают, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.       Канда утыкается лбом в мокрое от пота плечо Аллена, чувствуя как пряди волос тяжелыми хлыстами скользят по исцарапанной спине, как тело под ним хрипит и он очень надеется, что это «тело» не было затрахано до смерти.       — Ты жив? — спустя пять глубоких вдоха спрашивает азиат, все еще не в силах отстраниться, хотя ветерок (видимо, он так и не закрыл окно на кухне) весьма ненавязчиво поддувает голую задницу.       — Я — да, а ты? — хрипло отзывается Уолкер и азиат почти что слышит его улыбку — немного болезненную, потому что прокушенная нижняя губа саднит, как и кое-что «внизу».       — Придурок, — беззлобно с улыбкой проговаривает Юу и падает где-то рядом на плечо, обнимая седую, тихо смеющуюся, тушку.

***

      — Слушай, ну… когда того… ты сказал, что давно хотел это сделать. А насколько давно? — довольный и не в меру энергичный Уолкер лежал головой на плече Канды, накручивая, поглаживая и предавая его волосы иным «экзекуциям».       — Еще в конце года, когда ты был на первом курсе, — японец помрачнел, вспоминая обстоятельства первой встречи — этого он паршивцу еще долго не простит. Будет отрабатывать своим задом за те минуты боли и унижения!       — В смысле? — юноша попытался приподняться, заглядывая на нахмуренное лицо с закрытыми глазами. — Ты ведь тогда у нас ничего не вел, да и я не помню, чтобы встречал тебя…       — Летом в нашей столовой подают отварную котлету — это единственное, что можно съесть там и не отравиться.       — Ну? — до европейца не особо доходило, причем тут меню их университетского «ресторана» — как ласково называли его жертвы продовольственных экспериментов.       Лицо азиата стало столь «позитивным», что этим выражением не то, что запор, можно было излечить катаракту, ревматизм, рак и депрессию.       «Что такого ужасного там могло случиться и почему это я не помню?» — забеспокоился юноша и, желая приободрить, сжал тонкие пальцы Юу.       — Ты сожрал последнюю котлету! — выпалил Канда, взглянув на седую мелочь с таким гневом, словно тот как минимум лишил своего преподавателя чести или украл его научную работу.       — Подожди, — Аллен перевернулся на живот, чтобы нормально заглянуть в раскосые глаза. — Хочешь сказать, что ты захотел меня трахнуть только потому, что я купил последнюю котлету в нашей столовке?       — Не просто последнюю! — японец сердито зыркнул на англичанина, что посмел усомниться в серьезности его обиды. — Из-за того, что это был конец учебного года, я из кабинета выходил уже тогда, когда закрывалась столовая. И естественно самую нормальную еду оттуда все выгребали, представь мое удивление, когда там осталась последняя паровая котлета, и мою злость, когда ты влез без очереди…       — Вообще-то мне занимал Лави! — сквозь сдерживаемый смех воскликнул Уолкер.       — …и забрал ее! Да я тебя не убил только потому, что спал последний раз на чьем-то модуле!       — Хорошо, — студент сжал губы. Заржать прямо в лицо азиату казалось сейчас кощунством, словно он будет насмехаться над чувствами монашки, что ради него предала Господа Бога. — Ладно убить, но причем тут моя задница?       — Да при всем! Убить тебя было мало, а выебать — как раз.       — И ты решил начать с моего мозга? — теперь уже Аллен почувствовал укол злости.       — Пф. Нет. У тебя же его нет, Fabaceae.       — Что? Да ты… Ты… — англичанин ловко запрыгнул на бедра брюнета, положив руки на его шею. — Труп, вот кто ты!       — Не получится, Мистер Уолкер. Латынь в вашей группе весь курс и если умру я, то вам поставят Мистера Говарда.       Кто такой «Мистер Говард» — студент знал не понаслышке. Если Канда просто считался вселенским злом, то Линк — вселенской занудой. И это, как ни странно, было намного хуже для студентов. Ибо одно дело бегать каждые 15 минут в туалет из-за «лечебного» взгляда, зато быть в тонусе и сразу понимать предмет, а другое дело засыпать во время пары и огребать во время сессии. Так что если из-за Аллена в его группе будет резкая смена преподавателей, то уже ему все дружно пожмут горло.       — Тогда… Тогда… Тогда ты будешь отрабатывать своей задницей все мои нервные клетки! — как-то коварно усмехнулся седой. Так, что даже у «вселенского зла» поди да что-то сжалось.