Она была моим ангелом

когда холодно сердцу, то тело должно дрожать? уходить одному означает ли налегке? ну когда ты поймёшь: я совсем не боюсь ножа. я напугана тем, что он будет в твоей руке.

Я стояла в стороне, засунув руки в карманы джинсов, сжимая зубами дымящуюся сигарету, и наблюдала, как Макс, расправив руки-крылья, осторожно шагала по бордюру и улыбалась. Единственная проблема, которая билась в ее голове — не наступить на асфальт-лаву. Легкая и воздушная, словно бабочка, она опустилась рядом со мной и поправила ремешок сумки, что так небрежно помял одежду. Ветер дул в спину и подгонял вперед, уличные фонари слабо освещали мокрую дорогу и вечно то и дело мигали, порой погружая нас в темноту. Мы вышли заранее, чтобы иметь возможность прогуляться вместе перед выставкой и подышать ледяным воздухом, возможно, обсудить что-либо наболевшее и колющее где-то слева. Всю дорогу мы молчали и изредка пересекались взглядами, словно не решаясь произнести мысли вслух и разрушить неловкость. Шли рядом: беззаботная Макс, смеющаяся над нелепыми шутками, освещающая дорогу вместо гаснущих фонарей, и Хлоя-скала, сплетенная из нервов-ниточек — перережешь одну неправильно, и она взорвется, уничтожив каждого вокруг себя. Каждый шаг, сделанный в сторону театра, словно добавлял веса гире, привязанной к моей шее, тянул все ниже и не позволял свободно дышать. Ноги, словно закованные в свинцовые сапоги, поднимались с трудом и тяжело опускались, оставляя на асфальте кратеры. Губы-предатели упорно складывались в нервную усмешку, когда я пыталась искренне улыбнуться протянутым рукам или веснушкам Макс, разбросанным по ее лицу. Мы так отличались с ней: теплый ветерок и замшелый гранитный камень, невесомая бабочка в цвет неба и тяжелая мина, застрявшая со времен войны под землей и ожидающая, что наконец-то кто-то оступится. — Ты так тащишься позади, словно тебя кто-то заставляет, — пробубнила Макс, остановившись посреди дороги парка. Сквозь крону деревьев начали пробиваться огни вывесок театра, и сердце стало колотиться с бешеной скоростью. — Вообще-то, заставляет, — тушу сигарету об ствол дерева и ловлю недружелюбный, опасно-ядовитый взгляд, способный прожечь меня насквозь. Достаю новую сигарету и двигаю в сторону острой фигуры, скрестившей руки на груди. — Не думаю, что курить так много сигарет за один вечер очень полезно, Хлоя, как и держать в себе все проблемы, — я прохожу мимо нее, прикуривая, и кидаю тихое «не думай», хватая ее за запястье. Подходя к небольшому переходу, приканчиваю сигарету и бросаю в урну, снова хватаясь за руку-соломинку Макс. Я знаю, что она видит мою каменную оболочку насквозь и прекрасно понимает, что изнутри меня скоро прогрызут назойливые мысли и скрытые проблемы, что я замолчала, прожевала, проглотила, но лишь крепче сжимает руку в ответ и продолжает ждать, пока переключится светофор на пустой дороге. Театр мерцал и светился, его огни отражались в асфальте, мокром от начинающегося дождя. Машины сменяли друг друга, а люди спешили скорее зайти внутрь: одни из-за непогоды, другие — от желания скорее увидеть шедевры юных фотографов. Посетители выглядели даже более чем прилично для выставки фотографий, учитывая, что она благотворительная и даже носит имя какого-то там знаменитого фотографа; — Черт, а неплохая вечеринка намечается, да? Никогда еще не видела столько хипстеров в одном месте. Даже больше, чем в твоем классе фотографии, — восклицаю я, окинув взглядом сначала свой панк-костюм, а затем и толстовку с ланью, что так бережно хранит Макс. Она лишь поправляет сумку и шумно выдыхает, поднимаясь по ступенькам и оставляя меня наедине с размышлениями о том, что же все-таки должен был значить тот мучительный вздох. — Добрый вечер, — из-под надвинутого на глаза козырька кепки на меня уставился сутулый мужчина, в морщинах которого уселась пыль, а в глазах собралась вся вселенская усталость. — Можно ли получить Ваше приглашение? — Приглашение? Куда Вы хотите, чтобы мы Вас пригласили? — маленькие глазки снова переметнулись ко мне, и на лице «вышибалы» я прочитала первые признаки нервного беспокойства. — Ваше приглашение. Я не могу Вас так просто пропустить. — Да, точно... приглашение, — хорошо, что мы были одни тут, около входа, а то своими копаниями в сумке Макс знатно бы всех задержала. — У меня есть водительские права, если нужно, — потянувшись в задний карман джинсов, я достала маленькую пластиковую карточку с загнувшимися расслоившимися краями и сунула ее в руки проверяющего. Его глаз дернулся, но я решила добавить, чтобы стопроцентно быть понятой: — мне уже есть 18. Или нужна записка из дома? — Вы посещаете благотворительную выставку, тут не нужны документы, тут нужно приглашение, — второй глаз начинает дергаться в такт первому, и на лбу появляется первый холодный пот, который мгновенно исчезает под белоснежным платком. — Вот! — только я успела забрать свои документы, как Макс сунула в морщинистые руки помятое приглашение и кинула на меня еще один недоброжелательный взгляд. — Хорошо, Макс Колфилд плюс один, пр... — То есть документы не нужны? — я влезаю снова, и его рука тянется куда-то в сторону кармана, наверняка, чтобы взять телефон, послать все к хуям и подать в отставку. — Вы не проверяете возраст? А что, если я пришла сюда набухаться втайне от родителей? Господи, куда смотрит Ваше начальство? Развиваете детский алкоголизм? О боже! Ма-акс! Я уже вижу внутри что-то пахнущее и выглядящее как алкоголь, — в один прыжок хватаю ее за руку и втягиваю в помещение, толкая дверь плечом. Огни, которыми выжигает снаружи театр, тут же гаснут внутри: приглушенный свет, черно-белые портреты, мебель из темного дерева, уютные диванчики и непонятные мне разговоры. Из маленького холла я попадаю в огромный душный зал, забитый телами хипстеров, что так оживленно обсуждают работы, общаются между собой и весело шутят на какие-то глупые темы, которые кажутся смешными только им самим. Почти сразу я сталкиваюсь с фотографией, запиханной в такую же минималистичную черную рамку, что и другие работы. Это помогало создать из хаотичной груды бесполезной макулатуры элитную выставку имени кого-то там, куда стремятся попасть все начинающие хипстеры страны. — Автор совершенно точно смог символически передать переживания экзистенциального одиночества, неспособность к созданию интерсубъективных связей. Этот образ напоминает персонажа романа Альбера Камю «Посторонний», находящегося в темнице перед собственной казнью. Он точно так же чужд окружающему его бытию. Не так ли? — ко мне развернулся мужчина, замотанный в шарф, и посмотрел так, словно я должна была понять хоть что-то из того, что он сейчас сказанул. Он ждал ответа, почесывая свою седую бороду. Я взглянула на фотографию, где посреди леса стоял обыкновенный валун и, скрестив руки на груди, решила уточнить, на одно ли фото мы смотрим. — Это же вроде камень, да? — снова перевожу взгляд на работу и пытаюсь найти там что-то кроме куска камня, воткнутого в землю. — О, так верно, какая игра теней, какие резкие очертания и этот образ — такой мужественный и грубый камень, купающийся в лучах солнца, такой холодный и нерушимый, такой... каменный... — пропела его спутница и снова приложилась к бокалу. Ей, наверное, хватит бы уже на сегодня. — То есть все-таки это просто камень? — заключаю я. — Если для Вас камень в лесу лишь камень, то мне Вас жаль, и Вы ничего не понимаете в искусстве! Это не просто какой-то там камень, а камень, в котором запечатлена мировая печаль всего человечества! — Если для вас камень — символ мировой печали всего человечества, то вас, наверное, никогда не ловили с травкой, когда вы только собирались закинуться, — дамочка чуть не поперхнулась, руки мужика затряслись, и он весь побагровел, слившись по цвету со своим новомодным шарфом. Еще несколько картин: голая барышня под дождем и какая-то стена, которая вызвала такой же ажиотаж, что и тот долбаный камень. Они обсуждали какие-то светотени, фокус и резкость, гениальность и глубину... стены. Решив прогуляться по другим залам и найти хоть что-то, что западет в душу, заворачиваю в арку и сразу нахожу Макс, растворившуюся в одной из работ. Она совсем не выделяется среди всех этих ценителей искусства — даже со своей потертой сумкой и разношенными кедами, с растрепанными волосами и искусанными губами — она тут своя. Ее глаза блестят, когда она рассматривает новые кадры, видит в них искусство, считает невероятными. Восхищается каждым изгибом, каждой деталью на снимке, где нет лишнего, где только совершенство. Она слушает чужие разговоры и понимает, что значит «экспозиция» или «золотое сечение», смеется в кулак, услышав очередную шутку, предназначенную только для них. Но я не в их числе. Чужая. Та, что не поймет. Та, что считает искусством граффити, что может нарисовать лишь улыбку кетчупом на яичнице и та, что фотографировала только конспекты проебанных пар. Так далека от искусства, так далека от их разговоров и выставок, музеев, театров. Вечно выделяющаяся. Вечно лишняя. Наверное, я только сейчас начала понимать, почему все так стремительно хотят уйти от меня, избавиться, сбежать. Уехать на пять лет или переспать со всей Аркадия Бей и съебаться за лучшей жизнью в Лос Анджелес. Самые изобретательные даже смогли умереть. Только сейчас я почему-то придала этому значение, и только сейчас мне почему-то не все равно, что они думают обо мне. Что она подумает обо мне. — Пожалуйста, притворись хоть на минуту, что тебе все нравится, — из этого круговорота самобичевания меня выдергивает холодное прикосновение Макс. — Они все с презрением пялятся на меня из-за того, что я не знаю, кто такой Моне, — скрещиваю руки на груди и надеюсь, что мое лицо достаточно сильно выражает желание скорее покинуть это адовое место. — Господи, Хлоя, Моне же художник. — Ну вот, теперь ты так же пялишься, — я отвожу взгляд, заправляя выбившуюся прядь под шапку. — Перестану так пялиться, если ты улыбнешься. — Улыбнусь, если ты покажешь мне свою работу. — Обязательно, — на ее лице я нахожу какую-то двусмысленную улыбку, и она спешит сбежать от меня, пообещав скоро найтись. Еще пара работ и люди, которые больше похожи на обдолбанных торчков, чем на восхищающихся фотохудожников, так как я могла бы искать какой-то глубокий смысл в камне или разговаривать со стеной только под наркотой или огромной порцией бухла. Я шла по следам Макс, медленно пробираясь сквозь толпы, лица, вспышки камер и быстро нашла ее в дальнем углу зала: она болтала с кем-то, неуверенно заправляла волосы за уши и смущенно улыбалась, листая страницы своего портфолио. За ее спиной висело фото, наверняка, то самое, что она обещала показать. Подхожу ближе, нахожу глазами «Фотограф: Макс Колфилд» и поднимаю взгляд, чтобы рассмотреть работу. Удар по голове до звезд в глазах, разрывающе-царапающие ножи сквозь горло до самого сердца, превратившиеся в каменные руки, сжимающие до боли и продолжающие давить, пока меня не забирает темнота. Кричать. Разбить защитное стекло. Сдавить ее запястье до потери пульса или сделать вид, что не заметила? Что это просто фото, двухмерная картинка, а не зеркало с воспоминаниями, что сжигают меня изнутри дотла. — Макс, — она молчит, ждет моей реакции. Не знает, буду ли я кричать или молча выбегу на улицу закурить. Буду ли улыбаться или разобью фотографию о деревянный пол. Разобью рукой до крови, стекающей по костяшкам до кончиков пальцев или пройду мимо, просто не заметив и промолчав. — Хлоя, — мгновенно произносит она, не дав мне закончить, коснувшись моей руки. Я не хотела слушать ее речь, что все равно сейчас расплылась бы в моей голове и смешалась с общим гулом, не хотела смотреть на нее. Сколько я стояла так, прикованная цепями к тому полу, и пыталась рассмотреть фотографию в мельчайших подробностях? Моя последняя надежда, воспоминания, вся моя жизнь — развалились и упали грудой камней на землю, где когда-то очень давно была прочная стена. Мне не хотелось снова убегать или кричать на нее, выплескивая все, что набралось. Не хотелось выдергивать руки или злиться — только лишь обнять и прижать к себе так сильно, как только возможно. Она была там. Она была в Китах той ночью. — Это невероятный снимок, Макс Колфилд, — произношу я чужим голосом и сжимаю ее руку. Есть много вещей, которых я не знаю о ней. Не знаю, что она пережила, перескакивая в прошлое, и что она видела, когда возвращалась. Очень сложно оставаться сейчас здесь и принимать разумные решения, когда твой мир катится к ебеням. — Я отправляла несколько фотографий и не знала, что они выберут именно эту. Я не хотела, чтобы ты это видела. «Блять, так о чем ты думала, когда отправляла фото?» — Все в порядке, я в порядке. Спустя время нахожу силы отвести взгляд и вытянуть Макс из этой комнаты, чтобы сбросить еще одну гирю, навалившуюся на мои плечи, и вдохнуть поглубже. Как только вернёмся в мотель, я заряжу телефон и проверю сообщения. Иначе этот груз нам не сбросить. Мне нужно было немного охладиться и начать хотя бы нормально дышать. На вопрос про местонахождение туалета Макс отрицательно вертит головой и убегает к черно-белому пейзажу, я лишь провожаю ее взглядом и выхожу обратно в холл. Уборная находилась около лестницы на второй этаж, где несколько минут назад стояло несколько охранников. Умыться и привести себя в чувства я не спешила, так как у меня была еще одна маленькая миссия на сегодня, хоть энтузиазма и поубавилось. Пройдя мимо нужной двери, я поднялась на второй этаж и заглянула за угол — длинный коридор, усеянный дверьми, был совершенно пуст и плохо освещен. Если пройти вперед, то будет поворот направо. Мелкими шагами я заворачиваю за угол и вижу еще один длинный коридор, кончающийся дверью, и еще один поворот налево. Этот коридор освещен чуть лучше, но надписи на дверях все равно не разглядеть. Сердце стучит несколько сотен ударов в секунду, кровь бьется в висках, и дыхание просто ненормальное — камер нет, но меня могут засечь в любую секунду. Из-за меня у Макс могут быть проблемы, да и к театру потом на пушечный выстрел не подойти. Под ногами ковер — меня не будет слышно, но и я не услышу, если кто-то решит подойти. Заглядываю за последний угол — пусто. Хочу подобраться ближе, но одна из дверей коридора позади открывается, и оттуда вываливается мужик в байкерской куртке со шлемом в руках. Он заворачивает за угол и сталкивается со мной нос-к-носу. — Детка, какого хера ты тут ползаешь? — еще одна недружелюбная ядовитая иголка впивается между ребер, и байкер небрежно толкает меня плечом. — Туалет на первом этаже, давай проваливай, тут тебе делать нечего. Он идет к самой дальней двери, поправляя свою прическу и стягивая солнцезащитные очки, толкает дверь. Она легко поддается, полностью открывая передо мной комнату, и я могу разглядеть несколько спин в куртках с вышитым вороном — копия вывески бара; могу слышать голоса и смех. Ноги трясутся и подкашиваются, а ладони мокрые от волнения — одно дело предполагать и воображать, другое — обнаружить, что ты была права. В толпе байкеров я выцепляю пару знакомых лиц: одно не могу вспомнить, но второе принадлежит «Розовой бороде». Мысленные процессы уже запустились, и шестеренки в голове заскрипели: как, черт возьми, он связан с этим проклятым театром, и почему вообще театр стал сборищем байкеров? Я вспоминаю, что у входа приметила отдельную «парковку», где стояли их байки, и почему они вообще... Белые локоны мелькают в проеме, рассыпавшись по черной куртке с вороном. Она тушит сигарету и приветствует парня, который только что присоединился, легким ударом кулака о кулак, заливаясь смехом в ответ на очередную шутку. Дверь громко закрывается, погружая меня в темноту и тишину коридора. Еще некоторое время я стою в одной позе, уставившись в дверь, забыв, как дышать. Мои руки оказываются сжаты в кулаки до побелевших костяшек, а зубы болят от того, что я слишком долго и сильно их сжимала. Не замечаю, как кулаки сжимаются сильнее и с размаху ударяют в стену, выпуская всю ярость и боль, осыпая штукатурку и оставляя руки без кожи. Я не контролирую происходящее, словно оказавшись случайным свидетелем в этом коридоре, а не тем, кто сейчас рушит все на своем пути. Совершенно не чувствую боли, только бесконечное море злости бушует внутри, выходит из берегов: неконтролируемое, смертельно опасное. Удар. Удар. Удар. Не могу остановить себя — хочется обвалить эту стену, разрушить весь театр и продолжать бить, пока не отключусь, пока не сломаю обе руки или пока не доберусь до Эмбер, чтобы выместить всю свою ненависть и гнев на ней, пока ее кукольная кожа не потрескается так же, как эта стена передо мной. Пока ее локоны не станут красными, пока я не остановлю ее сердце и не заберу последний вдох. Первые эмоции — бешенство, неистовство, буря. Затем, когда туман рассеивается — боль. Тупая нестерпимая боль растекается от кончиков пальцев до самых ключиц. Течет по костям словно мед — тягучий, медленный, густой. Застилает все тело, заставляет согнуться пополам и дрожать, заставляет сжать зубы, чтобы не закричать. Не закричать от боли где-то под ребрами, а не от сломанных костей или горла, расцарапанного подкатывающимися слезами. Эта боль хочет выбраться, переломать все кости, разорвать кожу и оставить меня умирать здесь, задыхаясь и истекая кровью, в слезах, из последних сил дописывающей ее имя красным на стене, где остались кровавые подтеки-последствия моего шторма. Спиной ударяюсь о противоположную стену узкого коридора, продолжая смотреть на два кровавых пятна, капающих на белоснежные локоны, стекающих на огненного ворона на спине, застилающих глаза, попадая в горло, легкие, перекрывая доступ к кислороду. Боль от ударов накрывает, и я снова стискиваю зубы, чтобы не издавать звуков. Прислонившись к стене, кусая губы до крови, чтобы не зареветь, направляюсь обратно к выходу. Вести себя нормально. Как обычно. Чтобы она не заметила. Нужно вернуться, пока Макс не спохватилась, не начала искать. У меня есть ровно три секунды, чтобы заново срастить кости и научиться дышать. Три. Два. Один. Вдох.