Она была моим ангелом

и лучше быть совершенно нищим и в ожогах, которым полжизни ещё болеть но уйти чем разглядывать пепелище и до смерти ходить по нему, копошась в золе

Огонек в зажигалке покачивался, отклоняясь в сторону и облизывая пальцы. Легкое покалывание сменялось приятной и навязчивой болью, переходя от одной конечности к другой, пока я завороженно поджигала руки по очереди. Меня всегда восхищал огонь: непредсказуемый, разрушительный, мощный, неконтролируемый. — Если бы знал, что будешь играться — не попросил бы прикурить, — произносит заглушенный сигаретой во рту бородач и подносит ее ближе к огню. — Не переживай, мне не больно, — резким движением захлопываю зажигалку и кладу ее на гладкую поверхность барной стойки, накрывая сверху руками еще теплый металл. — Я не за тебя переживаю, — выдохнул он, выпустив пару колец в воздух. — Бар спалишь и лишишь всех нас постоянного официального заработка. — Да? А есть неофициальный? — в баре было пусто и темно — только недавно поднялось солнце, — стулья стояли ножками вверх прямо на столах, пол был еще мокрый после утренней уборки, в воздухе летала пыль, которая светилась в лучах, пробивающихся сквозь жалюзи на окнах. Было так легко и спокойно впервые за долгое время, я чувствовала себя в безопасности. — Знаешь, ты слишком смелая и любопытная для... — Ребенка? — усмехаюсь и поправляю волосы под шапкой, стараясь не сильно тормошить перевязки на костяшках. — Для живой, — кратко бросает он, ввинчивая сигарету в пепельницу. Я лишь поднимаю взгляд, продолжая ухмыляться, и подпираю щеку рукой. — Ты себе даже представить не можешь. Звон колокольчика над дверью разрывает тишину, заставляя сразу напрячься и подскочить. Бородач одним движением развернулся, практически закрыв мне своей широченной спиной весь обзор, и двумя пальцами от виска, словно капитан дальнего плавания, бросил «приветствие» вошедшему Грому, закинувшему свой мокрый шлем на стол около двери. — Утречко доброе, — на выдохе произношу я и спрыгиваю с барного стула, чтобы прогуляться по бару и размять затекшие конечности. — Я бы, знаешь, не назвал его добрым, — резко произносит он, разместив пакет перед носом Бородача, и проходит за стойку, чтобы налить себе выпить. — Что это за херня? — байкер лишь поворачивает к себе черный склеенный прямоугольник, взглянув на вышибалу исподлобья. Гром зубами откупоривает бутылку и наливает содержимое в широкий бокал, неоднозначно кивнув в мою сторону. — Это все, что лежало на третьей. — В смысле «это все что лежало на третьей»? — тон Джека резко изменился, по моей спине пробежал целый табун мурашек. Широченная спина поднялась со стула и, вытащив раскладной нож, начала нервно разрезать пакет. — В прямом смысле «это все». Маленькие минималистичные рамочки обрамляли огромное количество изображений на кирпичной стене, располагающейся прямо напротив бара. Несмотря на любовь хозяина к трешу, анархии и беспорядку, я всегда замечала что все здесь оформлено достаточно аккуратно и рационально, даже хаотичный бардак из пластинок на полках или тех же самых фотографий на стене был какой-то упорядоченный и словно искусственно созданный. Столько разных лиц, и все пойманы за своими делами в этом баре: кто-то пил и был сфотографирован незаметно, кто-то позировал и улыбался, тыча в камеру зеленым горлышком бутылки. Девушки, танцующие на барной стойке, и бармен, в ужасе зажатый где-то в углу около кофе машины; тут же Гром — узнаю его верхом на байке... посреди зала прямо внутри бара. На каждом изображении какая-то своя история, своя атмосфера. Правда, самое увлекательное происходило сейчас и прямо позади меня. Оба мужчины на секунду забыли о том, что не одни. Заломив руки за спину, я рассматривала противоложную стену заведения, безусловно, подслушивая каждое слово, как вдруг почувствовала на своей спине два прожигающих взгляда. Сделала вид, что не заметила, но они настойчиво продолжали смотреть в мою сторону, пока я расшагивала вперед-назад, якобы увлеченная снимками. Кажется, кое-кто тут стал свидетелем сцены, которую не должен был видеть. Продолжала стоять, нервно сглатывая и даже затаив дыхание, крепко сжимая собственные ладони за спиной. Капелька прохладного пота скатилась со лба по виску. Напряжение в воздухе можно было лопатой разгребать. Что за игра в гляделки? Гром громко и наиграно кашлянул, отчего я подскочила на месте, чуть не прикусив себе язык и не развалив к чертям пирамидку из стульев слева от меня. — Да ладно, ладно, поняла я, — развернулась, направившись к стойке, чтобы забрать куртку, висящую на спинке барного стула. — Она слишком много знает обо всем этом, — Гром ткнул пальцем в растормашенный глянцевый пакет, следующим движением пододвинув тем же пальцем прямоугольник ближе к Джеку. — Ой да ни черта она не знает, расслабься, — махнув рукой, бородач поспешил убрать с моих глаз упаковку во внутренний карман кожаной куртки и одним движением набросил ее на себя, одарив меня каким-то знакомым ностальгическим запахом бензина и табака. — Ничего не видела, ничего не знаю, — закивала я и направилась к выходу, — и никому ни за что не расскажу, что вас обворовывают свои, — на секунду они заткнулись и замерли, переводя взгляд с меня друг на друга. Затем Гром поставил бутылку на место, плавно ее закупорив, а Борода одной рукой забросил свой стул на стойку, снова развернувшись в мою сторону. — Я же говорил, что ты слишком уж смелая и любопытная для живой, — с сочувствием произнес Джек и печально вздохнул, переглянувшись с Громом. — А я говорил, что она слишком много знает. Для живой. — Повторил последний и резким движением опрокинул внутрь себя полстакана коричневой жидкости. Мне вдруг стало не по себе, и я отступила на шаг назад, врезавшись в стену. Кажется, они моего юмора не поняли, и своими шутками я снова нарвалась на проблемы. Ну говорила мне мама держать рот на замке и поменьше болтать. Даже в шутку. Я выпала на улицу, еле удержавшись на ногах, и сразу направилась к блестящему байку, который Борода уже успел почистить от моих рисунков и даже натереть чем-то, так как сейчас этот монстр сверкал еще ярче, чем обычно. — Мне некогда играть, нужно ехать по делам, — проговорил Джек, направляясь от дверей бара прямо к нам с байком. — Давай возвращай и отправляйся в свою песочницу, или где вы там тусите. — Так езжай себе, — я нервно усмехнулась, замечая сильное напряжение бородача, и в целях безопасности встала с другой стороны мотоцикла, на случай если он подойдет слишком близко. Джек лишь молча протянул руку вперед, вскинув одну бровь. Блин, а он хорош. — Сегодня плохой день для развлечений, я же тебе уже сказал, что у меня проблемы с третьей. Отдавай, говорю тебе. — А почему именно ты? Нет у вас что ли как в фильмах специальных людей, которые все за вас решают? Грязные дела, убийства, все такое? — Я отвечаю за определенные зоны и устраняю разный пиздец на них. Третья входит в этот список, так что я жду. Чтобы не стать очередным пиздецом, который должен устранить бородач, я достала из кармана своей куртки ключи, незаметно вытащенные несколько минут назад у него в баре, и сжала их в руке; хотела сначала подойти и положить их в огромную раскрытую ладонь, но мое тело само вставило их в зажигание и запрыгнуло на сидение. Я почему-то была уверена, что сегодня без меня ему однозначно не справиться. — Вот давай только без этого, — закатив глаза устало произнес Джек, пытаясь перекричать звуки мотора, которые я то и дело воспроизводила, играясь с ручками тормозов. Кажется, кое-кто тут сомневается в серьезности моих намерений. — Слезай оттуда, ведешь себя как дитя малое. Внутри зажигается что-то взрывоопасное и, заправив ножку байка одной ногой, я ловко ставлю его в равновесие и, даже не оборачиваясь, выезжаю с парковки на дорогу. Ох, этот парень прекрасно знает, какой кран нужно сорвать, чтобы запустить во мне триггерные реакции. В городе я еще на мотоцикле не ездила, но сейчас слишком рано для машин, и мне остается надеяться, что ничего не произойдет. Одно дело угнать его байк, другое — разбить. Улица встретила меня пустотой, туманом и прохладным утром. Ни одной души, только солнце и сладкий звук мотора. Я изредка поправляла шапку или отворачивалась от колючего ветра, нещадно бьющего по лицу и рукам. Выписывать штрафы некуда, да и некому, ведь Хлоя Прайс осталась под обломками в Аркадия Бей. Этот город утром был спокойным, свежим и умиротворенным. Он словно отдыхал от бурной ночи, восстанавливал дыхание, пытался выветрить весь этот алкогольно-табачный привкус, что выделяют жители Лос-Анджелеса ежедневно вместо углекислоты. Все это время за мной на некотором расстоянии держался Борода, верхом на расписанном цветами байке Грома. Дистанция не сокращалась, но он так же пропускал все светофоры и знаки, следуя за мной шаг в шаг. Он, кажется, даже не пытался меня догнать, просто следил, чтобы со мной ничего не случилось. Как мило. Пьянящее чувство свободы и легкости поглощало любого, кто хоть раз ездил на байке. И, чем больше скорость, тем более живым и счастливым ты себя чувствуешь. К счастью, к тому времени, пока я добралась до выезда на третью, мне не встретилось ни одной машины, только знакомые пейзажи — деревья, трасса, но вместо дождя, лупящего по лицу, высокое солнце, лупящее по глазам. Через время Джек перегнал меня и остановился около дорожного знака, гласившего, что тут город заканчивается; я припарковалась рядом. — Гром меня за угон не поблагодарит, знаешь ли, — он слез с мотоцикла, поправив куртку, и начал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки, которую недавно утопил под дождем. — Можешь обвинить во всем меня, и так уже всех собак спускают, — я бросила ему свою, чуть присев на сидение байка, скрестив руки на груди. — Детка, ты видно не знаешь, как спускают собак. — Да-да, не знаю, у меня отчим служил, так что уж как и куда их спускают, я знаю наверняка. — Внутри что-то болезненно кольнуло. — Знаешь, ты уж слишком хуево воспитана для того, у кого в семье военный. — Ну или он просто хуевый военный, — по привычке прыснула я, через секунду перестав улыбаться и выстраивать последовательности шуток. Потому что Дэвид прекрасный военный. Был прекрасный военный. Шапка спасала волосы от паутины и колючих веток, от которых лицо приходилось защищать руками. Кожа быстро покрылась сетками царапин от крючковатых палок и еловых иголок. Мы прошли вглубь леса, отодвигая лапы елей, оказавшись на какой-то маленькой поляне, окруженной камнями. Недалеко располагалась заброшенная полуразваленная хижина. Солнце слабо просвечивало сквозь плотную массу зелени: тут было достаточно темно и до звона в ушах тихо. — Мы тут типа ловим кого-то или просто на семейный пикник выехали? — Тут жди, — произнес Джек и направился в сторону сторожки. Только он скрылся за кустами, позади послышался треск, напоминающий ломающиеся ветки под ногами маньяка с бензопилой из фильма ужасов, который идет, чтобы убить тебя. Внутри все сжалось, словно высосали воздух, я стала чаще дышать, и кровь застучала в ушах — треск повторился, и я прыгнула за камни, нащупав рукой палку. Снова треск. Справа, совсем близко в лесу. — Джек? — шепотом произнесла я и чуть высунулась из-за камня. Вообще без понятия, зачем я это произнесла и чего хотела услышать, ведь это очевидно не он. Либо это ворующий закладки хрен, который точно не захочет быть пойманым, либо моя шиза, но тут палка уже точно не поможет. Не сказать конечно, что она в первом случае сыграла бы какую-то роль. Разве что из нее можно было сколотить крестик на мою могилу. Для этих целей нащупала вторую. — Так, рюкзак подержи, мне отлить надо, — я чуть сквозь камни не пролетела от страха, когда этот бугай подошел сзади и положил мне руку на плечо. Подскочила, словно игрушка на пружинке из коробки, и начала махать палками перед собой, скрестив как ножницы. — Тьфу, блять! — выпалила, когда пришло осознание, что это Борода. — Там в кустах этих кто-то есть, — произнесла чуть тише, указав головой в сторону леса, и бросила палки, обтерев руки о бедра. — Да, твоя фантазия. — Кивнул, бросил рюкзак и направился в противоположную сторону. Как только его широкая спина скрылась в листьях, я услышала уже не треск, а полноценный инструментал с участием всех веток и листьев в лесу. Честное слово, я пойду к специалисту или книжки какие-то закажу на ибей, лишь бы больше не встречаться лицом к лицу со своими психическими расстройствами, тем более когда я одна в лесу. Медленно выравниваю дыхание, слегка поднимая руки вверх и вниз, вдыхая слишком глубоко и выдыхая очень резко. Нащупываю в заднем кармане квадратную упаковку и собираюсь прикурить, отбросив крышку зажигалки. Дыхание совершенно сбилось и вообще нахрен перехватило, когда из зеленой массы листьев на меня черной точкой уставилось дуло ствола. Руки у этого охотника тряслись сильнее моих. Пачка сигарет и зажигалка, слава богу не успевшая разгореться, падают в листву под ногами, а мои руки медленно взмывают вверх. — Ты, кажется, предохранитель снять забыл, — сама не знаю зачем произношу я и слышу щелчок. Черт, ну даже вот этот вот мне не доверяет. Сказала же, что забыл снять предохль, что за дебил? В следующую секунду — последовательность щелкающих звуков, за которыми оглушительный выстрел и резкая боль в спине, перебивающая все остальные ощущения. В ушах звенит словно после разрыва бомбы, в глазах плывет и размывается. Первое время меня окружает темнота. Не помню, как оказалась лежать в камнях, как потом начала подниматься. Сначала плавно, помогая себе руками, локтями упираясь в камни, затем пытаясь очистить руки от песка. Крови вроде нет, переломов тоже. Ощупываю ногу, боль от которой еле пробивается сквозь боли в спине и животе, протираю лоб. Кажется, отделаюсь легким испугом. — Предохранитель снять забыл? — Джек взглянул на меня исподлобья, заломив руки за спину парню. — Ты умнее ничего не придумала? — Не придумала, — бросила я и пнула в сторону пистолет, со всей силы двинув в бок ногой лежащему под Бородой телу. — Эй, давай потише! — Да блять, я думала, он меня пристрелил! — боль в спине оказалась ударом о камень. — Да и ты хорош! Нахуй ты его так напугал, что он аж выстрелил! — Он бы и не выстрелил, если бы ты ему про предохранитель не сказала. — Знаешь, забыла, к сожалению, все фразы, что учила из книжки «что делать, когда на тебя наставили ствол»! — Да ты даже тогда не заткнулась! Я лишь глубоко вздохнула, потерев спину. Впервые в жизни не было желания продолжать спор — наверняка из-за того, что колени тряслись или голова раскалывалась от всего этого. Навернулась наверняка эпично. Жаль не снимал никто. — Ты мне должен теперь. За помощь в поимке особо опасного преступника. — За помощь, которой не просил? — За помощь, в которой нуждался. — Пистолет перекочевал в куртку байкеру, который то и дело обеспокоенно поднимал на меня взгляд, усердно пытаясь это скрыть. Еще утром, в баре, я была удостоена чести быть посвященной в глубочайшие страдания Бороды по поводу того, что он никак не может поймать этого долбоящера. Плана нет, как и шансов на то что этот горе-вор сдастся или покажется Бороде по доброй воле. Ну, наживкой я неплохо сыграла, хоть и байкер был изначально против. — Ты же вроде неплохо общаешься с директором театра? — Вроде неплохо. — С недоверием он снова бегло прошелся по моему лицу и достал телефон, чтобы набрать Грома. — Знаешь, я тут слышала, что вечером там намечается интересное мероприятие.

***

Я бесшумно открываю тяжелые двери, отделяющие зал от рабочих помещений, и протискиваюсь внутрь, поправляя галстук и прическу. Здесь все еще горит свет, и четыре человека за длинным столом у сцены сосредоточенно обсуждают какие-то детали. Примечаю небольшой рядок стульев около стены и медленно направляюсь к ним, привлекая внимание одного из членов жюри. Свет медленно начинает гаснуть, погружая пустой зал в темноту, заставая меня врасплох прямо посреди пути со стулом в руках. На сцене загораются прожекторы, кругами гуляя по красному тяжелому занавесу. По спине пробегают мурашки, словно кто-то коснулся холодными пальцами затылка, и я съеживаюсь, пожалев, что променяла теплую куртку на пиджак. Никогда не понимала этой ее влюбленности в театр — когда глаза начинали гореть, являясь чуть ли не самым ярким источником света, она мгновенно становилась такой счастливой и увлеченной, какой раньше никогда не была. Тогда я лишь пожимала плечами, скрещивая руки на груди и мечтая скорее попасть в буфет — практически единственную причину моих походов в театр, не считая этого искрящегося ангела рядом. Я никогда и не запоминала сюжетов или лиц, потому что все это время смотрела лишь на одно из них — лицо Рейчел Эмбер. В те моменты она была прекрасней обычного, и в те моменты я любила ее сильнее всего. Да и в любом случае, я не признавала никаких актеров кроме нее самой. Ну разве что Джонни Депп еще ничего. Не знаю, было ли это «то самое» предвкушение, или же мои колени дрожали из-за того, что я вот-вот смогу ее увидеть. Внизу живота все скрутило, и я даже затаила дыхание до тех пор, пока бархатные занавески не стали разъезжаться в стороны, открывая сцену, забитую декорациями. Внутри меня еще жил какой-то жалкий обрывок надежды, который царапал и истошно выл. Правда я все никак не могу понять — надеюсь на то, что она и правда жива, или на то, что я тогда обозналась. Может, на то, что самый дорогой человек в мире меня не наебал, не предал, а значит не раздавит остатки Хлои, выйдя сейчас на сцену, полностью уничтожив все живое внутри нее. Хотя мне кажется, что в любой ситуации все очень хуево. — Вы не могли бы... это... ну, — ставлю стул рядом со столом для судей и ловлю четыре удивленных взгляда — не привыкать уже. Находясь в некоем состоянии шока и непонимания, они покорно сдвигаются в сторону, и я могу занять небольшой уголок стола, заваленный всякой фирменной фигней вроде ручек, блокнотов и другой бесполезностью, которая мне точно нахер не упала. Пиджак вешаю на спинку стула и закидываю ногу на ногу, чуть расслабляя галстук. Располагаюсь на стуле весьма свободно и кладу локти на свой узенький краешек, так любезно выделенный этими отзывчивыми людьми слева, попутно расчищая территорию и отодвигая этот мусор. Я бывала на сцене когда-то и точно знаю, что из-за напольного света актер абсолютно не видит происходящего в зале. Поэтому не прячусь, но покрываюсь холодным потом и чувствую, как напряжены совершенно все мышцы моего тела. На сцену выползает какой-то мужик, начинает что-то рассказывать, затем уходит, все сменяется словно в быстрой перемотке — выходят актеры, отыгрывают свою роль, меняются друг с другом, словно в черно-белом фильме, беззвучно, так как я ничего не слышу и не воспринимаю, только бью пальцами по столу. Не знаю, сколько точно проходит времени, прежде чем в это серое пространство врывается блондинка в потрясном костюме, словно разрывая искусственные нарисованные декорации и плоских бумажных актеров. Та самая блондинка, с которой все началось и ради которой весь этот пластиковый мир существует. Если до этого я смотрела постановку в ускоренном режиме, то сейчас время остановилось, и все прожекторы уперлись именно в нее. Несомненно, это была Эмбер. Наслаждалась своей славой, этими всеми лучами, которые грели и существовали лишь для нее; ее кожа, волосы, глаза — все сияло в этих софитах; она была единственной, ради кого судьи подняли свои головы и начали что-то записывать. Она была единственной, ради кого вообще стоило писать эти пьесы. В горле пересохло от частого дыхания, и я одолжила у дамы слева стакан с водой, жадно, до последний капли, осушив его, встретившись в процессе ошарашенным взглядом с обладательницей этого самого стакана. Я чуть приподнялась и взяла бутылку, снова наполнив и снова опустошив емкость, пару раз смахнув по пути какие-то листы и карандаши. В этом костюме она выглядела великолепно, я не могла оторвать от нее глаз. Наблюдала за ней все это время, такой живой и радостной, поглощенной, увлеченной. Такой беззаботной и счастливой. Я даже забыла на время о своих переживаниях, словно снова перенеслась на несколько лет назад, в школьный театр, где тайком наблюдала за ней, за ее репетициями, выступлениями на сцене, в раздевалке... Дыхание перехватило, по вискам били отбойные молотки. Лишь за одну ее улыбку или нежный голос, звучащий так близко, я была готова простить что угодно и сделать что угодно. Я даже почти забыла, что эта прекрасная светящаяся любовь всей моей жизни подстроила свою смерть и съебалась в Лос-Анджелес, не забыв переспать с каждым обладателем члена по дороге. Не важно, что после себя она оставила только разрушения и страдания, что уничтожила всех, кто ее любил. Не важно. Ведь сейчас она здесь, ловит звезды с неба. И ее даже не волнует, что они уже мертвы. Еще стаканчик отправляется внутрь, жюри уже отсаживается от меня подальше, а я все сильнее распаляюсь. Главное держать себя в руках и преподнести все так, как она любит. За секунду от восхищения и любви ко всему живому я перешла в состояние отвращения и перебрала все спектры боли, оказалась с ног до головы в какой-то черной массе, густой и воняющей, прямо-таки разъедающей кожу до самых костей. Мне стало настолько мерзко, что я уже не могла дождаться финала. Я и правда не могу поверить, что все случилось именно так, как случилось. Внутри все ноет и сжимается, эмоции переполняют, боль настолько сильная, что пытается вырваться наружу. А она стоит прямо здесь, в своем этом блядском костюме и улыбается так, что меня рвет на части. В руке хрустит карандаш, распадаясь кусками по столу. Судьи кучкой на другом конце стола пытаются не смотреть на меня и писать что-то в своих бланках. Может быть это записка о помощи для охраны. Глубокий вдох. Я поднимаю взгляд, поправляя взъерошенные волосы, еле сдерживая слезы, поджимая губы. Внутри все настолько кипит, что хочется кричать и уничтожать всю мебель, что не была прибита. Наконец-то замыкается девятый круг и боковые светильники включаются, погружая зал в легкие сумерки. Сейчас будет время для жюри что-то там обсудить и обдумать, выставить. Я помню указания, что, мол, там нельзя подниматься, что-то говорить, аплодировать или вообще проявлять эмоции. Но ведь это не была бы тогда Хлоя Прайс. Когда актеры выходят на сцену, минуя занавесы, я поднимаюсь и громко ударяю в ладоши, привлекая внимание жюри, находящихся уже в полуобморочном состоянии. Хлопаю несколько раз — достаточно медленно — чтобы успеть привлечь внимание и не переборщить с этой эффектной безмолвной сценой. Прекрасная игра, прекрасные эмоции, Рэйчел Эмбер. Ты заслужила эти «овации». Когда я встречаюсь с ней взглядом, то чувствую, как внутри начинает закипать вулкан, как все внутри начинает закручиваться, как весь мой внутренний порядок и равновесие летят в ебеня; ее лицо мгновенно меняется, и счастливое выражение становится выражением страха и шока, кожа становится бледнее, чем у судей, и даже блеск в глазах мгновенно меркнет. Эмоции на ее лице сменяются словно записанные на кинопленке и запущенные в ускорении на белой стене. Держу паузу, прямо как ты учила. На лице, надеюсь, то самое, что я хотела выразить: равнодушие, безразличие, презрение. Стараюсь смотреть сквозь нее, словно больше она меня не интересует. Словно больше она не существует для меня. Указательным пальцем я цепляю пиджак, что висит на стуле, и перебрасываю через плечо, легко развернувшись и направившись к выходу. Все внутри меня просто разрывалось и медленно ломалось, даже не пытаясь выстраиваться заново. До боли я закусывала щеку, чтобы не разрыдаться, сжимала зубы и кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не начать снова все крушить. Сделать это именно так для меня было не то что непросто, это было невыполнимо. Все прошло так быстро, что я даже не успела понять, что происходит. Но у меня еще будет время обдумать это и снова позволить себе немного эмоций. Я покинула зал в полной тишине, разгребая по дороге напряжение и сдерживая себя всеми способами, какие мне были известны. Это было важно — узнать, на самом ли деле это была она. И важно было дать ей понять, что я знаю. Это было важно. Важнее разрушенной и сломанной Хлои Прайс.