(Не)новогоднее настроение

      — …систематические опоздания, игнорирование распоряжений старших специалистов и менеджера. Ещё и неподобающий внешний вид. Я бы не сказал, что вы плохой сотрудник, но проблемы есть и игнорировать их мы не можем. Что вы можете сказать в своё оправдание? — менеджер навис гарпией, взглядом из-за очков прожигая розово-персиковую макушку сотрудника, кажется, даже собственный выговор прохлопавшего. Менеджер недовольно скрипнул зубами, щёлкнул пальцами прямо перед носом молодого мужчины, привлекая его внимание. — Ханамаки-сан! Вы слушаете меня?.. Что я только что вам говорил? Вы слушали?       Ханамаки отвёл взгляд от окна, медленно моргнул и взглянул на практически красного от натуги и злости их штатного менеджера Танаку-куна, моложе его на несколько лет, но отчаянно делавшего вид очень взрослого и ответственного сотрудника.       — А? А, вообще-то нет, — виновато улыбнулся Ханамаки, потерев кончик носа. — Ты прости, менеджер, я прослушал. Там что-то важное? Можешь ещё раз повторить?       Танака-кун, побагровевший ещё сильнее, ругнулся сквозь крепко стиснутые зубы, повернулся на месте и бросил через плечо только одну фразу:       — Если продолжите в таком же духе — вылетите с работы!..       Ханамаки, наконец, отреагировал. Он заметно оживился и даже собрался было заявить, что он не прочь «вылететь» уже прямо сейчас, не дожидаясь прецедентов, но менеджер уже удрал на рабочее место, и разговор не склеился. Ханамаки расстроенно вздохнул, обернулся обратно к окну, взявшись скучающе созерцать медленно падающий снег.       Зима в этом году выдалась что надо: к концу декабря, под самый канун праздников, понемногу стало пробрасывать снег, и постепенно, будто бы набираясь смелости, небеса всё бережнее, тщательнее укутывали серый каменный Токио белой узорчатой пелериной, чиня беспорядки и устраивая бесконечные пробки посредством нового наряда мегаполиса. Ханамаки почему-то это жутко веселило: ему нравилось топтаться на неочищенном тротуаре, кедами сминать свежий, хрустящий снег; нравилось торчать в пробках, качаться на кольцах поручней под потолком автобуса, подслушивать тихие пересуды обычно молчавших в транспорте старушек, сетующих на непогоду, и без конца пялиться в покрытое паутинкой измороси огромное окно, будто рыбка в аквариуме, разглядывающая новый, непонятный чарующий мир вне своего дома. И раз за разом всё это оканчивалось опозданием на работу. Нелюбимую и ненавистную работу.       Последние несколько месяцев он в тайне надеялся, что его всё же выпрут под конец года, опозорят его «седины», потрут все прежние почести кошмарным увольнением — Ханамаки вздохнул бы спокойнее, расправил плечи и пустился бы в свободное плавание, но почему-то снова оставили. Быть может, виной отец, занимавший в компании не последнюю должность или, может, его узкий профиль?.. Хотя разница невелика, если ему снова, раз за разом, придётся возвращаться сюда. Он мог бы попробовать уйти сам: громогласно заявить об уходе, собрать вещички и, пританцовывая, двинуться к лифту на глазах обалдевших, восхищённых и влюбляющихся в него прямо в этот момент коллег, но… Ханамаки всякий раз тёр макушку, тяжело вздыхал, натыкаясь на сотый раз перетёртую одну и ту же мысль и, так и не найдя оправдания, переключался на что-то другое. Может, не время? Но работа уже в глотке сидит. Может, храбрости недостаёт? Ха, вы имеете дело с человеком, который на свадьбу сестры явился в шортах и гавайской рубахе, не забыв нацепить бабочку — дресс-код, как-никак. Вывел он тогда всех. Зато сестра смеялась. Может, отец?.. Ханамаки вздыхал и хмурился, тряс головой и старался об этом не думать. Чего-то ему точно не хватало, но вот чего?..       Хищной птицей мимо него пронёсся менеджер Танака, блеснувшим линзами взглядом так и намекая, что пора бы и за работу взяться! Ханамаки тихо фыркнул, повернулся к старичку-компьютеру, показушно застучав по клавишам. Работа, подогреваемая интересом и скукой, глухо булькнув пару раз, медленно закипела, увлекая за собой Ханамаки, не поднимавшего головы до самого обеда.       Снег всё шёл. Пушистой искристой подушкой укладывался на подоконник, шапочками ложился на встрёпанные головки нахохлившихся бусин-птиц, застывших на проводах, стелился богатым ковром по земле, веселя местных ребятишек, заглядывавших в небольшой скверик прямо под окнами их офиса. Ханамаки запихнул в рот очередной отвратительно пресный лист салата, привычно глянув наружу. Малышня гоготала и возилась в сугробах, ныряла, купалась и визжала — вот бы и ему так! Интересно, уволят за подобное? Ханамаки прыснул, представив, как бедолага-Танака с пеной у рта будет доказывать его папочке, что торчащие из сугроба ноги принадлежат его наглецу-сыночку. Весело было бы, но… У него салат, жухлые листочки-убийцы вкуса, у него отчёт — «Раз начал — доделаю, что уж!» — и скука-скука. Ханамаки вздохнул, бросил последний взгляд вниз, вдруг замерев с недонесённым до рта салатом. Среди суетливой мелкотни был взрослый.       Высокий. Держится особняком, значит, ничейный — в смысле, пришёл один, без детей. Ханамаки заинтересованно подъехал на стуле поближе к окну, грудью укладываясь на подоконник. Кончик носа обожгло приятной прохладцей запаутиненного морозом стекла. Ханамаки прищурился, пытаясь разглядеть, чем занят его объект для наблюдения. Неприлично высокий, хотя он и сам такой. Смоляная шапка кудрей — эх, жаль лица не разглядеть!.. Большие варежки на больших же — Ханамаки почти был в этом уверен — ладонях. Забавный какой. Посреди бела дня, под окнами чужого офиса, взрослый дядька лепил снеговиков.       Ханамаки подставил кулак под подбородок, умилённо усмехнувшись. Он смотрел с завистью. И интересом — ещё бы, такой интересный случай вырисовался! Любопытно, что он там лепит? Может, катает армию снеговиков? Или в мельчайших подробностях изображает Джаббу Хатта, под объёмным пуховиком пряча ошейник и цепи с вуалью? Ну а что? Косплей нынче в моде, и тут уж кто во что горазд!.. Или там что-то поистине волшебное?.. Ханамаки сокрушённо вздохнул и бросил взгляд на часы — ещё так рано! Отпустят только к вечеру, а верещащие козявки могут порушить чужое творение — посмотреть очень уж хотелось. Ханамаки раздражённо поцокал языком, снов глянул на незнакомца, пальцы прижал к стеклу, чувствуя, как колет кончики холодом.       — Ну, дождись меня, что ли, — усмехнулся он, нехотя отворачиваясь и откатываясь к рабочему месту, где ждал недописанный отчёт, жухлые листья салата вместо человеческого обеда, и скука?.. Нет уж. На горизонте замаячило что-то интересненькое, и теперь Ханамаки этого ни за что не упустит.

***

      В тот вечер в сугробе, чуть припорошённого снегом, Ханамаки нашёл искусно вырезанного котёнка, спящего в нетронутом кружке желтка света, прямо под мигающим фонарём, работавшим через раз. Вокруг следы: маленькие, суетливо-восторженные, с отпечатками лапок и солнышек на подошвах, и большие во-взрослому серьёзные, с полосами и ромбами. Были теперь и следы Ханамаки, тоже взрослые, с полосками обувного протектора, но радовался находке он будто ребёнок.       Никого уже не было, офисные разбрелись кто куда: по домам, драть глотки в караоке или топить заразу-усталость, а он остался. Первым делом бросился вниз, не застегнув куртки, не надев шарфа, заскользив на выходе, едва не свалившись в снежную кучу. Возле снежного котёнка Ханамаки, будто сломанный, сложился пополам, присел, дрожащими кончиками пальцев коснувшись бело-золотой спинки. На морде умиротворение, тонкие нити усов, кажется, даже подрагивали, край уха отгрыз в неравной драке ветер, налетевший неожиданно к вечеру, пушистый растрёпа-хвост утонул и потерялся в надутом с крыш снеге. Ханамаки вздрогнул и резко убрал руку — на секунду ему показалось, что животное дышит, что вот-вот проснётся, откроет льдисто-голубые глаза, уставится на него и в один тягучий прыжок удерёт в голые кусты, рассыпется на снежинки, и пропадёт волшебство. Ханамаки покачнулся, беззаботно падая назад: под куртку сразу же полез снег, ладони закололо жёсткими кристалликами.       — Вау, — шумно выдохнул Ханамаки, пялясь во все глаза на так никуда и не девшегося снеговика, припорошённого, светящегося в фонарном неровном свете. — Кто же тебя сделал?..       Он попытался вспомнить: чёрные вихры, огромный пуховик, высокий рост, а ещё варежки. Ни лица, ни имени, ни мало-мальской зацепки, что это был за парень, раз он умеет делать такое. Может, поискать в интернете? Наверняка кто-то снял котёнка, похвастался в соцсетях, а сарафанное радио, может, уже сделало своё дело и подкинуло нужное имя? Ханамаки растерянно похлопал себя по карманам, тихо выругавшись — чёрт побери, оставил телефон в офисе!.. Нужно вернуться, да и шерстить интернеты, сидя по самые уши в сугробе, наверное, не вариант…       Ханамаки быстро поднялся, отряхнулся и, прежде чем уйти, бросил на прощание взгляд на котёнка, словно бы боялся, что когда вернётся, того уже не будет на месте. Он подошёл, кончиками покрасневших пальцев, коснулся идеальной дуги спины, смахивая отдельные снежинки, подтаявшие от тепла его рук. Под пальцами скрипуче мурлыкнул снежный зверь. Ханамаки резко выдохнул, задирая голову: фонарь игриво подмигивал, тугие клубки пара улетали, теряясь в темноте — в груди зрел давно позабытый жар неуёмного интереса.       Он найдёт того парня, обязательно!..       Прошла неделя, а к своей цели Ханамаки не приблизился ни на йоту. Разве что менеджера Танаку осчастливил настолько, что тот едва ли не цвёл — любопытство разобрало настолько, что Ханамаки в одночасье превратился в ответственного сотрудника, взявшегося приходить на рабочее место за полчаса, которые обычно тратил на скроллинг ленты в сети. Ничего о загадочном любителе огромных варежек и котиков он так и не нашёл, зато ещё раз наткнулся на чудесную фигуру неизвестного скульптора.       Она появилась к утру спустя пять дней: огромный, в половину его роста медведь с лососем в зубастой, раззявленной пасти. В ту ночь выпало много снега, настолько, что продираться через сугробы до работы Ханамаки пришлось посредством своих длинных ног, старина-автобус попросту не вывез, как и большая часть техники. И к тому времени, когда Ханамаки появился у офиса, добрая половина их этажа крутились в скверике, что-то фотографируя и с жаром обсуждая. Только растолкав коллег, он увидел этого зверя, теряя дар речи. Снежная фигура была выполнена искусно, даже слишком — никаких сомнений не было в том, что и медведь вышел из-под руки того же человека. Пушистая сизая шерсть стояла торчком на загривке рычащего зверя, серебро рыбьей чешуи разбавляли акварельные пятна персикового рассветного света, отражавшегося от окон их офиса.       Мысли в тот момент путались, вопросов становилось всё больше. Кто этот человек? Почему он делает это? И почему он выбрал их сквер? Такое дурацкое место. А его работа? Неужели у него нет «взрослой», настоящей работы? Ему не нужно душить себя по утрам галстуком, следовать каким-то идиотским правилам? Неужели он может позволить себе быть… собой? Делать, что хочется, пусть это и просто «снеговики» — Ханамаки сам себя обругал дураком за такое слово. Назвать подобные работы «снеговиками» язык не поворачивался. Это, чем бы оно ни было, будто бы обладало душой, частицу которой откалывал от себя неизвестный автор, вдыхая жизнь в свои детища.       Ханамаки, отходя от медведя и его рыбьего приятеля, возле которых уже собиралась какая-то группка с камерами и микрофонами, пообещал себе, что отыщет его и попробует узнать немного о том, как и ему научиться быть счастливее. Свободнее.       План-капкан, составленный на коленке в самый последний момент, должен был быть приведён к исполнению сегодняшней ночью.       Ханамаки был умным парнем, во многом разбирался, шутил остроумно и за словом в карман не лез, но вот догадаться о том, что новая фигура появится с новым же снегом, удалось ему не сразу. Осенило внезапно, обухом осознания крепко саданув по затылку, когда чванливые коллеги жаловались на то, что опять сегодня придётся пробираться через сугробы — вечером обещали снегопад. А это значит, что у него появились кое-какие дела на предстоящую ночь.       Снег действительно пошёл, и Ханамаки, засевший в засаде под крышей ушедшего на каникулы магазинчика тофу, то и дело отряхивался, крутил головой как пёс, счищая налипавшую только так белую мокрую вату, сразу же комкующуюся в неровные шарики. Понемногу начинало холодать, улицы пустели и мимо скверика всё реже проскакивали живые люди-снеговики, спешащие по домам, к теплу и спасительной миске тёпленького мисо. Ханамаки прямо сейчас не отказался бы от горячей еды: в животе урчало, он стабильно замерзал и, как назло, поблизости нет вендинга, а забытая хозяевами вывеска с тофу только подливала масла в огонь, распаляя его желание прикончить миску-другую горячего бульона. Да ещё и его чудесный Мастер никак не появлялся — прошло уже три часа. Ханамаки в очередной раз глянул на часы, недовольно поцокал языком и уже было решил, что прождёт джентельменских пятнадцать минут и сделает ноги — окоченевшие и мокрые, к слову! — направится куда-нибудь в раменную и уничтожит огромную порцию, наплевав на свою мнимую и непонятно зачем вообще начатую диету.       Сегодня можно. Сегодня он расстроен — чуда ведь не произошло. Ханамаки посильнее сжался в комок, поправил свою картонку, к которой, кажется, успел примёрзнуть, обнял колени руками, пытаясь сохранить тепло. Высившийся над пустым сквером офис усмехался, блестя линзами пустых окон, глядя сверху-вниз на его поблёкшую в темноте цвета снежной сепии ржаво-рыжую макушку. Нет, не видать ему свободы. Не выучиться у Мастера той особенной разновидности храбрости, позволявшей делать то, чего действительно хочешь. Нет, не суметь ему взглянуть в глаза отца, твёрдо не заявить о том, каков он на самом деле, что любит и чего желает. Нет-нет.       Ханамаки прикрыл ненадолго глаза, чутко слушая хрустящую тишину засыпаемого снегом Токио. Засыпало и его; укутывало мягкой смертоносной пеленой, смыкало на горячей шее тонкие узловатые пальцы подкрадывающегося на цыпочках холода. Ханамаки резко вздохнул, встрепенулся, с плеч сбрасывая снег. Прямо перед ним кто-то оглушительно захрустел снегом. Сонливость исчезла, как сдёрнутая со стола умельцем-фокусником скатерть — лишь легонько зазвенел и дёрнулся мир Ханамаки, вскочившего на ноги. В тень, пряча мёртвенно-бледные руки, убрался неведомый призрак собственной слабости и готовности сдаться.       Он пришёл. Оставляя после себя цепочку следов-невидимок — ни взрослых, ни детских — скользнул в сквер, выбирая себе место для работы. Ханамаки, ещё раз отряхнувшись будто ждущая нужного момента охотничья гончая, потрусил следом, понемногу подбираясь ближе. Вне всяких сомнений, это он — долгое ожидание того стоило! Те же кудри, буйные, непослушные, графитово-серые при рябящем свете фонаря; та же пухлая куртка, облепленная нашивками на рукавах, с драным мехом по капюшону; те же варежки — здоровенные, неуклюжие, наверное, неудобные.       Ханамаки занервничал. Наверное, впервые за последние несколько месяцев, по-настоящему. Он не знал, что скажет. Столько дней мечтал о встрече, представлял себе лицо этого парня, думал о том, что захочет у него спросить, но теперь, находясь у него прямо за спиной, не было и мысли о том, с чего начать. Хлопнуть по спине и поздороваться? Сходу похвалить его работы? Или молча ждать, пока его заметят?.. Ханамаки раздражённо покрутил головой и решил, что совместит всё сразу, только вот ещё немножечко подождёт, наберётся храбрости, а потом…       — Эм, з-здрасьте!.. — он закашлялся, не узнавая свой голос. Наверное, на картонке у магазинчика тофу оставил привычный задорный тон, с перепугу схватив стариковский хрип. Ханамаки прокашлялся снова, только было открыл рот, чтобы повторить, как фигура Мастера перед ним резко, будто соскочившая пружина, распрямилась. — Здра-а-асьте?.. Привет! Я…       Он успел увидеть только чёрный глаз, покрытый подтаявшими снежинками пух длинных ресниц, шикарную, на зависть многим, удивлённо взлетевшую к чёлке бровь, и уголок губ, дёрнувшийся и застывший. Ханамаки приветливо поднял руку, рассеянно махнул красной от мороза пятернёй, нерешительно вытянул лапу вперёд, громко охнув — его новый знакомец, грёза последних дней, резко крутанулась на пятках и дала дёру, взвивая за собой снег столбом.       Долгих пять секунд форы Ханамаки ошарашенно смотрел ему вслед, не понимая, что это за фальстарт только что был. К счастью, он был умным парнем, а потому тормозил недолго, сразу же рванув следом. Фигушки, не упустит он своего после того, как отмораживал себе зад почти четыре часа кряду!       Ночь колюче задула в лицо быстро летящими на него снежинками и стужей. В ушах свистело, а перед глазами всё плыло, через несколько мгновений и прыжками преодолимый квартал, взгляд смог сфокусироваться и зацепиться за бегущую впереди него фигуру в чёрном. Ханамаки хищно улыбнулся, когда понял, что даже несмотря на фору, у него шанса догнать гораздо больше, чем у Мастера свалить в темноту ночи. Всё же объёмный пуховик и высокие ботинки сильно уступали его лёгкой курточке и кедам: Ханамаки всю свою сознательную жизнь топил за «лёгкую броню», и глядите-ка — работает, пригодилось в жизни.       Дыхание спирало, силы в ногах оставалось лишь чуть, в животе требовательно гудело, моля о дозаправке, перед глазами, покачиваясь в чарующем слоумо, металась шапка кудрей, припорошённых снегом — Ханамаки оскалился, радуясь тому, что сумел авансом увидеть ещё один шедевр незнакомца. Одно усилие, последний рывок и он сумел вцепиться в чужой рукав, сразу же давая пятками в землю. Незнакомец остановился. Тишину пустынной улицы рвало в клочья шумное дыхание — его и Ханамаки.       — Попался! — довольный собой, просипел Ханамаки, подтягивая когтистой лапой, будто хищник добычу, его к себе. — Фух, быстрый чёрт… Еле догнал тебя!..       Он обернулся, глянув на раскрасневшегося после бега Ханамаки, обмершего под чужим взглядом.       Высокий. Копна кудрей в подтаивающем от жара тела снегу. Светлокожий, но сейчас очаровательно румяный, будто кто по щекам нахлопал. Тонкие губы хватали воздух, ноздри трепетали. Глаза тёмные, с тяжёлыми веками и чуть приподнятыми вверх уголками смотрели тревожно, но с интересом. И эти брови… Ханамаки тихо прыснул, расплываясь в довольной улыбке — стоило загнать себя до пены, чтобы встретиться с таким красавчиком.       В очередной раз фыркнув, Ханамаки наконец приосанился и расправил плечи. Убирать руки не спешил.       — Ну, привет! Теперь уже по-нормальному…       Незнакомец удивлённо вскинул свои восхитительные брови, снова насмешив Ханамаки.       — Привет? — растерянно поздоровался он, обволакивая густым, хрипловатым после беготни голосом. — Ты… Ты зачем побежал за мной?       — А ты зачем решил убежать? — ответно парировал Ханамаки, хмурясь.       Незнакомец замялся, взгляд отвёл в сторону.       — Подумал, что очередной штраф получу.       — Штраф? — удивился Ханамаки, захлопав глазами. — За снеговиков-то? Ого, ну и дичь. — Незнакомец пожал плечами, дескать, и такое бывает, ничего не поделать. Он выразительно уставился на свою конечность, взглядом так и намекая на то, что не прочь бы оказаться на свободе. Ханамаки нехотя, но всё же отпустил, на всякий случай встав на изготовку — а ну как решит опять дать дёру? Но Мастер, похоже, мало того, что устал, так ещё и заинтересовался, и теперь во все глаза разглядывал его, так что становилось несколько не по себе. Ханамаки откашлялся и наконец решил, что самое время немного прояснить случившееся между ними. — Кхм… Ты извини, если напугал, я не хотел, правда! Просто… Знаешь, я работаю в том офисе, ну и как-то раз заметил тебя из окна, а потом вечером увидел твои работы — они потрясающие! Я никогда ещё не видел таких искусных снежных штуковин! И как ты их только делаешь? У меня и снежок-то скорее квадратный получится, чем круглый, а тут всё так потрясно и умело сделано. Ты… Ты меня поразил. Я ждал тебя сегодня, не знал придёшь ли, но очень уж хотел увидеть лично и это тоже хотел сказать…       Незнакомец пялился на него с широко открытыми глазами и, кажется, услышанное немало его смутило.       — Ты сидел на морозе всё это время? И ждал меня, толком не зная, появлюсь ли, чтобы сказать, что я делаю классные штуки? — медленно, тщательно обдумывая чужие слова, проговорил незнакомец. Ханамаки смущённо кивнул, чувствуя себя немно-о-ожечко болваном. Под таким углом, его поступок попахивал сумасшествием. А ещё сталкингом. Мастер вдруг рассмеялся, тепло заулыбавшись. Ханамаки отчётливо услышал, что что-то где-то сделало «боньк». — Вот уж кто тут потрясающий, так это ты. Просто потрясающий дурачок.       Ханамаки от удивления и шока даже рот раззявил, но обижаться и не вздумал, только слегка надулся.       — Тц, вот как ты общаешься со своими почитателями? — тряхнул головой он, озябшей ладонью смахивая с волос снег. — Ну-ну, я запомню.       Теперь, когда жар после беготни поутих, он отчётливо ощутил холод. Это же, похоже, почувствовал и незнакомец, а может, просто разглядел, что пальцы его «почитателя» практически не гнутся. Он снова улыбнулся, шагнул ближе и жестом велел взять его под руку. Ханамаки удивился, но замёрзшие пятерни с удовольствием подпихнул под чужое крылышко, через несколько минут чувствуя, что стало теплее. Они стояли близко-близко, почти не моргая, пялились друг на друга, словно бы запоминали лица, готовясь расстаться и с головой уйти в игру «Найди меня в перенаселённом Токио».       Незнакомец тихо вздохнул, вдруг потянув его за собой.       — Как зовут тебя, почитатель?       Ханамаки удивлённо моргнул, почему-то смутившись.       — Такахиро, — без промедления выдал он именно имя, замечая, как удивился и его Мастер. — Ханамаки Такахиро.       — Вот как, — хмыкнул незнакомец, разглядывая его персиковую макушку, припорошённую снегом. — Тебе подходит. Очень. Я Матсукава. Матсукава Иссей. Не хочешь немного согреться? Тут рядом есть лавочка, где готовят потрясающий одэн. Конечно, если ты не против…       Пришла очередь Матсукавы смущённо отводить взгляд, но то, наверное, из-за того, что Ханамаки пялился на него, как ненормальный, мысленно воя от желания спросить, а не приглашение ли это на свидание?       — Знаешь, Матсукава, я бы сожрал весь твой расчудесный одэн вместе с тележкой, — неожиданно честно признался Ханамаки, весело рассмеявшись. Он улыбнулся и тут же виновато осёкся. — Я-то с удовольствием. Только вот… Я ведь, получается, согнал тебя с места? Ты, наверное, хотел сделать новую фигуру, да?       Матсукава увиливать не стал: кивнул, но выпускать согреваемых им рук Ханамаки и не подумал, продолжив увлекать его за собой.       — Да, думал. Снег сегодня хороший — липкий, но не тает. Самое то для работы. — Ханамаки заметно скуксился, повесил нос и теперь следил за тем, как на мысках кед сами собой строятся расплывчатые снеговички. Матсукава легко потянул его на себя, привлекая внимание. — Да будет тебе. Я сперва думал, что меня прямо сейчас арестуют за «вандализм» и придётся искать где-нибудь залог — в участках по ночам холодно. В конце-то концов, это не последний снег в Токио, да?..       Ханамаки снова послышался тот звук; он быстро покивал и, пользуясь случаем и собственным бесстрашием, покрепче прижался к боку Матсукавы Иссея, мастера снежных чудес, занявших его ум и воображение.       Ещё столько вопросов нужно задать, столько вызнать, столько рассказать… А ещё стащить с него эти варежки, убедиться, что ладони у Матсукавы большие и тёплые. Ещё столько конняку и рыбных тефтелек распихать по щекам… Похоже, не зря он морозил зад, не зря ждал — ночь обещала быть незабываемой.

***

      — Так где, ты говоришь, так выучился строгать все эти снежные прелести?       Отчаянно хлопая слипшимися ресницами, проливая мимо рта подогретое сётю, Ханамаки не мог отвести взгляда. При нормальном свете, в декорациях пластиковых потрёпанных жизнью стульчиков, одноразовых палочек и мисочек с рыбными тефтелями и серыми кусками конняку в рыбном же бульоне, Матсукава был чудо как хорош. Под громадиной пуховика пряталось ладное тело молодого, сильного мужчины: чарующая линия спины, широкая грудь, к которой только и прижиматься, крепкие руки, привыкшие к сложной работе со снегом. Только свои рукавицы он так и не снял — Ханамаки смотрел с подозрением, уже не раз подумав о том, чтобы сорвать мерзавок, но всё его что-то отвлекало: то выпивка, то одэн, то улыбка Матсукавы.       — Саппоро, — коротко пояснил Матсукава, покачиваясь на потёртой жёлтой табуретке. — Никогда не слышал о Снежном фестивале, приводящимся в парке Одори?       Ханамаки покрутил головой, с удовольствием подмечая, что присматриваются и к нему. Выглядел, конечно, он не так стильно как Матсукава в этой своей сводящей с ума водолазке в облипку, но пиджак и рубашка в маленьких фламинго — его обычный офисный наряд, — были к лицу.       — Не-а, не слышал. Так ты, стало быть, работал там? Родом с Хоккайдо?       Матсукава качнул головой, с интересом приглядываясь к своей порции согретой выпивки и мисочке с варёными яйцами и мешочками с рыбьей котлеткой внутри. Ханамаки уже во всю уплетал, согревая себя и внутри и снаружи — грел замёрзшие лапищи об миску одэна, прихлёбывал из рюмки, а Матсукава будто сомневался в чём-то, вызывая всё больше подозрений.       — Я родился и вырос в Мияги, учился и работал какое-то время в Сендае, а потом… — Матсукава замолчал, отвёл взгляд в сторону и неловко заулыбался. Он вздохнул и, заметив, что его всё ещё слушают с интересом и жадностью, продолжил: — В какой-то момент мне всё осточертело. Работа дурацкая, родители, которые только и делали, что пилили, затаскивали на каждый омиай в округе. Партнёры, которым до меня самого дела не было. Крошечная квартира, продуваемая всеми ветрами — не помню, что довело до ручки, но в один прекрасный момент я просто бросил всё и уехал на Хоккайдо. Уже там познакомился с одним человеком, моим Учителем. Это он научил меня всему, позволил участвовать в фестивале вместе с их командой. Я… — Матсукава замялся, звучно сглотнул, и что-то в голосе его надломилось. Ханамаки слушал его не дыша, чувствовал, как с каждым новым словом растёт уважение к этому человеку, его смелости и самоотверженности, только вот… Матсукава, похоже, думал о себе как-то иначе. — Я семь лет жил одним снегом, без конца делал фигуры, оттачивал мастерство. А всё одно — оказалось, что зря.       Ханамаки растерянно моргнул, словно бы вынырнул из объятий приятного сна, околдовавшей его волшебной сказки чужой жизни.       — Чего это «зря»?.. — Матсукава по-партизански молчал. Рукой в варежке он попытался подцепить наполненную рюмку, но вместо этого лишь неуклюже толкнул её, проливая немного выпивки. Ханамаки недовольно погудел и быстро перегнулся через маленький столик. — Так, мне это надоело. А ну-ка снимай свои рукавицы!.. Этак ты всю посуду своими лапищами переколошматишь. Давай, Матсукава!..       — Нет, не нужно… — заартачился вдруг Матсукава, поджимая руки, отводя их в сторону, не давай пальцам Ханамаки подцепить краешек и стянуть с рук.       — Нетушки, так не пойдёт, чувак, снимай! Ну не клешни же там у тебя, ты чего?.. — Ханамаки сделал на удивление ловкий рывок вперёд, животом врезаясь в лёгкий столик, сразу же задрожавший и подпрыгнувший, уцепился за чёрную рукавицу и быстро потянул на себя, с торжествующим «Ага!» стягивая правую варежку.       — Ханамаки!.. — прикрикнул было Матсукава, но не успел и потерял и вторую защитную рукавицу, выставляя напоказ свои руки. Ханамаки разом притих, опустился обратно на свой стул, не сводя взгляда с чужих конечностей. Матсукава криво и болезненно усмехнулся — он прекрасно знал этот взгляд, уже сотню раз видел замешательство на чужих лицах, появлявшееся всякий раз, когда его обезображенные руки видели другие. — Противно?       Сочащийся болью голос Матсукавы резанул по ушам, разрушая мыльный пузырь удивления, отгородивший Ханамаки от пугающей и неутешительной реальности.       — Что произошло с ними? — шепнул он, медленно, словно боясь спугнуть Матсукаву, сдвигая в сторону тарелочки с остывшей едой. Ханамаки с надеждой взглянул на молчавшего Матсукаву, осторожно протянув свою ладонь ему навстречу. — Можно? Пожалуйста. Могу я взять твою руку?..       Слова застревали в горле рыбьими косточками, хватали сухим спазмом, мешая говорить нормально.       Матсукава из-под ресниц глянул на молящего Ханамаки и наконец коснулся его пальцев, вкладывая свои уязвимые ладони в его.       Его руки действительно были большими, как Ханамаки и думал, как представил себе. Сухие и тёплые, со следами застарелых мозолей, приятные на ощупь. Они согревали, немного дрожали, выдавая волнение Матсукавы Иссея, наверняка, впервые за долго время открывшегося кому-то, открывшегося ему — первому встречному идиоту. Ханамаки прикрыл болящие глаза, бережно обхватывая его пальцы, подушечками чувствуя шрамы, ядовитыми змеями стягивавшими его кожу. На пятерне, тыльной стороне, пальцах и подушечках — они были везде. Тонкие, белёсые, едва заметные; крупные вспухшие, будто сражённые болезнью проступившие вены; маленькие рытвины каньонов, рваные по краям и так и несросшиеся после своего возникновения.       Губы Ханамаки задрожали, он почувствовал, как в носу зудит, а в горле комом встаёт крик о несправедливости мира, крик ненависти к тем, кто посмел сделать это. Матсукава, будто прочитав его мысли, тоскливо улыбнулся. Пальцы дрожать перестали, и он немного расслабился, одну руку забирая у Ханамаки, левой позволяя всё так же оставаться у него.       Матсукава подцепил рюмку с сётю, пригубил и опрокинул, не поморщившись от вкуса. Без варежек действительно было ловчее.       — В последний фестиваль, где я участвовал, Учитель доверил мне закончить фигуру. То был замок — огромный, выточенный до мельчайших подробностей, с оконцами, башенками, тончайшими флагштоками, а рядом с ним дракон, обвивший свой хвост вокруг стен, — Матсукава тоскливо улыбнулся, на мгновение закрыл глаза, словно бы вскочил на ступеньку машины времени, существующей у каждого, перемещаясь в те злополучные и счастливые времена. — Красиво было, и очень сложно. Практически невозможно в исполнении: погода тогда была какая-то особенно дурацкая. Но мы закончили. Почти. В самый последний момент я допустил ошибку. Конечно, не испортил всё окончательно, но в командном зачёте мы потеряли баллы, спустились в рейтинге. Учитель тогда смеялся, хлопал меня по спине, говорил, мол, ничего, мой мальчик, такое бывает, а я уже тогда знал, что будет. И мне бы поступить по-умному, сделать ноги, пока не поздно, но я остался, за что и поплатился — команда сполна отплатила мне за ошибку.       Матсукава замолчал, опуская взгляд на свои ладони. Он нахмурился, брови съехались к переносице, на лбу прорезались морщины. Его лицо перекосило, будто от боли, пальцы в руке Ханамаки дрогнули, снова мелко затрясясь. Он вспоминал, снова ощущал то незнакомое и непонятное чувство, навсегда перечеркнувшее его прежнюю жизнь.       Ханамаки рвано вздохнул, осторожно, стараясь не навредить, поднял его руку, цепляясь за пальцы так мягко, так трепетно, как только мог. Эти руки… Ханамаки хотелось прижаться к ним губами, сказать, что это самое красивое, что он видел когда-либо — иначе и быть не могло, но Матсукава не поверит. Не сейчас. Не словам чокнутого сталкера-снеговиколюба.       Он тихо шмыгнул носом, и всё-таки не устоял — тёплой щекой притёрся к его ладони, сверху накрывая своими. В глазах засели колючки злобы, и непонятно на что он злился сильнее: на то, что виновных уже не наказать, на добряка-дурака Матсукаву, по всей видимости, даже не ставшего заявлять на искалечивших его «товарищей», или на себя и дуру-Судьбу, не столкнувшую их раньше.       — Знаешь, что скажу тебе? — неровно, всё ещё шмыгая, заявил Ханамаки. — Эти руки восхитительны. И не смей спорить со мной — я укушу тебя, — Ханамаки клацнул зубами, разгоняя своей дурацкой выходкой напряжение; Матсукава едва слышно прыснул, взгляд тёмных, почти чёрных глаз потеплел. — Ты создаёшь невероятные вещи ими, так что не смей их прятать. Понял? А будет кто пялиться и тыкать пальцами, так ты скажи им, что придёт страшный Ханамаки-сан и надерёт их невежественные задницы!..       — Так и сказать? — уточнил Матсукава, подцепляя ещё одну рюмку, двойняшку которой любезно наполнил Ханамаки.       — Именно так и скажи, — серьёзно кивнул он, переворачивая посудинку кверху тормашками. Ханамаки замолчал. Кое-что его ещё тревожило, и раз вопрос пока не закрыт, а Матсукава и обстановка располагают… Ханамаки вскинул голову, заглянув в глаза напротив: — Почему… Почему ты снова начал делать фигуры? Скучаешь? Знаешь, когда я смотрел на тебя из окна, в самый первый раз, я был так восхищён. Тогда подумал: «Надо же, вот он на самом деле может делать то, чего хочется, и это так классно!». Я тогда позавидовал тебе. Нет сомнения, тебе это нравится. Но почему, если за этим скрыто столько боли… Ты продолжаешь?       Матсукава смотрел удивлённо. Похоже, подобного вопроса от слегка подвыпившего человека он не ожидал. Да и вообще не думал, что его желания и решения заинтересуют хоть кого-то.       — Я не могу без этого, — просто ответил Матсукава, снова взглянув на свою свободную руку. Пальцы сжались, образуя крепкий кулак. — Я помню всё. Лица тех людей, кровь на снегу, брошенные инструменты, свою боль. Как в одиночестве лежал в больнице. Как вернулся обратно на Хонсю. Как было сложно снова взяться за работу. Но я не мог без этого. Как бы больно и тяжело ни было, я хотел продолжать. Это дело мне по душе. И если ты найдёшь такое, то узнаешь о чём я говорю. Потому что это своего рода «любовь». Понимаешь, Хиро?       Ханамаки, кажется, понимал.       — «Хиро»? — переспросил он, улыбнувшись рассеянно, а Матсукава только поджал губы и пожал плечами — ему так хотелось. Ханамаки отвёл взгляд. — Как я и думал, ты потрясающий.       — Только ты так считаешь, — рассмеялся Матсукава.       Он снова молчал, но взгляд говорил о другом — как много в нём было благодарности, как много желания отплатить той же монетой: заботой, вниманием, да просто побыть рядом и сказать то, что хочется слышать. Ханамаки, этот странный «Хиро», не менее потрясающ. И как только Матсукава наскребёт храбрости чуть побольше, он об этом ему обязательно скажет.       Под шумок прикончив остатки выпивки, Ханамаки вдруг ни с того взялся ворчать, понемногу уводя тонкую нить болезненного разговора в более приятное русло.       — Пф-ф-ф! Ты ещё меня не знаешь! Поверь, Матсукава, моего обожания хватит на десять команд с этого твоего снежного фестивальчика, вот увидишь!.. — он по-лисьи прищурился, отпустил его руку и вдруг подскочил на месте, скомандовав: — Так, доедай свой чёртов одэн и собирайся.       Матсукава опешил — так хорошо сидели, а теперь опять на холод?.. В лавчонке старичка-одэнщика кроме них так никого и не появилось, и было одно удовольствие сидеть вот так, при тусклом уютном свете лампы, слушая как шелестит старенькое радио и побулькивает душистый бульон. Ханамаки заметил его замешательство и оскалился шире.       — Ну ты чего застыл! Ты ведь собирался строить своих снеговиков, разве нет? Сегодня же какой-то особенный снег, а? Я согрелся и подкрепил силы, а ты вроде и не был особо замёрзшим, так что пошли!.. Построим снеговика. Ты собирался, а мне заняться до утра нечем — автобусы-то уже не ходят, а пешком не дойду, погибну в снегах — так хоть помогу чем смогу, слепим какую-нибудь Циклонную Нео Армстронг Реактивную Генераторную Пушку и будем счастливы.       Матсукава озадаченно приподнял одну бровь, рассеянно потёр макушку, а Ханамаки пообещал себе, что как-нибудь затащит это чудо в гости и покажет парочку серий любимого аниме — что-то подсказывало, что после его сегодняшних выходок, которых набралось уже немало, с новостью о том, что тридцатилетний мужик смотрит аниме, он как-нибудь уж да справится.       Матсукава молчал какое-то время, и всё же улыбнулся, неторопливо поднимаясь из-за стола. Ханамаки радостно взвыл — это значило «да».       — Только… — его поймали за запястье, на дав уйти далеко, выбраться под сень ночного неба, в объятия заснеженного города, так и ждущего возведения очередного шедевра. — У меня условие.       Ханамаки на секунду застыл, испугавшись. Что, если он сейчас скажет, что после не захочет его видеть? Или опять удерёт?..       — Какое?       Матсукава быстро облизнулся. Его пальцы шершаво скользнули по коже, боязливо двинулись к ладони, медленно впутались в дрогнувшие и поджавшиеся пальцы Ханамаки.       — Останься у меня на ночь. — Ханамаки вытаращился на Матсукаву с недоверием, на секунду даже решив, что ему послышалось. Матсукава громко кашлянул, слегка отводя взгляд в сторону. Ладонь Ханамаки в его руке потеплела. — Такое не предлагают каждому встречному, но я просто не могу позволить своему «почитателю» замёрзнуть насмерть в снегах. Мы ведь только встретились, как я могу?.. Да и я живу здесь рядом. Правда, ничего такого, Хиро… И если ты не захочешь, я пойму…       Ханамаки быстро качнул головой, прерывая его несвязное бормотание о том, что от такого предложения отказываться «совершенно нормально».       — Я с радостью, — благодарно улыбнулся он, утягивая за собой Матсукаву к шуршащей шторке, укрывавшей их всё это время от непогоды и ночи. — Спасибо за еду и тепло, хозяин!.. А знаешь, это ведь и правда неплохое решение: к офису близко! Похоже, что всё же пришла пора мне взять себя в руки и сказать кому следует, что я решил искать дело себе по душе… Считай, что ты меня вдохновил, Матсукава!.. Ой, а ты погляди сколько снега навалило! Липучий! Кощунство было бы не сделать сегодня снеговика… И всё же молодец я, правда? Кого хочешь сделать?..       Ханамаки всё болтал и болтал, сжимая в своей ладонь Матсукавы — тёплую, держащую его крепко.       — Да, правда. Ты молодец, — странно тихо ответил невпопад Матсукава, останавливаясь. Он потянул его на себя, привлекая легко одетого для зимы Ханамаки к себе поближе — слишком странно, для того, с кем знаком каких-то пару часов, но кажется, что правильно. Нос Ханамаки ткнулся в куцый мех капюшона, плечи согрело тепло чужих рук. — Спасибо тебе, Хиро. Правда. Спасибо, что поджидал меня сегодня. Спасибо за то, что сказал. Спасибо, что взял за руку.       — Да что там, — краснея от шёпота на ухо, кажется, снова слегка хмелея от чужого запаха, так же невпопад пробормотал Ханамаки, снова не зная, что сказать. А нужно ли было?.. Наверное, нет.       Снег всё шёл. Собирался в лохматые кучи, заботливо укутывал спящие машины, кружил в конусах золотистого фонарного дрожащего света. В узорах следов, прямо на газонах и заброшенных на зиму клумбах, сладко спали белоснежные котята, ползли неведомо куда снежные саламандры, блестящие льдинками синих глаз, змеились лианы с золотыми райскими цветами.       Снег всё шёл, засыпая макушки двух людей, довольно смеющихся над кривовато исполненной той-самой-Пушкой — Матсукавы и Ханамаки, неизменно держащихся за руки, после себя оставляющих пару петляющих следов и совсем немножечко волшебства.