(Не)новогоднее настроение

      Те дни, когда Большой Зал начинает наполняться терпким запахом хвои, а студёные каменные полы усыпает короткими, покрытыми инеем, иголочками, Кенма любит больше всего. Крадущийся на цыпочках Сочельник, предзнаменование праздника и суеты, несущий с собой настоящую зиму и трескучий морозец, пряное, с корично-яблочным вкусом, предвкушение Рождества — волшебное тёплое время. Время, когда Хогвартс встаёт с ног на уши, а студенты, замученные сессией, вдруг находят в себе силы на ещё добрый десяток экзаменов и переворачивание горы-другой.       Кенма посмеивается, глядя на рассеянно оглядывающихся сокурсников, проверяющих не забыли ли чего, на прощание коротко машет друзьям, исчезающим в изумрудном пламени каминов, уносящих их по домам, улыбается глазами, выискивая в редеющей толпе студентов лишь одного, что был для него по-настоящему важен.       Становится тише, и всё отчётливее голоса немногочисленных учеников, оставшихся на каникулы в замке. В каминах гудит пламя, облизывающее нутро чёрных длинных труб и не дающее ветру пробраться по ним в зал. Тонко звенят золотые звёзды и месяцы на пушистых лапах праздничной ели, и слышатся шаги, среди которых Кенма безошибочно узнаёт те самые. Он оборачивается резко, кусает губы и прячет улыбку за воротом свитера, связанного матерью Куро. Кенма крутится на скамье, отворачивается обратно к камину и ждёт, пока рядом с ним, шелестя полами мантии, мокрой от стаявшего снега, не сядет Бокуто.       Он молчит, мнёт ладони и улыбается чему-то — тоскливо, как без ошибки замечает Кенма, и щемяще-нежно. Это их последнее Рождество в Хогвартсе.       Кенма придвигается ближе, быстро подсовывает свою руку под его, щекой прижимается к плечу семикурсника, тянет носом, чуя не выветрившийся хрустящий запах свежести и каких-то сладостей, пакетик которых топорщится в кармане его мантии. В золотых глазах Котаро, сияющих ярче, чем звёзды и месяцы на ели, пляшут огоньки пламени, понемногу выжигая тоску и грусть. Бокуто быстро качает головой, позволяет себе последнюю слабость на сегодня и, не глядя, по привычке, находит ладонь Кенмы, вплетая свои пальцы в его.       Он поворачивается, улыбается уже веселее, как обычно, свободной рукой смахивает с глаз отросшие волосы, быстро оглядывается и невесомо касается губами его лба. Кенма смешно морщит нос и фыркает. Бокуто гудит возмущённо, слегка розовея от неловкости. В камине трещат поленья, гул в трубах становится громче, с заколдованного потолка сыплет снег. На кончик носа Кенмы, его щёки и лоб, падают снежинки, превращаются в тёплые капельки, блестящие золотом. Бокуто смеётся, снова касается его лица, стирая зачарованную влагу.       — Помнишь, как мы встретились здесь в первый раз?       Кенма кивает, скромно отводит глаза и робко улыбается в ответ. Такое захочешь — не выкинешь из головы.

***

      — Учитель, учитель! Он опять!..       Кенма поморщился и быстро спрятал обожжённые ладони, натягивая на пальцы рукава свитера, затрещавшего по шву на плече от такого усердия. Он уже слышал приближающиеся шаги учителя и знал, что сейчас будет, уже стал представлять, чем будет занимать себя в «Комнате позора» ближайшие пару дней. Хотя в этот раз, пожалуй, одной комнатой дело не обойдётся — как-никак он сжёг рождественскую ель.       Как так вышло, Кенма не знал. Вот он стоит, смотрит на куцее дерево с тонкими, как паучьи лапки в игольчатых волосках, веточками, разглядывает старые, покрытые паутиной трещин, шары и работающие через раз нити гирлянды, и думает о том, что это — уродство, жалкая попытка подарить таким, как он, хотя бы толику праздника. Он думал, что этого не должно быть, что это дешёвка, и лучше ничего, чем пахнущие пылью и тоской ёлочные игрушки, такие же, как они — побитые жизнью и никому, в сущности, не нужные.       Дерево вспыхнуло мгновенно. Сгорело до угольков, на удивление, не спалив ничего, словно бы огонь был волшебным и подчинялся Кенме. Он даже не успел ничего сделать, просто смотрел, как задаётся и моментально тухнет пламя, принося с собой запах гари и жжёного пластика. Другие кричали, звали учителя, беспомощно черпали воду из аквариума, доводя бедных рыбок до приступа, а он лишь смотрел, тихо радуясь где-то внутри себя, что хотя бы это Рождество обойдётся без фальши.       В тот раз за ним и правда пришли. Грубо вцепились когтистой лапой в предплечье, до хруста стиснули запястье и потащили по тусклым коридорам приюта куда-то. Как думал Кенма — на заслуженную казнь. Как оказалось — в практически невозможное для него будущее.       — Когтевран!       Взрыва аплодисментов Кенма почти не слышал, как и не мог потом вспомнить, как сумел перетечь с высокого табурета на пол и донести себя до нужного стола, где его сразу же взялись похлопывать по спине и ободряюще встряхивать за плечи, приводя в чувства. Какой-то улыбчивый парень любезно придержал его и слегка прижал к себе, когда понял, что новичок вот-вот свалится с лавки. Как только он немного оклемался, а рядом устроился точно такой же, слегка всклокоченный и нервно мнущий ладони темноволосый мальчишка, Кенма смог оглядеться как следует.       Замок поражал воображение. Ему говорили, что он огромен, напитан волшебством и чарами под завязку, но представить себе такое Кенма не смог бы даже и в самом смелом сне. По правде говоря, он всё ещё не верил, и то и дело легонько щипал себя за руку — нет, не спит, всё взаправду. И покачивающиеся над головой свечи, и почтенные профессора в мантиях, расшитых золотыми узорами, и другие ребята, уже предвкушающие самые первые уроки полётов на метле и гадающие, что ждёт их в новом учебном году — всё было настоящим.       Кто-то из старшекурсников аккуратно потянул его за рукав, кивком головы указывая на профессорский стол, над которым возвышался директор, готовый произнести приветственную речь. Всё затихло, и только какая-то возня слышалась через стол от их — Кенма тихо фыркнул и стыдливо раскраснелся. Шумел Куро, яростно размахивая руками. Нет, это всё же взаправду. В свой сон этого балбеса он бы ни за что не пустил.       Кенма едва слышно хихикнул, незаметно махнув рукой наконец присмиревшему Куро. Да, он действительно здесь.       — Уверен? Точно-точно? — Куроо смотрел насуплено, обиженно надувал губы и всячески корчил из себя оскорблённого. Может, и было в этом что-то страшное и обидное, но лично он сам, Кенма, ничего такого не видел в своём решении.       — Ты спрашиваешь уже раз в сотый: я не поеду домой…       Это слово всё ещё давалось ему с трудом, хоть и прошло несколько лет с тех пор, как семья Куроо взяла над ним опекунство, окружила любовью и заботой, будто родного. Кенма был им благодарен, чертовски. Он честно пытался отплатить той же монетой, но сразу же, как ему дали понять, что никаких усилий с его стороны быть не может и не должно — успокоился. Хотя всё ещё не мог позволить себе быть счастливым, наверное?.. Таким, как все. Как Куроо. Обычным пареньком, который на каникулы рвётся из стен замка, чтобы встретить праздники с семьёй, объесться волшебными сластями, а в снежное рождественское утро безжалостно рвать упаковки с подарков, восхищаясь набором средств ухода за метлой или новёхонькой книгой мистера Саламандера.       Кенма в очередной раз помотал головой; Куроо нахмурился ещё сильнее, но спорить больше не стал — выдохнул и перекинул через плечо серебристо-зелёный шарф.       — Ну, как знаешь! Но мама очень расстроится, Кенма! Что ты там ей говорил раньше? Что будешь занят? Так и знай, я тебя выдам — всё же знаю, — и она пришлёт тебе Плаксивое письмо, и оно зальёт вам всю комнату в гостиной. Вот потом не жалуйся!.. — Тетсуро снова вздохнул, с надеждой глянул на названного брата, поджал губы и не глядя пихнул ногой в зелёное пламя камина свой чемодан, который тут же скрылся с глаз, с грохотом улетев в фамильное имение Куроо. — Ладно… Ладно, будь по-твоему. Но если решишься, то приезжай. И только посмей ответить на моё поздравление, как ты обычно это делаешь — прокляну ведь!..       Куроо шагнул к нему, беззаботно растормошил волосы на макушке, порывисто обнял и почти сразу же нырнул в камин, с яркими всполохами растворяясь в пламени. Кенма, помятый после слишком крепкого объятия, нервно оправил мантию, разгладил складки и медленно побрёл в сторону гостиной, к своему стыду — выдыхая с облегчением.       Замок опустел резко, так что первое утро каникул даже слегка напугало Кенму, когда он только вошёл в Большой Зал. За каждым из столов было не больше десятка студентов, и многие, воспользовавшись возможностью, сидели поодиночке, спокойно занимая себя чтением газет или писем из дома. Кенма поступил так же, оставшись за столом Когтеврана единственным первоклашкой, не уехавшим домой: отсел подальше от старшекурсников, спиной к камину и стоявшей возле него ёлки в зачарованных сосульках. Стоило ему устроиться перед пустой золотистой тарелкой, возникшей прямо из воздуха, как на столешницу спикировал ушастый филин, громко ухнувший и бросивший в руки хозяину голубоватое слегка влажное, подрагивающее и хныкающее письмецо из дома. Кенма нахмурился и сердито заворчал проклятия в сторону чёртового Тетсуро — таки наябедничал! Вид письма немного устыдил, но всё он сделал правильно. Рождество — праздник семейный, а он в семье Куроо, чистокровных и благородных волшебников, всего лишь маленькое грязное пятнышко, недоразумение, которому рядом с такими людьми точно не место.       Да и не любил он это… Рождество, ёлка в игрушках и лампочках, подарки и прочее… Не умел. Не знал, как правильно: что сказать, как повести, чтобы не чувствовать потом себя круглым идиотом. Но хотел, очень хотел научиться — знать, — чтобы мама Куроо улыбалась, чтобы Тетсуро не лез из кожи вон, пытаясь наладить с ним контакт, который почему-то всё никак не желал налаживаться из-за его дурацких страхов и неумения общаться со сверстниками. Он правда хотел. Но пока боялся. Быть может, в эти каникулы, находясь в волшебном замке, ему удастся найти что-то, что поможет?.. Кто знает.       Кенма рассеянно погладил филина по грудке, подсунул ему размякшую гренку и наконец сам принялся за завтрак, твёрдо решив, что за эти две недели он обязательно что-нибудь придумает.       У него ничего не вышло. Дни разлетелись как стопка учебников из рук первоклашки, напуганного внезапным появлением призрака, а каких-то новых мыслей так и не появилось. Не помогла ни носка отправленного миссис Куроо тёплого свитера из тонкого, но прочного материала, ни подарки от Тетсуро, который в этом году превзошёл сам себя и прислал аж пять одинаково бесполезных, но очень милых коробочки с сюрпризами внутри, ни тщательное прислушивание к рождественским гимнам на праздничном пиру, ни даже снежная бойня в школьном дворе, в которую Кенма отчаянно ввязался, пару раз получив заколдованными снежками по макушке. В груди всё так же, будто приведение сгоревшей когда-то давно искусственной ёлки, по отношению к празднику тлел лишь жалкий серый огарочек, ничуть не греющий Кенму изнутри.       В какой-то момент он даже почувствовал себя ничтожным, сломанным и неправильным, и на глаза тут же предательски навернулись такие непривычные для него слёзы. Что, если так никогда и не получится? Если все попытки обернутся провалом? Быть ему Гринчем до скончания дней? Так и остаться с один на один с этим непонятным отсутствующим чувством, раз за разом доставляющим ему неловкость? Кенма тихо шмыгнул носом и с силой потёр глаза рукавом.       Он сидел в Большом Зале, будто бы надеялся, что протирание штанов возле главной ёлки Хогвартса сможет что-то изменить. Близилось время ужина, последнего для его одиночного пребывания в замке — уже завтра все вернутся, а ещё через день начнутся занятия, праздник уйдёт, а с ним и тупая ноющая боль в груди. Станет легче, но всего на год, спустя который всё повторится снова, и Кенма, он был в этом уже уверен, ответа снова найти не сможет.       В носу опять зазудело; золотые звёзды, запутавшиеся в пушистых еловых ветках, мягко подёрнуло волной. Кенма рвано выдохнул и вдруг подпрыгнул на месте от удивления и испуга, когда кто-то упал рядом с ним, своим внезапным и непрошенным приземлением даже сдвинув длинную скамью.       — Ой, прости, напугал? Я не хотел, честное слово! Ноги как ватные, представляешь? Мы с первокурсниками с Гриффиндора катались по озеру полдня, а потом ещё до за-а-амка тащились по сугробам — устал как эльф-домовик после рождественской пирушки!.. А ты чего тут? А-а-а!.. Любуешься. Красивые, правда? Даже жалко, что уже завтра всё уберут. Хотел бы я, чтобы Рождество длилось дольше.       Кенма медленно, словно бы шея у него в мгновение задеревенела, повернулся, взглядом встречаясь с самым странным в мире мальчишкой. Он был старше его, это точно, своих одноклассников Кенма всех запомнил за полгода учёбы. И, судя по по-пчелиному полосатому жёлто-чёрному шарфу и огромным рукавицам с гербом, учился на Пуффендуе. Второкурсник, может? Не слишком уж он важничал, как вечно задиравшие носы старшие. Заснеженные бело-чёрные волосы прижимали к макушке объёмные плюшевые наушники, которые мальчишка снял и бросил на скамейку рядом с собой. Туда же отправились шарф и варежки, и Кенма понял, что с ним сейчас будут общаться. Он заметно сжался, немного повернулся в сторону, будто бы всерьёз надеялся, что это убережёт его от внимательного золотисто-жёлтого взгляда круглых, похожих на совиные, глаз. Пуффендуец заинтересованно вытянул шею, издав какой-то смешной звук. Кенма вздрогнул, почувствовав, как в ногах скопилась сила, готовая вырваться и унести своего хозяина подальше. И он бы сбежал, если бы не вновь раздавшийся голос мальчика, пригвоздивший его к месту:       — Ты плакал? Тебя кто-то обидел? — Кенма резко выпрямился и быстро замотал головой. Пуффендуец смотрел строго, испытующе. Его глаза сузились до недоверчивых щёлок. — Точно? Ну ладно. Но ты если что, только скажи! Я им всем живо!.. Кстати, а ты знал, что эти игрушки волшебные? Нам как-то профессор рассказывал, что их на заказ много-много лет назад изготовили гоблины… Или нет, подожди… Кажется, гномы… Хм. Не помню. В общем, по заказу самого директора сделали, представляешь? Хоть что с ними делай — не разобьются. Здорово, да?       Кенма неуверенно пожал плечами.       Почему этот тип вообще подсел к нему? Может, за его столом никого нет и ему скучно? Кенма огляделся и проверил: нет, ничего подобного — канареечно-жёлтые пуффендуйцы уже ужинали, сидели дружной группкой, что-то обсуждая между собой. Так чего «этот» подошёл?.. И чего так пялится на него? Может, всё ещё не верит, что его никто не трогал?.. Может, если Кенма его разубедит, то получится и избавиться от компании?.. Только было он собрался открыть рот и выдавить из себя хоть что-нибудь, как мальчишка вдруг робко улыбнулся, дёрнул его за рукав, привлекая к себе внимание, и неловко спросил:       — А ты ведь Кенма, да?       — Откуда ты меня знаешь?       Пуффендуец радостно встрепенулся и снова сощурился, только теперь лукаво.       — Ты ведь младший братишка Куроо? Я много раз видел вас вместе. А я, — он горделиво выпятил грудь и ткнул себя большим пальцем в нашивку на мантии с толстеньким барсуком, — его друг. Лучший!       Кенма удивлённо вскинул брови.       — Правда?       Мальчик почему-то обиделся.       — Ещё бы! — живо запротестовал он, подскакивая на ноги. В барсука снова ткнулся палец. — Я Бокуто. Бокуто Котаро! Он что, не говорил обо мне?..       Кенме стало жаль этого самого Бокуто, потому что Куроо мало того, что не упоминал никого с таким именем, так и вовсе был врединой и по ряду определённых причин и факультетских предрассудков, дружил только со слизеринцами. Хотя, если быть честным, в подробности он не вдавался. «Лучший друг» с надеждой смотрел на него, и сердце Кенмы всё же дрогнуло.       — Кажется, что-то припоминаю… — неловко соврал он, быстро пряча глаза за волосами. Бокуто с облегчением вздохнул и совершенно счастливо заулыбался. Кенма, будто бы заразившийся его радостью, тоже улыбнулся. Самую чуточку.       Пуффендуец плюхнулся обратно на скамью, откинулся назад, локтями упираясь в столешницу.       — Ну вот, — подытожил довольный Котаро. — Значит, это всё-таки ты, и я не ошибся. Очень рад познакомиться с тобой, Кенма Куроо, надеюсь, что мы подружимся!..       Кенма поморщился. Этот вопрос обсуждать ему не хотелось, и он даже думал не поправлять Бокуто, вообще внимания не заострять просто потому, что искренне надеялся, будто эта встреча будет последней. Но как же он ошибался.       — Что? Что-то не так? — сразу забеспокоился глазастый пуффендуец. — Я сказал что-то не то?       — Козуме… Моя фамилия «Козуме», — тихо, почти совсем неразличимо, ответил Кенма. — Мы с ним не родные братья.       Бокуто удивлённо охнул, смешно складывая губы буквой «О». На минуту он, казалось, очутился словно бы под заклинанием Заморозки — не моргал и над чем-то размышлял, а когда наконец отмер, взялся оглядывать Кенму с ещё большим интересом.       — Оу, вот как. Кенма Козуме… — пробормотал он себе под нос, снова взявшись широко и радостно улыбаться. — А что, хорошо звучит. Уже поужинал?       Бокуто кивнул на пустое место перед Кенмой, где сразу же нарисовались две тарелки, приборы и пара кубков, так и намекавших, что спокойного ужина можно не ждать.       — Нет ещё, — качнул головой Кенма, сам не понимая, почему не решился соврать ещё раз.       — Тогда я с тобой поем, ладно? — обрадовался Бокуто, резво крутанувшись на лавке, усаживаясь за столом поудобнее. — У нас пока одни старшекурсники, со мной водиться им не хочется, готовятся к своим экзаменам. А друзей из Гриффиндора я пока не вижу за столом. Так что посижу с тобой. Ну, что скажешь?       Сидеть с Бокуто, а уж тем более разделять еду, Кенме не хотелось: слишком уж он шумный, на месте никак не может устроиться, да и пялятся на них все. И не удивительно. Замкнутый и недружелюбный первоклашка из Когтеврана и суетливый, жизнерадостный пуффендуец, трещащий без умолку и перескакивающий от темы к теме — слишком уж они непохожие, как два кусочка паззла из разных наборов. Но почему-то отказать он так и не смог. Может, из-за этих дурацких птичьих глазищ, смотрящих так жалобно с такого размера надеждой, что её хватило, чтобы утопить Кенму в ней; может, из-за того, что Котаро был «другом» Куро, а всё, что с ним связано, имело для Кенмы вес, пусть он частенько и делал вид, будто это совсем не так; а может, здесь было что-то ещё, чего Кенма пока что не понял.       — Как хочешь, — безразлично пожал плечами когтевранец, немного отсев в сторону, чтобы освободить место для чересчур энергичного Бокуто. Пока пуффендуец что-то болтал, бросившись в пространные размышления о чрезмерной подозрительности нарлов, Кенма с интересом поглядывал на «волшебные» игрушки на ели, сам не понимая, почему его это теперь заинтересовало. — А правда… — он замялся, закусывая губы. Бокуто прикусил язык и вопросительно на него уставился. Кенма в очередной раз сжался под его взглядом, чувствуя неловкость. — А правда, что эти игрушки не разбить?       — Ага, — с готовностью подтвердил Бокуто, радуясь тому, что его собеседник, сказавший за всё время не больше пары предложений, вдруг заинтересовался чем-то. — Можешь даже попробовать, всё равно не выйдет!.. Только я бы не советовал — баллов штрафных как пить-дать навешают…       Бокуто нервно хихикнул, растерянно потёр лоб и быстро схватился за свой кубок, наполнившийся соком сам по себе. Кенма снова улыбнулся, отчётливо различив в словах про штрафные баллы немало житейского опыта. Странный он всё же, этот Бокуто.       — Я и не собирался, — Кенма взял в руки вилку, задумчиво поелозил зубцами в заботливо плюхнутом Котаро ему на тарелку пюре и зачем-то поделился: — А я однажды случайно поджёг ёлку, когда ещё не знал, что волшебник… Вот на ней бы эти игрушки пригодились.       Из рук Бокуто выпал нож, весело запрыгав по столешнице, в конце концов удравший на пол; кто-то из старшекурсников засмеялся, тыча в них пальцами.       — Да иди ты! Правда? — с жаром воскликнул Бокуто, едва ли не подвывая от восторга. Его руки в секунду нашли ладони Кенмы, быстро сцапывая в свои, обдавая жаром и награждая лёгкой липкостью, оставшейся после пары раздавленных ягод брусники из соуса к мясу. — Ну ты и силён, вот это да! А расскажи, расскажи, как это было, ну пожалуйста!..       Кенма почувствовал, как краснеет, как потеют его сладко-липкие ладони в чужих руках, как в груди что-то странно скребётся — непонятно и немного страшно. Внимание Бокуто, его гипертрофированный интерес к его более чем заурядной персоне пугал до чёртиков, но в то же время ему нравилось это?.. Да, пожалуй, нравилось. Как-то совсем уж странно и непривычно, но всё же нравилось. Может, всё же в глазах дело? Кенма любил сов, а «этот» очень уж похож… Когтевранец тряхнул головой и всё-таки сумел отобрать свои руки из лапищ Бокуто. Тот снова смотрел жалобно, надувал губы и всё ждал. Кенма тяжело вздохнул. Страшно. И странно. Но приятно.       — Было бы что рассказывать, — буркнул он, пряча крошечную улыбку за волосами. — Мне тогда лет шесть было…

***

      — …и ты только представь, когда Азумане решил трансгрессировать, его ка-а-ак закрутит! Бедолага, чуть в ящик не сыграл! И как он только экзамен-то сдал? — Бокуто с тихим смешком покачал головой, уставившись на Кенму, привалившегося к его плечу.       В Большом Зале царил уютный полумрак: парящие свечи потухли, мягкий рассеянный свет крутился вокруг наряженных елей, в каминах жарко горел огонь, отблески которого плясали на золотых волшебных игрушках, замирали искорками в глазах когтевранца, неотрывно смотрящего в пламя. Котаро нежно коснулся его щеки, привлекая к себе внимание. Пушистые ресницы Кенмы дрогнули, он медленно обратил к нему взгляд, расслабленно улыбнувшись.       — Я тебя утомил своей болтовнёй? Может, проводить тебя в гостиную? Ты же засыпаешь.       Козуме шумно потянул носом, отстранился от Бокуто и со вкусом потянулся, по-кошачьи довольно зажмуриваясь. Спать совсем не хотелось, как и покидать Большой Зал. Студентов почти не осталось, им совсем никто не мешал, а сидеть возле тёплого камина рядом с Котаро одно удовольствие. Это место было особенным для них, и в такой день, за миг до Сочельника, за несколько часов до обратного отсчёта перед их грядущим расставанием, хотелось подольше побыть вместе. Даже если сон неминуемо приближался, а тело от жёстких скамей затекло и болело.       — Не больше, чем обычно, — с лукавым прищуром, поддел Кенма. — Давай останемся ещё ненадолго.       Он воровато огляделся, не смотрит ли кто, и робко коснулся щеки надувшегося было пуффендуйца, примирительно целуя. Бокуто тут же расцвёл и нахохлился от удовольствия, сразу же сгребая Козуме, на его плечи накидывая свою руку. В кои-то веки Кенма против не был и с удовольствием обнял его в ответ, плотно прижавшись к боку. Он поднял глаза, залюбовавшись бродящими на лице Котаро тенями и отсветами от огня. Нестерпимо захотелось оставить ещё один поцелуй на линии челюсти, скуле, кончике носа, за ухом, губах, но не место, и Кенма невольно почувствовал себя чересчур жадным, с лёгкостью спихнув всю вину на Бокуто, приучившего его к поцелуям, объятиям и не только. Влюбившего в себя, изменившего и перевернувшего его жизнь почти до неузнаваемости.       — К слову, а зачем вы вообще с Азумане отлучались из замка? — вдруг спросил он, слегка нахмуриваясь. — Мне казалось, что сейчас даже в Хогсмид не так просто отпроситься.       Бокуто молчал. Свою руку с его плеч он медленно убрал, сел ровнее. Кенма напрягся. Взгляд пуффендуйца бегал, странно поблёскивали его птичьи глазища, совсем не умеющие ни врать, ни хранить секреты. Котаро неловко замялся и, сложив пальцы домиком, торопливо пытаясь придумать явную отмазку, протянул:       — М-м-м… Понимаешь… Ну, я…       Козуме удивлённо вскинул брови, вопросительно и слегка встревоженно на него уставившись. Бокуто любил почудить. То залезет куда не стоит, то неприятностей от учителей огребёт, а потом отрабатывает по полгода, то свяжется с какой-нибудь сомнительной затеей братьев Мия, с Атсуму, если точнее, а то и Шоё случайно «скормит» кальмару из озера, а потом будет лечить своими методами — да, и такое бывало. И всякий раз «на допросе» после очередной шалости, его глаза вот точно так же бегают, рукам покоя нет, и он мнётся, не зная, как сознаться в том, что натворил.       Когтевранец уже начал думать, мысленно прикидывать, перебирая подходящие места, где они будут прятать тело какого-нибудь попавшего под шальную руку пуффендуйца студента, свежеотловленного нюхлера или ещё чего похуже — сворованные у профессора зелий ответы к выпускному экзамену, — и как к этому подключить Куро, явно более сведущего в подобных делах, но вдруг Бокуто резко выдохнул и рассмеялся на удивление расслабленно, словно бы он понял, что «попался» и теперь добровольно решил сдаться. Он поднял голову, пристально взглянув на Кенму, нежно улыбнувшись.       — Тебя не проведёшь, — Котаро сунул руку в карман мантии. Он колебался секунду, словно бы в этот миг в последний раз взвешивал все «за» и «против», и наконец вытянул на свет что-то. Кенма подался вперёд, заметив на его ладони небольшую коробочку цыплячье-жёлтого цвета. По спине пробежали мурашки, а сердце забилось быстрее, как только Бокуто с надеждой вперил в него свои влажно поблёскивающие глазища, так и кричащие о том, что он, Кенма, со своей догадкой не ошибся. — Вообще-то я хотел отдать тебе это в конце года, хотел придумать что-нибудь особенное, но сейчас даже лучше. Это место… Оно вроде как для нас особенное, да?       Кенма закусил нижнюю губу. Нежная полуулыбка Котаро обезоружила, лишила всякой уверенности, а эта чёртова маленькая коробка на его ладони сводила с ума. Кенма горел, чувствовал, как жар изнутри растекается по телу, как кончики пальцев, уши и шея пылают. Как такое возможно? Как человек, изводивший его всё оставшееся время первого курса своим чересчур пылким дружелюбием, славший ему по десять сов на дню во время каникул перед началом второго, дурачившийся и не замечавший его откровенной привязанности, когда они стали старше, теперь просил о таком? Когда-то было несерьёзно; ещё на четвёртом курсе Куро в шутку набился Бокуто в шаферы, в «подружки невесты» запихнув не слишком-то сопротивлявшегося Кейджи, кажется, знавшего и понимающего чуть больше остальных, даже самого Кенмы. Но чтобы взаправду?.. Может, сон? Или злая шутка? Вроде бы от этого он избавился — Бокуто вытравил из него всю тьму, взаправду запретил думать о плохом, и так смешно дулся, громко угрожая «Заавадиться», если Кенма не станет его слушаться. А может, рождественское чудо?.. Родившееся очень давно под сенью волшебных золотых звёзд и месецев, прятавшихся среди еловых лап, заботливо пронесённое сквозь года и выросшее в это? Кенма взглянул на Бокуто снова — он нервно мял край мантии и всё ещё держал на дрожащей ладони более чем реальную коробочку.       — Ты откроешь? — с надеждой, непривычно тихо, спросил он, вдруг криво улыбнувшись. — Или мне полагается встать на одно колено? Я могу!..       Кенма тихо рассмеялся и покрутил головой, удержав его на месте. Он подсел ближе, с опаской протянул руки, осторожно придерживая, откинул крышку, быстро вскинув влажный, блестящий взгляд на зардевшегося Котаро. Тот потёр кончик носа пальцем, рвано пожал плечами.       — Ничего особенного, на самом деле, совсем обычные. Я потом куплю получ…       — Они замечательные, — прервал его Кенма, снова опуская взгляд на пару тонких ободков, побольше и чуть поменьше, из серебристого маггловского металла. Бокуто нервно улыбнулся, снова взявшись мять свою многострадальную мантию.       — Это значит «да»? — затая дыхание, уточнил он, снова начиная нервничать. — Только, пожалуйста, не тяни, а то я умру…       Козуме благоразумно спрятал усмешку в тёплой, счастливой улыбке.       — Да, — уверенно кивнул он, крепко сжимая ладонь своего рождественского чуда. — Это значит «да», Котаро.