Царь Василий

В жарком свете свечей, озаряющим его спальню, царь Василий с вожделенным трепетом созерцал раскинувшееся перед ним на богато убранной постели гладкое, обнаженное тело своего стольника, Алешки Алистархова. — Государь мой, — горячо прошептал тот. — Не тяни. Иди уже ко мне на плечико. — Что? Стыдно? — игриво хохотнул Василий. — Сил нет, как стыдно, но желание мое сильнее стыда… — застенчиво пробормотал Алистархов-младший, прижимая к глазам ладонь и словно прячась за этим жестом от всего белого света. — Похоже, что стыд твой и страх передо мной гораздо сильнее любого желания! — Нет, совсем не так! — возбужденно облизнув губы, Алешка приподнялся на локте. — Иди сюда, скорее, ненаглядный государюшка! Разве прилично мне многократно приглашать тебя на твое же ложе? — Просто все, без исключения, пытаются веревки из меня вить! — ожесточенно выпалил царь, присаживаясь на край постели и с ласковым трепетом поглаживая юношу по обнаженному бедру. — Вот приблизил я к себе Макарку Морозова, после чего сделал отца его первым думским боярином. И, что учудил в ответ мне Мороз-старший? Бесстыдно подставил своего же сотоварища, боярина Жирова, и подлогом подвел того мужика под острог, суд и лютую казнь! — Может быть, тебе, — осторожно промолвил Алешка, — не нужно спешить назначать отцов любимцев своих на важные государственные посты? Тогда будет гораздо больше пользы и удовольствия? — Как — не назначать? — с досадой отмахнулся от него Василий. — Вот и ты сам — оказался сыном моего духовника! И родитель твой, заметь, попал на этот пост гораздо ранее, чем я имел счастие тебя при дворе приметить! — Согласись тогда, что это — особенное совпадение, — проворковал стольник и, потянувшись теплыми губами, чмокнул государя в самую серединку его ладони. — Быть может, даже повеление или знак судьбы, что мы навечно будем принадлежать друг другу. Только прошу, солнышко мое ясное, не думай сейчас ни о Морозовых, ни о Жировых. О себе подумай, обо мне и о сугубо личном интересе своем! — А ты о своем отце подумал? Ведь он постоянно и неустанно во всех беседах твердит мне, что мужеложество — это тяжкий грех! — иронично приподняв бровь, поинтересовался у Алексея Василий. — А вот он мне твердит, что на все бренное — воля Господа, а в грехах нам, простым смертным, надобно всего лишь успеть вовремя покаяться, великий мой государь! И с этими словами Алешка перевернувшись на живот, призывно выставил кверху свой великолепный и упругий зад. И тут уж Василий никак не мог своему желанию воспротивиться! Глухо рыкнув сквозь плотно стиснутые зубы, государь поспешно обмакнул свои два перста в специально приготовленное, как раз для подобного случая, блюдечко с жидким медом и поспешно, задыхаясь от страсти, смазал им головку своего члена, а потом основательно пристроился к доступному телу и вонзился прямо между ягодиц согласного его воле стольника. И уж как велико было желание Алешки отдаться любимому, раз тот не издал в протест даже сдавленного звука, а рьяно подался навстречу таранящему его недра орудию своими бедрами. — Имей уж меня, окаянный, — взволнованно задыхаясь, бормотал юноша, — имей, как захочешь. Поглощенный я тобою и любовью твоей, Василий, и на любой грех согласный. А если совесть тебя замучает, так хоть сейчас, сославшись на то, что хворый, удалюсь навсегда со двора, и никогда ты больше меня не увидишь! Будто бы я сам не понимаю, в экое сумнение ввожу тебя, вопреки всем нравам и традициям! — Удалишься? — грозно прохрипел в ответ царь, пятерней прихватывая парня за волосы. — Нет! Ни за что! Раз вот так вдруг пошло у нас, да еще и по согласию, то никуда уже от меня не денешься! Почивать будешь со мной каждую ночь, возлюбленный мой сокол! И любого, кто на пути у нас встанет, я в острожной яме сгною. Таковою будет моя воля! И Василий, с иступленным стоном, продолжал прорываться все глубже и глубже в невинную дырку безропотно подставившегося ему парня, с наслаждением чувствуя, как мускулы в задке у любовника все теснее стискивали беспощадно таранящий нутро фаворита царственный стебель мужского царского естества. Алешка, тем временем, чтобы не закричать от боли, было впился зубами в подушку, но вскоре государь затребовал его рот себе, чтобы целоваться, и тот, разомкнув губы, повернул к тому лицо и уста свои для лобзаний. Истерев своему стольнику до крови его девственный зад, Василий наконец извергнулся в покоренное им отверстие и умиротворенно замер. — Будешь теперь завсегда тут со мной ночевать, — через некоторое время, едва отдышавшись, торжественно оповестил он. — И, смотри… Никаких уверток, побегов, мнимых болезней или чего прочего… Никогда не прощу, так и знай! — Да только бы ты сам, солнце мое ясное, не передумал, — едва слышно прошептал Алексей, истово к нему ластясь. — Ведь сам знаешь, что не один я у тебя. Чу! Вот, слышишь? Василий на миг прислушался и внял приглушенным рыданиям, раздающимся с внешней стороны дверей опочивальни. Там, на холодном пороге, в безутешных слезах изливал свое горе изгнанный на сегодняшнюю ночку вон Макар Морозов. — Если ты о моем Макарке, то я, тебе в угоду, отошлю его со двора в ближайший же день, — клятвенно пообещал царь своему фавориту, сладостно прикасаясь жесткими губами к нежным юношеским устам. — И не будет никаких преград супротив нашим желаниям! — И меня так же потом отошлешь, как только новый интерес замерещится, — бойко отозвался в ответ Алешка. — Но я и сейчас согласен исчезнуть, лишь бы вечно хранить в сердце священную память о нашей любви! Насытившийся ласками царь, властно подмяв под себя податливое и теплое тело, пробормотав что-то протестующее в ответ, вскоре безмятежно заснул. Но ни Алешка Алистархов, почивавший эту ночь в постели государя, ни Макар Морозов, жалко скорчившийся в коридоре на холодном полу, в эту ночь не произнесли больше ни словца, впрочем, как и глаз не сомкнули. А уж о чем каждый из них тогда думал — так то загадкой для всех и осталось. *** — Венчается раб Божий Василий рабе Божией Соломонии, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их. Венчается раба Божия Соломония рабу Божиему Василию, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их. Восприими венцы их в Царствии Твоем. Во веки веков, аминь! Все эти слова трижды повторял священник, сочетая браком венценосную чету. В это раннее утреннее время во всех православных церквях стоял праздничный колокольный перезвон. Люди из всех сословий, от именитого дворянина до последнего холопа, облачившись в свои самые нарядные одежды, повсеместно спешили почтить молитвой царево бракосочетание. Ведь не было в этот день во всех благословенных русских землях ни одной не примирившейся между собой супружеской четы, ибо каждая женщина, даже самая древняя и бесплодная старуха, и каждый мужчина, уже совсем негодный и спившийся, невольно представляли себя на месте царственной пары. И именно сегодня престарелые муж и жена лобзались в щеки, раз и навсегда прощая друг другу все былые обиды. И ни в один день доселе на Руси не происходило столь много торжественных свадеб, когда молодые, стараясь попасть под божье благословение, что и чета царская, спешно переносили свое сочетание в брак вровень на этот же самый день и час. А сама невеста царева, девица Соломония, под венцом стояла бледная, словно смерть, не помня себя от счастья, взволнованна до неуемной дрожи, и не понимала, как вдруг оказалась избрана и обласкана самой царственной семьей! Ведь, невзирая ни на что, ни на скромность ее положения, ни на относительную бедность семьи, сам государь-батюшка, великий самодержец всея Руси, властно пристукнув об пол своим посохом, весьма решительно указал именно в ее сторону! И даже матушка, сама государыня Софья, тогда вдруг расцвела благосклонной улыбкой и кивнула головой своему сынку в знак согласия! Разумеется, юная невеста была наслышана о весьма своеобразных вкусах человека, волею судьбы нареченного ей навечно в законные супруги. Ведь во всех кругах поговаривали о небывалых непотребствах, которые тот порой учинял. Но, так или иначе, юная Соломония понимала, что великому их государству срочно требовались наследники. И для того, чтобы произвести их на свет, она готова была пойти на любые жертвы. И как же, с первого взгляда, полюбила она царя Василия, такого высокого и статного красавца, облаченного в алые, богато расшитыми драгоценными каменьями, одежды! Соломония была готова пасть к ногам его, лишь бы он взял ее в жены, поэтому с упоением вслушивалась в слова священника, торжественно и гулко гласящего: — Господи, Боже наш, славою и честию, венчай их. Восприими венцы их в Царствии Твоем. Во веки веков, аминь! Но если молодая невеста благоговела перед алтарем Господним и своим нареченным, то сам царь Василий Третий был в своих потаенных мыслях весьма от них далек. Во время всей процедуры венчания взгляд его беспокойно метался по тесному помещению церкви. Он не мог понять, почему рядом с ним, согласно почетной и установленной должности, не присутствовал духовник, отец Алистарх! И сынка его, Алешки-стольника, официально назначенного перед всем миром полюбовника царя, тоже не было видно ни в первых рядах толпящегося здесь люда, ни в самых последних!!! И ведь спросить про них сейчас было не у кого! Все остальные приближенные молодого царя стояли с невозмутимыми лицами, а первый думский боярин Морозов и вовсе весь раздулся от ощущения собственной важности, горделиво и свысока кругом на всех поглядывая. Под мелодичный перезвон колоколов и восторженные приветствия собравшейся толпы новобрачные неспешным шагом покинули церковь и отбыли на богато убранной повозке, запряженной шестеркой белоснежных и сытых коней, назад в Кремль, на свадебный пир. Но не было в сердце у Василия от того ни радости, ни единой надежды на какую-либо отдушину! Лишь черные, тревожные мысли не давали ему покоя и буквально сводили с ума. И самым кошмарным было явственное предчувствие от того, что никогда более в жизни своей ему и так горячо любимому его, Алешке Алистархову, не суждено было более свидеться!