Memento!

- Нет смысла просить. - Почему? - Потому что он не гребёт. - Он не гребёт? - Да. Он не гребёт. - Ага. Кажется, я поняла. Айян, взволнованная и испуганная, разбудила Артемия ближе к полуночи. - Ойнон, - тревожно зашептала она, - гость твой мучается. Суок его пытает, покоя не даёт… Бураху не нужно было слушать дальше, чтобы понять, что душа доктора отчаянно пытается вернуться в своё тело. Девочка предупредила, что будет нелегко. Что же, теперь появилась возможность убедиться на деле. В комнате на втором этаже он увидел, как Данковский ворочается на узкой постели, побледневший, лоб в испарине, словно его мучает лихорадка. Одеяло комком лежало на полу, туда же грозилась упасть подушка. Айян сразу же принесла воду и полотенце, после чего Бурах отправил её к Стаматину за парой твириновых настоек, попросив сказать лишь, что «это для Данковского», и, на всякий случай, вручил свёрток трав. Он периодически проверял пульс бакалавра и вытирал пот, не рискуя прибегать к найденным медикаментам весьма сомнительного качества, пока дыхание того всё тяжелело и срывалось на болезненные хрипы. Иногда он отвлекался на чтение записей Исидора, пытаясь найти среди текстов о состоянии больных хоть что-то, похожее на этот случай, чтобы понять, как прекратить муки учёного. Или хотя бы уменьшить их. Иногда жар сменял озноб, Даниила била крупная дрожь, и он инстинктивно цеплялся за простынь, желая хоть что-то накинуть на себя. Но даже под единственным тёплым одеялом, что удалось найти, ему по-прежнему было холодно. Артемий сейчас чувствовал себя совершенно беспомощным, и от этого ситуация казалась всё более неразрешимой. Айян возвратилась, когда Данковскому стало немного лучше, и он лежал, затихнув, но теперь с губ его время от времени срывался шёпот, но слов не получалось разобрать. Наполнивший комнату твириновый дурман, казалось, мучил его – шёпот стал громче, но не яснее, пальцы мелко дрожали, будто пытаясь что-то нащупать, веки подрагивали, но больше он не шевелился. Думалось, настойки делают только хуже, но Бурах не знал, что ещё можно сделать. Никогда прежде он не допустил бы такой мысли, но, кажется, записи покойного Бураха теперь стали для него почти что бесполезны. Как если бы появился вопрос, на который у его отца не обнаружился ответ. Он так и задремал за рабочим столом бакалавра, прижавшись щекой к страницам отцовского дневника, но проснулся от шума внизу и гула голосов. Всего двоих, однако оттого не менее громких. Один явно принадлежал Айян – взволнованной и напуганной, другой – кому-то злому и агрессивному. Стаматин. Бедная девушка старалась что-то объяснить архитектору, но тот стремительно и громко взлетел по ступеням и принялся колотить в дверь, окликая Артемия. Для него самого такое поведение показалось неожиданным, учитывая, как напряженно-мирно они с Андреем разошлись после обмена настоями и травами для бакалавра. Казалось, всё было улажено. Стоило открыть дверь, как Стаматин влетел в комнату и схватил гаруспика за шиворот, прикладывая немалые усилия, чтобы прижать того к стене. - Какого чёрта ты выкидываешь, Бурах? – буквально выплюнул архитектор, и Артемию больших трудов стоило сохранять спокойствие. - Ты о чём? - Сначала ты, как ни в чём ни бывало, клянчишь у меня настои для своего драгоценного…бакалавра, после того как самолично рушишь главное сокровище этого городишки, доводишь моего брата до ручки, а теперь посылаешь свою степнячку, чтобы она распугивала мне своим видом клиентов? Андрей на вид, может, и не очень силён, но хватка у него столь крепкая, что даже плотная ткань свитера Бураха затрещала. Однако, ситуацию это не прояснило. - Во имя Боса Туроха, объясни уже, что ты несёшь? - Что я несу? Потрудись ты объяснить мне, почему Оспина приходит ко мне по твоей милости и выпрашивает травы и моих девушек, и это при том, что репутация за тобой соответствующая? Ещё и зубоскалит на посетителей, они буквально с мест подрываются. Гаруспик совершенно не понимал, о чём негодует архитектор. Он давно не говорил с Оспиной и не имел представления, какое отношение она имеет к происходящему. Какое отношение он сам имеет к происходящему. - Для начала проясним, - напряженно начал Бурах, - я никуда не посылал Оспину, и женщины твои мне к чёрту не дались. И я не понимаю, где ты смелости набрался врываться в этот дом и угрожать мне. Он резко оттолкнул Стаматина и, смерив его тяжёлым взглядом, прошёл за угол, проверить состояние Даниила. Он буквально чувствовал, как Андрей следит за ним, всё ещё разозлённый, но уже не столь уверенный в своих обвинениях. А после осторожно шагает следом и с сомнением смотрит на человека, которого мог когда-то назвать другом, и что сейчас едва ли цеплялся за жизнь. - Как он? – всё же спросил Андрей. Лицо Артемия исказила ухмылка. Переживает, как же. - Не очень. Вроде ты ещё не ослеп, архитектор, мог и сам заметить. Бакалавра снова окатил жар, руки его, будто тот находился в сознании, тянулись к воротнику мокрой рубашки, стремясь дать больше воздуха. Вид у него был хуже прежнего, у Бураха вера в счастливый исход испарялась день за днём, а истерика Стаматина настроения нисколько не поднимала. - Что там с Оспиной? – на выдохе, спокойнее спросил Артемий, не оборачиваясь. - Она пришла ко мне в кабак ближе к полудню, и стала требовать бурую твирь и печальницу, сказала, что по твоему наказу. Когда отказал, начала заглядывать на танцовщиц и говорить, что «они и подойдут, нечего ради гадюки столичной губить невест», и стала просить отдать девушек, - Андрей устроился на табурет рядом с тумбой, - и всё это время глядела вокруг что шабнак, клянусь, бармен мой поседел пуще прежнего. Если это не твоих рук дело, может, ты бы воздействовал на неё? Только твоё слово для неё и закон, всем известно. «Воздействовать» на неё Артемий не собирался, однако узнать о странном поведении было необходимо. Желательно – сейчас. Стаматин вскоре ушёл, и гаруспик, положившись на Айян, отправился в Землю. Оспина нашлась в своей хижине, как если бы смиренно ждала Бураха, что, впрочем, не исключалось. - Что тебе понадобилось у Стаматина, Оспина? – Артемий начал сразу. Женщина всё смотрела прямо ему в глаза. - Уже ходят слухи, ойнон, какие у тебя у дела в том особняке по ту сторону Глотки. Пресечь бы их, - под осуждающим взглядом Бураха она нахмурилась. - Не тебе об этих слухах рассуждать, - вышло даже более грубо, чем хотелось, но не покидало ощущение, что степнячка вновь что-то скрывает. - Конечно. И я прошу у тебя прощения, ойнон. Просто не приведёт это ни к чему хорошему. - Для чего тебе понадобился архитектор? - Незачем тебе знать, ойнон. Теперь это уже не имеет смысла, верно? Ты ведь запретил. А как могу я тебя ослушаться? - Оспина…. Не вытворяй ничего, прошу. Это куда более важно, чем кажется на самом деле. Нечего тебе лезть в это. - Знаю я, что происходит. На самом деле. Но если ты так говоришь, ойнон… Тогда разреши помочь советом. Бурах осторожно кивнул, дозволяя. - Цветение печальницы сходит на нет. Хороший знак. Степь надо уважить за эту милость. Я пойду с тобой – помогу. И получу прощение. За свою дерзость, - она взглянула исподлобья. Артемий хоть и промолчал, но мысленно согласился. Правда, он мало что помнил потом. Всё было словно в тумане, уже когда он ступил на глинистую землю степи, и вплоть до момента, когда Бодхо, будто страдая от жажды, забрала в себя бычью кровь. В голове стоял гул, что было служителю непривычно – разум его всегда был чист, стоило осознать себя Её жрецом и дать рукам волю делать то, что правильно. Это было странно, стоило бы заподозрить неладное, но Бурах не обратил внимание. Вместо этого, он направился в своё старое убежище за оставшимися записями отца. Он вернулся в Омут ближе к вечеру, и стоило входной двери захлопнуться за ним, наверху раздалось испуганное восклицание Айян. - Ойнон…. Клянусь, я ничего не делала, - залепетала она, когда мужчина поднялся на второй этаж, и отошла в сторону, испуганно сжавшись. Данковского буквально сломило пополам на постели, лицо его исказилось от боли, и в этот момент он сорвался на кашель. Красное плеснуло на цветастые простыни, пока бакалавр задыхался, продолжая кашлять кровью. На боку у него зияла грубая рана, кровь из которой обагрила рубашку. Его состояние с трудом, но всё же удалось привести в норму, рану осторожно зашить и после - вновь погрузить бакалавра в беспокойный сон парой настоек, к которым гаруспик не хотел прибегать. Однако произошедшее явно нельзя было считать хорошим знаком. Всё катилось по наклонной. Данковский выглядел хуже с каждым днём – кожа смертельно побледнела, словно стала прозрачной до такой степени, что чётко выделялись вены, его вновь била дрожь, больше похожая на судороги, и он вновь и вновь срывался на кровавый кашель. Дыхание тяжелело, пульс слабел, и Бурах, бессильно наблюдая за этим, понимая, что где-то совершил роковую ошибку. И видит Бодхо, он чувствовал, как ответ лежит у него в руках, но он до последнего отказывается его принимать. Он не мог больше тешиться надеждой на хороший исход. Это было бы просто нечестно. Пытаться спасти утопающего, что уже давно морская бездна утянула к себе. Но разве было более честным оставить Данковского, когда тот доверился Бураху, рискнув теми крохами жизни, что у него оставались? Однако же он ещё долго будет корить себя за то, как много времени понадобилось на то, чтобы осознать. Удэй не был на месте. Пропажа обнаружилась после того, как Айян предложила Старшине привести его одежду в порядок. Благо, не пришлось долго размышлять, что же стало с пропажей. От того, чтобы сразу же отправиться за ней, Бураха остановило лишь ухудшающееся состояние Даниила – после кровавого кашля он вновь начал задыхаться, однако вскоре это прекратилось. - Я всё исправлю, - пообещал он это скорее самому себе, прежде чем спуститься вниз и вновь оставить бакалавра наедине с его состоянием. Он не винил Оспину, ведь хоть и отказывался принимать причину её действий, но всё же понимал. Однако это не отменяло того факта, что она поставила под угрозу все его старания. Если и вовсе не свела их на нет. И вновь – при встрече одно лишь смирение в глазах и ожидание кары. Её счастье – у него не было ни желания, ни сил, ни времени на это. - Снова забрала Удэй, да, Оспина? Входит в привычку, - вырвалась шутка, хотя было совершенно не весело. Как и степнячке, которая никак не отреагировала на его слова. - Что же ты наделала, Оспина? - Я за тебя беспокоилась, Старшина, за весь Уклад, за бакалавра тоже. Ты объявляешься в Бойнях через раз, язва эта столичная тебя с ума сведёт. Уже сводит, - женщина отвела взгляд, и Бурах задумался, как много ей известно. - Что ты сделала, Оспина? – с нажимом повторил он вопрос. - Окропила кровью кость аврокса. Для защиты, не более. Видишь, как всё обернулось… - Лжёшь, - вырвалось рыком, от которого самому не по себе стало. Она даже не пыталась оправдаться, и после, вернув Удэй гаруспику, выложила всё на корню, не имея права лгать, но при этом явно не жалея о содеянном. - Окропила кость кровью бакалавра, только и всего. А печальница с бурой твирью сами своё дело сделали. Ещё спасибо мне скажешь, ойнон. Одумайся, сейчас, пока стоишь здесь и пока не позволишь аспиду снова тебя оплести. И что-то в этот момент в её взгляде, покорном, полном мрачной надежды, Бодхо, Артемий вряд ли когда объяснит себе это, заставило его ей поверить. Как будто сама Оспина сотни раз наблюдала, как ойнон оказывался опутан паутиной лжи, что сплёл сам бакалавр, и от этого становилось не по себе; как старания его рушились под ударом противящейся действительности, как умирал бакалавр- Но как может она решать? - Ты многого не знаешь, Оспина. И вряд ли когда-нибудь узнаешь. - Не я, ойнон. У него не было желания спорить. Поэтому оставил Оспину, не давая разговору пойти не в том направлении. Но, уходя, он чувствовал её взгляд на себе, полный горечи. Оспина посмела войти в Омут, пока сам Артемий был в Машине. Айян не заметила её, и гаруспик мог обвинить её в этом, но был ли смысл? Сейчас, когда правда всё равно известна, стоило позаботиться о том, как всё исправить. На боку у бакалавра вновь открылась рана, кровоточила будто сильнее прежнего. Казалось, из Данковского стремилась наружу вся кровь, и Артемий мог вылечить какой-либо недуг, зашить рану, но восполнить утекающую из человека, в прямом смысле, жизнь – за пределами его возможностей. Он мог бы переливать ему кровь до последнего, если бы в этом был смысл, и если бы он не знал – это бесполезно. Настои и твирин больше не помогали даже просто облегчить боль Даниила. Капелла, найдя для Старшины время в череде своих забот о новом Городе, пыталась вразумить его: - Ему не будет места в городе, Старшина. Ты ведь и сам это понимаешь. Отпусти его. Только ты и держишь его здесь, только ты и продолжаешь его мучения. Он же страдает… Как могут они решать Это было подобно сильнейшему чувству дежавю. Будто его и раньше, задолго, задолго до всей этой истории, пытались свести с пути (с неверного ли?). Будто он уже отступал. Но верить во всё то, что говорили люди вокруг, не хотелось. Даниил перестал дышать на следующий день после разговора с Капеллой.

***

Даниил Данковский, кем он и являлся, с трудом воспринимался Бакалавром. Он казался…слабым. И, Боже, какая это дурость, тяжёлым. Нелегко привыкнуть к физической оболочке после нескольких лет бытия духом. Но дальше было хуже. Нестерпимо хуже. Множество ощущений, свойственных человеку, казалось, все разом свалились на него неправильной чередой – боль, лихорадка, отвратительное промежуточное состояние между тяжёлым сном и беспокойным тёмным бодрствованием. Смерть, казалось, была бы наказанием лучшим. Его чувства варьировались от мертвецкого холода до адского жара, он то вновь висел в невесомости, то безумно остро ощущал ткани простыней и чьи-то нежные руки. А после он начал слышать. Незнакомый язык, быть может степное наречие, и нежный женский голос. Её звали Айян, и она заботилась о нём, как когда-то Ева. Он услышал её первой и даже пытался позвать, но был слишком слаб, ещё даже не был уверен, что ожил. Позже он услышал Артемия. И нет, вопреки идеям бредовых дешёвых романов, это ни разу не придало ему сил и не помогло. Но было в какой-то мере приятно вновь его услышать. Будто гарант хорошего исхода. Что было неприятно – так это осознавать своё положение. С этим ничего нельзя было сделать, лишь терпеть. Слышать обрывки фраз, скрип половиц, голоса с улиц, что, хоть и редко, но напоминали о прежней жизни. И испытывать боль, снова и снова. Как-то раз он вновь услышал Бураха, подметив, что тот, похоже, иногда и сам не замечает, как рассуждает вслух. И мысли его были беспокойны. - Настои бурой твири, кажется, усугубляют состояние хуже других, - слова произносились будто в такт скрипу карандаша по бумаге. Гаруспик начал вести записи, как когда-то отец. Такой подход Бакалавр одобрял- Возможно, одобрил бы и Данковский. Только откуда ему точно знать? - Твирь и так имеет пагубные последствия, но это… Эффект слишком негативен. Скорее всего, это из-за того, в каком состоянии пробыло тело столько времени, но… Не знаю, что-то здесь по-прежнему не так… Наступила полнейшая тишина, и Бакалавр решил, что вновь провалился в небытие. Вязкое, неприятное, будто липкий душный воздух перед ливнем. Гаруспик словно вёл бой за них обоих, и это буквально сводило с ума – быть чёртовой жертвой, не иметь возможности хоть как-то помочь самому себе. Снова оказаться в ловушке ожидания неизвестности. Андрей показался пятном пролитой краски на сером полотне. Громкоголосый, каким он его и запомнил, острый на язык и предпочитающий сначала действовать, оставляя размышления на потом. Данковский, правда, едва ли разбирал слова, пытаясь понять причину, как он понял по громким восклицаниям, спора. Спора о некой женщине. Имя ему ничего не говорило, но воцарившееся в комнате напряжение, которое он, несомненно, ощущал острее остальных, предсказывало большие проблемы. Что, впрочем, не заставили себя ждать. В помещении так стойко ощущалось чьё-то чужое, почти враждебное присутствие, и будь бакалавр в состоянии, то уже схватился бы за револьвер, что, как он зна- Помнил. Он помнит, в тумбочке у кровати припрятан револьвер. - Я ведь объясняла тебе, доктор. Но ты упрям, никогда не слушал. Никогда. И всё же я помогу тебе. Снова, - слова, что должны звучать как угроза, звучат, скорее, как сочувствие. И очень устало. Где-то ниже пронзает острой, чуть ли не горячей болью, однако даже вскрикнуть у Данковского не было возможности. Женщина с хриплым голосом и дуновением степи за собой забрала то, за чем пришла. Стоило ли оно того, неясно. Как неясно и то, о чём она говорила. Да вот только ясным, по неизвестным причинам, всегда становится что-то плохое. Например, совершенно ясно, что всё катится к чертям. Ему становится тяжелее дышать с каждой минутой, и даже те крупицы физических ощущений, что вяло связывали его с реальностью, схлынули, будто никогда и не существовали. как же давно всё это началось Это попросту надоело. Как бесконечный цикл, без возможности разрыва, из раза в раз, пока - Он не дышит, - прозвучал тихий голосок, прежде чем не осталось ничего. Очень наблюдательно, Айян. Что же, с самого начала стоило осознать все возможные риски, связанные с состоянием тела. Он просто не выдержал такую нагрузку, этот бедный Даниил Данковский, бакалавр медицинских наук и последняя надежда Каиных. Просто человек. - Не знаю даже, что он о себе возомнил. Ему и в голову не пришло повернуться на голос. Надоело. - Прямо за тобой. Хотя, если учитывать…. Нет сомнений, ты ничуть не менее упрямый. Но это важно, будь добр проявить внимание. - Хватит с меня этих игр, - ответил Даниил неизвестно кому. - Сдаёшься? Нет, это не так делается. Тебе ведь, кажется, объяснили, - прозвучало с насмешкой, до мурашек знакомо, так, что жутко стало. - Это даже уже не интересно, - всё же произнёс бакалавр, обернувшись и никого не обнаружив, - доверять свою жизнь подозрительным личностям. С каждым разом личности всё более и более подозрительные, должен признать. Некто позволил себе скупой, но искренний смех и пробормотал: - Вынужден согласиться. И всё же… Я был бы рад, если бы ты сосредоточился. Я хочу помочь. В руках и Даниила вмиг оказалось что-то холоднее и гладкое на ощупь, что на поверку оказалось склянкой с чем-то жидким. - Тебе, очевидно, это нужнее. - Что это? Лекарство? Но я не болен… По крайней мере, это совершенно не физическая болезнь. Снова прозвучал смех, на сей раз более отчаянный и громкий, отчего бакалавру стало не по себе. - Мы все больны. Ещё и на голову, раз начинаем на полном серьёзе рассуждать о болезни духа. - И не поспоришь, - заключил он, вновь осмотрев красную жидкость, - но тогда это просто несправедливо – дать возможность спастись мне, оставив других. - Их…. Мой конец уже наступил. Твой – нет. Более чем справедливо. Склянка кажется такой знакомой, что Данковский сжал её сильнее, не боясь разбить стекло, словно это самое драгоценное, что только он мог держать. - Знакомое, не правда ли? Можно сказать, это то же, что дал тебе Бурах. Но всё же…кое-что иное. - Честно, я уже многое перестал понимать. Слишком много странных вещей происходит в последнее время, - заявил он наконец обреченно. Его собеседник, судя по звуку, ухмыльнулся. - Не нагружай себя. Всего лишь очередная их игра. С каждым разом всё более и более мудрёная. Все пройдём через это. Но ты – не сейчас. Поэтому, будь добр, выпей и не задавай лишних вопросов. Ещё предоставится возможность. С тишиной он осознал, что незнакомец (был ли он таким уж незнакомым?) исчез и ответов на множество вопросов не предоставит. Жидкость пахнет кровью и травами, что странным образом не вызывает даже недоверия. Разве есть, что терять? - Игра, значит? И что же, мы нарушаем правила? Такой исход устраивает даже меня. Жидкость горчит на языке, осознание распирает внутри и пробирает на смех. Он понял, что происходит. И видит небо и любой всевышний, есть ли таковой или нет, он не хочет вспоминать это по пробуждению.

***

Бурах должен был признать – в последнее время держать себя в руках весьма сложно. Однако, стоило Данковскому перестать дышать, Айян обрела возможность увидеть самое безэмоциональное выражение на и без того невыразительном лице гаруспика. Будто ничего не произошло. Девушка даже не находила в себе смелости сказать что-то ещё, словно тем самым разрушить стену, что сдерживает гнев и отчаяние старшины. - Ойнон, что… Что же теперь? - Ничего. Сделали всё, что было в наших силах, - Артемий выпрямился, медленно опуская руку бакалавра. По-прежнему совершенно невозмутимый, разве что нахмуренные брови могли хоть как-то обозначить его настроение, - нужно будет сообщить коменданту, пусть распорядится, что делать с домом… Найду Ласку, поможет с захоронением, он заслужил это… А после… После… - Ойнон. Айян, набравшись смелости, кладёт ладонь старшине ладонь на плечо и смотрит с таким сожалением, что стоило бы прогнать её яростным криком, лишь бы не видеть, лишь бы себя уверить – всё в порядке. Но он этого не сделал. Девичья рука лишь сильнее сжала плечо, другая легла на шею, осторожно, неуверенно, будто касалась дикого зверя – раненого, оттого непредсказуемого. Не знаешь, прильнёт ли послушно или цапнет, потому что по-другому не умеет. Девушке, определенно, везёт. Он осторожно прижался лбом к её плечу, и она совершенно растерялась, не ждавшая этого. Но продолжала молчать. - Я подвёл его, - прозвучал тихий шёпот. У Айян не хватило смелости опровергнуть эти слова. У неё не было на это права. Артемий Бурах в порядке, и поспорил бы с любым, кто попытался бы это опровергнуть. - Мне стоит сказать об этом хозяину Андрею. - Если это необходимо, - Айян отпустила его и осторожно спустилась по ступеням, не оборачиваясь. Артемий в порядке. Но сейчас это выше его сил. Как мгновением ранее Айян не взглянула на старшину, так и он не мог взглянуть на человека, которого попросил довериться и которому солгал. И глупо даже было винить кого-то в его собственной неудаче, от чего груз вины тяжелей давил на плечи. Оставалось лишь перебрать скудные пожитки бакалавра, разобрать собственные вещи, записи, лишь бы не смотреть, не смотреть, не видеть. Ему было так жаль, что он вряд ли сможет когда-нибудь передать это словами. Но ему и не придётся теперь приносить кому бы то ни было извинения. Теперь нет. - Какой же жалкий у тебя вид. Знакомым жестом холодные пальцы коснулись ладони, заставив Бураха повернуться голову и обратить внимание. - Кого оплакиваешь, Бурах? Неужели меня? Только очнулся, а уже острит. В его стиле, не так ли? Данковский слегка щурился и слабо улыбался, совершенно довольный обескураженным гаруспиком, который, впрочем, быстро взял себя в руки и присел на табурет. - Не дождёшься, Столица. Он осторожно сел на постели, ещё совсем слабый, и, подобно внезапно прозревшему слепцу, медленно, неуверенно обвёл взглядом комнату, вид которой теперь был столь непривычен, взглянул в окно на играющих рядом с Собором детей, будто не до конца осознавая, что видит всё это здесь и сейчас, а не из хрупких граней Башни. - Немыслимо, - прошептал он наконец и вновь взглянул на гаруспика – неверяще, чуть нахмурившись. Бурах не смог бы выразиться лучше. Крупицы благоразумия удерживали его от того, чтобы не заключить очнувшегося доктора в объятия – не стоило так рисковать его неустойчивым состоянием. Только вот у доктора на это было своё мнение. Данковский слабо обхватил бледными руками лицо старшины и, словно то его последняя возможность, резким поцелуем впился в его губы. Почти больно, странно горчило твирью и кровью, чувствовалось непривычным теплом и знакомым сомнением – что исчезнет миражом больного, умирающего сознания. В Данииле ещё только-только вновь забилась жизнь, но вот руки соскользнули на шею и с неожиданной силой сжали ворот, притягивая Артемия ближе. Выходило слишком грубо, как если бы не мог себя контролировать, и гаруспик взял его ладони в свои, мягко отвёл их. - Успеется, ойнон, - сказал он с доброй усмешкой и осторожно надавил на плечо бакалавра, заставив того вновь лечь, - отдыхай. - Думаю, нескольких лет мне должно было быть достаточно, Бурах, - он всё же не противился, лишь вытянул затекшие руки и вновь взглянул на Артемия, - но, всё же, я благодарен за такую заботу. - Всегда пожалуйста. Язвит. Но не лжёт. Через какое-то время, когда слухи о неожиданном возвращении столичного учёного ещё не успели утихнуть, а состояние Данковского понемногу улучшалось, бакалавр пришёл к мосту, что раньше вёл к Многограннику. И он даже не сомневался, что когда Бурах не обнаружил бакалавра в Омуте, то сразу же направился сюда. - Странно, да? – вместо приветствия произнёс старшина, - видеть лишь степь по ту сторону реки. Слишком тихо. - Я не говорил раньше об этом, - Даниил поправил плащ, не сводя глаз с противоположного берега, - но сейчас это кажется наиболее удачным моментом – я не знаю, что будет дальше. Честно, я даже не уверен, что могу расставить для себя какие-либо приоритеты и продолжить… Жить, как ни в чём не бывало. Он оглядывается на город, где в этот ранний час уже можно увидеть редких горожан. Чьи жизни продолжали размеренно течь. Не делясь на «до» и «после». - Как много времени мне понадобится, чтобы вновь привыкнуть к этому весьма стабильному образу жизни, мне неизвестно. Это будет…. Не так просто. Возможно когда-нибудь, когда люди перестанут пытаться переиначивать все, что им известно, под свой собственный хрупкий внутренний мирок, он сможет разобраться в произошедшем. Возможно, когда-нибудь он даже сможет найти этому логичное объяснение — когда сможет вновь принимать мирские законы, что успели испариться в простых и грозных доктринах Башни. Когда вспомнит, как раньше жилось. - Зря переживаешь, Данковский. Может, и ни к чему пытаться ухватиться за что-то забытое. Жизнь продолжается, и можно создать что-то новое. - Как всё у тебя просто, Артемий. И он совершенно не собирается возражать. Не спеша идти по городу рука об руку с Бурахом кажется куда более разумным, чем продолжать угнетать себя тревожными мыслями. Данковский неуверенно улыбнулся гаруспику. - Пожалуй, стоит воспользоваться твоим советом. Как показывает опыт, обманывать меня в твои планы не входит. Это весьма радует. Рука старшины опустилась на плечо бакалавра –жест, вселяющий чувство тепла и надежды. Данковский благодарен ему за это, и за многое другое, и благодарность эту нельзя выразить словами. И он постепенно привыкнет к этому чувству. Теперь, когда у него есть время.